Жанр: Драма
Возвращение каина (сердцевина)
...ли вдвоем и
Безручкиным, а вернее, возили на грузовом лифте.
- Все по-честному, - заявил Николай Николаевич. - Чтоб разговоров не было. Видал
хоромы? Пять миллионов отдал!.. Но запакостит ведь через полгода.
Суммы выше пятидесяти тысяч Аристарху Павловичу казались уже относительными и
нереальными - что миллион, что пять - все одно не представить. Фермерское хозяйство -
десяток свиней, никак не могли дать такого дохода, как, впрочем, и пустые бутылки, которые
Николай Николаевич продолжал возить. Аристарх Павлович не любил смотреть в чужой
огород, считал постыдным заглядывать в карманы соседа, но в душе зарождалась обида на
несправедливость. Николай Николаевич, работая на мусоровозе, ворочал миллионами, а
старший Ерашов, прослужив двадцать лет в армии, дважды раненный и навоевавшийся,
наскребал деньги на свадьбу брату, и если бы не бабушка Полина, отдавшая золотые десятки,
приготовленные на смерть, неизвестно, как бы они выкручивались. И природа этой
несправедливости была вовсе не в личных качествах, не в предприимчивости и
разворотливости, а существовала как бы сама по себе. Хочешь жить богато, хочешь чего-то
достигнуть - ройся в отбросах, делай грязную, черную работу, торгуй, выгадывай, а если
хочешь остаться благородным и чистым - оставайся бедный, перебивайся кое-как:
благородство - не товар и ничем не оплачивается. Оно вообще никому не нужно, за
исключением тебя самого. Если бы Аристарх Павлович не знал Безручкина раньше, то
принимал бы его за делового человека и никаких бы вопросов не возникало. Да вся беда в том,
что последние пятнадцать лет он был весь на глазах. Когда Николай Николаевич появился в
доме, он был, по сути, никем. После смерти его брата, человека порядочного и достойного, на
Николая Николаевича свалилось счастье в виде квартиры и всей домашней утвари, которую он
вынес и пропил за несколько месяцев. До этого он был бомжем, скитался по вокзалам, ночевал
в теплотрассах, и тут, оказавшись единственным наследником, от радости сильно загулял и в
результате угодил в лечебно-трудовой профилакторий. Жильцы дома хоть и пострадали от его
гулянок, но как-то не ощутили всю их силу. Когда же он вернулся после лечения, да еще не
один, а с женой Галиной Семеновной, сухопарой, спившейся женщиной, вот тут-то узнали, что
такое новые соседи. Если Коля приходил навеселе и ничего с собой не приносил, то Галя брала
огромную медную сковородку на деревянной ручке, украденную в столовой, и била его по
голове. Коля уходил "в отруб", а Галя обыскивала его, находила деньги и бежала в магазин.
Очнувшийся Коля, обнаружив, что обворован и побит, со сковородой наготове поджидал свою
жену, и на сей раз все повторялось в обратном порядке. Соседи слышали эти удары "гонга" и
вначале пытались вмешиваться, вызывали "скорую", милицию, но с Безручкиными ничего уже
поделать не могли и отступались. Потом соседи просто стоически ждали, когда кто-нибудь из
них убьет другого: это было негуманно и бесчеловечно, однако другого выхода не
существовало. На жалобы власти не реагировали, поскольку сами ждали криминальной
развязки как избавления. Когда же Безручкины добывали денег больше, чем можно купить вина
на одного, то у них наступал мир. Они несколько дней пили на пару в полном согласии и,
бывало, приглашали гостей, точно таких же забулдыг. Если в мирной пьянке участвовало
больше женщин, то били там мужиков; если Коля наводил своих друзей, то били потом
женщин. Однажды после многочисленных ударов "гонга" Аристарх Павлович выскочил из
квартиры, чтобы остановить убийство, и увидел такую картину: протрезвевший Коля
выволакивал за ноги женщин и складывал их в ряд на парадном крыльце - не оставили вина на
опохмелку. И жену свою тоже оглушил сковородой и, выкинув на улицу, завалился спать.
Женщины скоро пришли в себя и с проклятьями расползлись кто куда. Несколько раз Аристарх
Павлович пробовал поговорить с Колей по-хорошему, и тот, трезвый, отчаянно клялся, что пить
не будет; пробовал и стращать, но от угроз Безручкин становился злобным и грозил спалить
дом. Дело в том, что Галя откуда-то вдруг привела своего сына шести лет - будто у матери
где-то жил. Сын Витя, несмотря на буйную жизнь матери, был нормальным мальчиком и во
время пьянок убегал к кому-либо из соседей и жил там. Чаще всего он обитал у бабушки
Полины, за которой в то время ухаживали жена Аристарха Павловича и
горбунья-библиотекарша. Витю кормили и поили месяцами, пока не обнаружили, что он ворует
у соседей вещи и носит матери на пропой. Витю воспитывали, убеждали, а то и по рукам били
- да все напрасно! Он воровал упорно и по-детски нагло. Когда же его ловили с поличным, он
плакал и говорил, что если об этом сообщат в милицию, то Галю лишат родительских прав, а
его отправят в детдом. Мать заставляла его воровать не только у соседей, но и в магазинах, куда
он заныривал за сигаретами, хлебом и даже вином. По имени Витю звали соседи, а так он
известен был под кличкой "Шило" - Безручкины иначе его и не звали. В десять лет Витя
попался в галантерейном магазине и все?таки был отправлен в школу для трудновоспитуемых
детей.
Апофеозом разгульной жизни Безручкиных стал случай, который потряс весь дом.
Однажды Коля вернулся с добычи пустой (в основном он собирал и сдавал бутылки) и застиг
Галю вусмерть пьяной, спящей на единственной железной койке. Трезвый Коля был злобный и
мстительный. Он сначала ахнул Галю сковородой по голове, потом облил ацетоном и поджег.
Галя пришла в себя и пылающим синим факелом вылетела на улицу. Прыгнуть в озеро у нее не
хватило ума, и она помчалась по Дендрарию, как огненная птица, и кричала при этом:
- Коля! Коленька!
На зов ее прибежал Коля с одеялом в руках. Галя же обезумела совсем и ринулась на
территорию Института вакцин и сывороток - тогда еще железобетонного забора не было. И
там, пометавшись, сунулась к стогам сена, видимо хотела спрятаться. Сено вспыхнуло - день
был летний, жаркий, и начался пожар. Коля же наконец догнал Галю, накрыл ее одеялом,
потушил горящую одежду и, завернув в одеяло, понес домой, как ребенка. Нес и целовал ее, и
она его целовала, и щебетали они, словно ласточки:
- Коля, Коленька...
- Галчонок ты мой, золотая моя...
Соседям же, казалось, что они и слов-то таких не знают...
После пожара Безручкиных начали таскать по судам и кое-как приговорили к году
исправительных работ - взять с них за причиненный ущерб было нечего. И насильно
заставили работать в спецавтохозяйстве, которое занималось очисткой помоек и сбором мусора.
К тому же, чтобы они отработали год и возместили урон, им обоим вшили какие-то ампулы
против пьянства. Выпьешь хоть двадцать граммов, и сразу труп...
Неизвестно все-таки, что их остановило. Безручкины сначала бросили пить и трезвые
лишь дрались нещадно и жестоко. Потом и драться перестали. Вначале соседи не верили и,
бывало, заходили проверить, живы ли. А они были живы и исправно ходили на работу целый
год, мешками приносили пустые бутылки, мыли их, сдавали и покупали еду. Еще через год их
было трудно узнать: они попросту отъелись и стали походить на людей. Галя пополнела и
помолодела, и тут выяснилось, что она - бывшая актриса, а не просто вокзальная шалава, а
Коля, между прочим, водитель первого класса. Правда, для соседей это преображение
обернулось иной стороной - возле дома кисли и воняли под солнцем чаны с пищевыми
отходами, от сарая, где помещались свиньи, летели тучи мух и бежали полчища крыс. Но уж
лучше так, чем как прежде. На Безручкиных начали жаловаться работники Дендрария,
поскольку выпущенные на подножный корм свиньи уничтожали молодые посадки, подрывали
корни в дубраве и норовили забраться в теплицу. Безручкиных мягко увещевали и даже не
штрафовали.
- Обидите - пить начнем! - заявлял Николай Николаевич. - Лучше не трогайте. А
начнем пить - тогда держитесь. Всем худо будет! Эту вашу теплицу с пальмами с землей
сровняем. И ничего нам не будет. Что с нас взять?
С какой-то свалки Безручкин притащил мятую-перемятую "Волгу" старого образца,
поставил ее рядом со своим сараем, обнес дощатым забором, потом накрыл крышу и через
полгода выехал оттуда на сияющей голубой машине с никелированным козлом на капоте.
Теперь они даже пешком не ходили, а проносились по аллеям Дендрария, распугивая
гуляющих. Кататься на "Волге" им пришлось недолго: освободившийся из закрытой школы
Шило пришел сначала жить к матери, да отказался возиться в свинарнике. Николай Николаевич
выставил его из дома, и тогда Шило сначала угнал машину и разбил ее вдребезги. Безручкин
притянул ее домой, поставил в гараж и, видимо, хотел сделать ремонт, да пасынок избавил его
от лишних хлопот - запалил и гараж, и свинарник. После пожара Безручкин подал в суд на
Шило, но за недоказанностью дело против него прекратили. Николай Николаевич рук не
опустил, отстроил свинарник побольше и купил "Жигули"...
А сейчас уже ездил на новеньком "форде", который стоил наверняка подороже, чем
квартира старику Слепневу.
После переселения старика Аристарх Павлович вернулся домой подавленным и хотел
высказать свои опасения Кириллу. Тот был захвачен предсвадебными делами и куда-то умчался
с раннего утра. В квартире же Слепнева уже начался ремонт, и рабочие выносили мусор:
захваченная территория готовилась к заселению. Видимо, напугался Безручкин приезда
старшего Ерашова и теперь никаких денег не пожалеет, чтобы перекупить весь второй этаж. Не
песни петь, не пить-гулять нужно было в эти сутки, пока Алексей здесь находился, - дело
делать! Да где там, сошлись и загусарили, а он, Аристарх Павлович, больше всех виноват...
И чтобы как-то поправить дело, он отыскал адрес Таисьи Васильевны - ее квартира была
следующей за слепневской, - отправился к горбунье-библиотекарше. На счастье, она
оказалась дома, причем болела и лежала в постели: к старости у нее начал развиваться
полиартрит. Сестра Таисьи Васильевны очень любила бабушку Полину и поэтому встретила
Аристарха Павловича с испугом - не случилось ли чего с ней?! А узнав, что все в порядке,
успокоилась и принялась поить чаем. Таисья Васильевна тоже с горем пополам выползла к
столу, и было ясно, что она подавлена болезнью и не в состоянии что-либо решать или
предпринимать. Всеми делами здесь, наверное, распоряжалась сестра. Аристарх Павлович
постеснялся петь и потому попросил бумаги и карандаш, написал, зачем приехал. Обе
женщины несколько смутились, переглянулись, и сестра призналась:
- Был у нас Николай Николаевич, был... И хорошие деньги предложил за квартиру Таси.
Недели три назад был.. А Тася болеет, к нотариусу ехать не может. Отложили пока...
- Отложили, - подтвердила Таисья Васильевна. - Но задаток взяли...
Аристарх Павлович чуть не выматерился...
- Что же делать? - загоревала сестра ее. - Наши лекарства, говорят, плохие,
американские покупаем и колем. А цена-то, цена...
- И жить нам нелегко, пенсии маленькие, - пожаловалась Таисья Васильевна. - Если б
раньше разговор был, так с Ерашовых бы задаток взяли... Что делать-то станем? Надо бы
помочь Полине Михайловне, если ее родне квартира нужнее.
- Поможет, - решила ее сестра. - Вернем задаток и откажем Безручкину. Ради Полины
Михайловны!
- Как же вернем, если двести тысяч уже потратили? - испугалась Таисья Васильевна. -
Где ж теперь возьмем?
На свой страх и риск Аристарх Павлович пообещал скоро привезти им двести тысяч, хотя
еще представления не имел, где взять такие деньги. На том и порешили. Аристарх Павлович
вернулся домой и только здесь сообразил, что надавал пустых обещаний: даже занять столько
денег не у кого! Значит, придется что-то срочно продать. Он стал было перебирать старинную
посуду в шкафу и сразу отказался от нее. К тому же вспомнил, что вазу уже продала
Оля-конюшица, и каждая вещь, изъятая из шкафа, казалась ему украденной. Оставалось
единственно - продать одно из трех ружей. Ружьями Аристарх Павлович, как всякий охотник
и хвастливый человек, очень дорожил. Был у него тройник "зауэр" - совершенно не
продажный, ибо имел нарезной ствол. Его кому попало не отдашь, только по особому
разрешению. И было две двустволки: одна совершенно новая вертикалка, подаренная к
двадцатипятилетнему юбилею его работы в лесничестве, другая - уже поношенная "тулка" с
прекрасным боем и самая привычная для руки и глаза. Одним словом, его повседневное
рабочее ружье, с которым он не расставался лет десять. Сколько глухарей с ним взял, сколько
зайцев и кабанов!
И выходило, что продавать-то придется именно его...
Не снимать же с подарочного ружья пластинку с надписью. Тем более в Охотобществе
Аристарха Павловича очень хорошо знали и сразу бы догадались, что он принес продавать. И
дали бы за него больше, чем двести тысяч, - все-таки не рядовое ружье, а штучного
изготовления, с гравировкой, с резьбой по цевью и шейке приклада.
Аристарх Павлович уложил "тулку" в чехол и, задавливая в себе чувства, отвез в
Охотобщество. Там на ружья была очередь, и покупатель нашелся сразу, в цене сошлись без
разговоров, и через пару дней можно было ехать и получать деньги. На обратном пути - дело
было под вечер - он заглянул в теплицу к женщинам и заметил, что Валентины Ильинишны
нет. Спросить же, где она, было неудобно, и потому Аристарх Павлович для порядка посидел
под пальмами и собрался уходить. И тут Наталья Ивановна, будто между прочим, но с точным
прицелом неожиданно сказала:
- А что наша Валечка-то в Москву поехала?
- Будто в управление вызвали, - ответили ей. - Отчет за полугодие.
- Это, значит, дня на два, - подытожила Наталья Ивановна и посмотрела на Аристарха
Павловича - дескать, все понял?
Они наверняка уж на сорок раз обсудили тут Аристарха Павловича с Валентиной
Ильинишной и теперь лишь делали вид, что ничего не замечают и ведут случайный разговор. И
то, что сказано ему было как бы ненароком, интеллигентно, показывало, что все женщины - в
сговоре и все-все понимают. Однако и эта поддержка не утешила Аристарха Павловича: день с
самого утра был печальный и неудачный...
К тому же Кирилл с Аннушкой опять не приехали ночевать.
Они весь день мотались по городу с надеждой обменять золотые десятки на деревянные
рубли. Находилось много желающих, и все давали полцены, считая, видимо, молодую пару
людьми несведущими и неискушенными. А им же в самом начале удалось узнать настоящую
цену монетам - в Москве давали по сто тысяч за штуку. И когда перекупщики стали
набавлять, Кирилл уже был согласен отдать, однако Аннушка решила однозначно:
- Едем в Москву!
Ко всему прочему, она почувствовала опасность: будто за ними начал таскаться какой-то
тип со складным зонтиком. Кирилл же с утра специально обрядился в камуфляж -
зелено-пятнистую форму, которая придавала ему вид бывалого, тертого десантника. Танкистам
такая форма не полагалась, но кто разберет, кому какая форма сейчас полагается. Что по уставу,
а что нет?
И в электричке Аннушке все чудилось, что за ними следят, и они дважды переходили в
другой вагон. Наверное, человеку, имеющему в кармане золото, всегда кажется погоня, тайное
преследование и прочие страсти. В третий раз переходить Кирилл отказался и дурачась
изобразил дегенеративно-циничную рожу убийцы. Это так развеселило Аннушку, что она
забыла о слежке: в женихе пропадал актер! И так до самой Москвы Кирилл корчил рожи, если
кто-то новый входил в вагон либо начинал пялиться на лейтенанта с девушкой: камуфляж не
скрывал его, а, наоборот, притягивал внимание. Всякий раз Аннушка закатывалась от смеха,
уткнувшись ему в плечо; он же стоически выдерживал и кривился еще, будто от
неудовольствия.
Таким образом он защищал не золото, а ее, Аннушку, свою невесту, ибо ему-то чудилось,
что все мужчины не сводят с нее глаз...
В Москву они добрались вечером, и на вокзале Кирилл предложил поехать на ночлег к
своему однокурснику: ему очень хотелось показать Аннушку - вот бы челюсть отпала! "Где
ты нашел ее?!" - "Места надо знать! Такие в столицах не живут!" Аннушка же решительно
повлекла его за собой в метро. Ориентировалась она словно москвичка - пересели, где нужно,
и вышли точно, куда хотели - на Кутузовский проспект. Там, в подъезде огромного
сталинского дома, она предупредила:
- Только ничему не удивляйся.
- Авантюра продолжается!
Аннушка позвонила в какую-то квартиру. Дверь открыла моложавая, красивая женщина и
сказала просто, словно они выходили на улицу погулять:
- Входи, Аня...
- Это - мой жених! - объявила Аннушка. - Кирилл Ерашов.
- Честь имею! - козырнул Кирилл.
- А это - моя мама, - представила Аннушка. - То есть твоя будущая теща!
- Очень приятно! - сказал Кирилл и скорчил физиономию убийцы. Но юмор тещей не
был понят. Она поджала губки и пошла по коридору.
- Проходите...
- Мама, мы к тебе с ночевкой, - объявила Аннушка.
- Хорошо, - на ходу обронила она. - Баранова не будет дома...
- Кто такой Баранов? - шепотом спросил Кирилл.
- Мамин муж, - так же ответила Аннушка и уже громко добавила: - У нас свадьба
ровно через месяц.
- Как жаль, - без сожаления проронила теща. - Мы уже будем в Ялте. Очень жаль.
Она усадила гостей на просторной кухне и принялась готовить кофе. Кухня, вернее, стены
ее пестрели от множества разнообразной металлической посуды, кухонных агрегатов, коробок
и банок. Обстановка при этом выглядела аккуратной и очень современной. И сама хозяйка,
наряженная модно и со вкусом, удачно вписывалась в эту атмосферу, словно в рекламном
ролике.
- Жаль, жаль, - еще раз повторила теща, дожидаясь, когда вскипит кофе. - У нас
билеты...
"А мне совсем не жаль, - вдруг подумал Кирилл. - Ну и езжайте в свою Ялту!"
- Мы познакомились с Кириллом на улице, - призналась Аннушка. - Но это судьба,
мама. Это счастливая встреча!
- Я рада, - сказала теща и разлила кофе по маленьким чашечкам. - Очень рада.
Кирилл неожиданно для себя увидел, что эта женщина невероятно уставшая. И хотя она
двигалась свободно, но, кажется, в самом деле валится с ног: утомленность и тяжесть
проступали в глазах, в сказанных словах и движениях.
- Представляешь, мама, Кирилл - из рода Ерашовых, - сообщила Аннушка. -
Помнишь, я тебе рассказывала?.. И вот, встретила Кирилла...
- Кто это - Ерашовы? - меланхолично спросила теща. - Не помню...
- Мама, ну я же говорила тебе о могиле Варвары Николаевны Ерашовой, помнишь?
- О могиле?!
- Да!
Теща делала вид, что вспоминает, а возможно, и в самом деле вспоминала, да из-за
усталости казалась рассеянной и забывчивой. Аннушке стало неловко, и она перевела разговор
на другое:
- Мама, а я квартиру купила. Вернее, комнату в двухкомнатной квартире.
- Очень хорошо, поздравляю, - чуть оживилась теща. - Жилье для вас сейчас -
необходимо. Вы сможете уединиться, чтобы принадлежать друг другу.
- Нет, мамочка, - возразила Аннушка. - Мы станем жить у Кирилла в доме. У него
такой дом! В Дендрарии. И озеро под окном. Это родовой дом Ерашовых. Целое поместье!
Средневековый замок!
- Замечательно! - Теща чуть приподняла веки и взглянула на Кирилла - зрачки ее
были огромные, отчего глаза показались черными.
- Мы приехали, чтобы сделать одно дело, - пояснила Аннушка. - Нам на свадьбу
нужны деньги...
- Очень жаль, но сейчас у меня нет денег, - сказала теща.
- Ну что ты, мама! У нас есть! - нарочито весело отозвалась Аннушка. - Бабушка
Кирилла дала нам целое состояние - вот!
Она положила на стол платочек с монетами и развязала его. Теща посмотрела и пожала
плечами:
- Это золото?
- Золотые царские десятки. Их нужно продать за миллион.
- Не знаю, Баранова нет, - оживление ее угасло. - А я в золоте совсем не
разбираюсь... Хотя минуту...
Она переставила телефон с полочки на стол и набрала номер. И пока ждала ответа,
сосредоточенно рассматривала свои изящные ногти на тонких пальчиках.
- Юля, позови, пожалуйста, маму, - сказала она в трубку, и потом продолжила: -
Маша, мне принесли монеты...
- Золотые десятки, - подсказала Аннушка, - Царской чеканки.
- Золотые десятки царской чеканки, - повторила она и стала что-то выслушивать. -
Что? Стоят ли они на ребре? Не знаю...
- Стоят! - сказала Аннушка и поставила монету на ребро, охраняя ладонями, чтобы не
укатилась.
- Стоят, - повторила теща в трубку. - А получить хотят миллион...
- За десять монет...
- За десять монет, - теща послушала еще и положила трубку. - В Столешниковом есть
магазин, коммерческий, "Вита". Утром спросите Машу, черненькая такая евреечка, на артистку
Ахеджакову похожа... Она купит.
- Как все просто, - почему-то грустно проронила Аннушка.
- Да, все просто, - подтвердила теща. - Еще кофе?
И она еще раз подняла взгляд на Кирилла. А ему захотелось скорчить ей рожу убийцы,
чтобы хоть как-нибудь вывести ее из этого меланхолично-утомленного состояния. Однако он
отвел глаза и ощутил, как жар непонятного стыда ползет от горла к ушам и щекам: он будто
нечаянно заглянул в комнату, где совершалось то, что скрывается от всякого постороннего, от
всякого третьего. Он вдруг осознал природу усталости этой женщины, увидел в ее глазах не
утомление, а женскую истому, тоску по мужчине, причем не скрываемую и раньше не понятую.
И он устыдился, что увидел ее.
- Я постелю вам в зале, - сказала она и медленно удалилась.
- Мам, постой! - Аннушка убежала за ней, и Кирилл, оставшись один, выпил залпом
чашку остывшего кофе и закурил. Бабушка Полина в прошлую ночь оставила Аннушку у себя в
комнате, и это означало, что она останется там до свадьбы, под зорким оком целомудрия.
И теперь ее мать - эта странная и малопонятная женщина, способная коротким взглядом
обратить в стыд, вогнать в смушение, вызвав неуместные и неестественные чувства, - готовит
им постель! Он хотел этого и одновременно отвергал; он стремился к близости и всячески
оттягивал ее, откладывал, как самый прекрасный миг жизни, тем самым продляя чувство
предощущения. Одна мысль уже волновала его, горячило дыхание и кружила голову, и этого
пока хватало с лихвой, чтобы испытывать счастье. Тем более он не желал, чтобы все
свершилось здесь, в этом доме и именно сейчас. Но неведомая и таинственная сила, подобная
томящемуся взгляду ее матери, гипнотически овладевала сознанием, и искусительный голос
кружился, обволакивал слух.
- Я... постелю... вам... в зале...
В первый день, когда Кирилл ночевал в комнате Аннушки, а она всю ночь заучивала
молитвы, ничего подобного не было. Напротив, он ощущал спокойствие и облегчение, что тот
ее порок, замеченный у старика художника в мастерской, оказался выдумкой, наваждением, а
ее желание позировать обнаженной находило оправдание в редкой красоте тела, его пластике и
гармонии. Кирилл прикурил одну сигарету от другой - пальцы подрагивали и потели ладони.
На кухню заглянула Аннушка:
- Пойдем, я тебе покажу ванную.
Он измял, изломал сигарету в пепельнице и, качнувшись, встал. В ванной умылся
холодной водой, посмотрелся в зеркало, изобразил рожу садиста-убийцы, но сам себе показался
не смешным, а страшным. Аннушка отвела его в залу, уложила на диван и сказала:
- Спи, милый, и ни о чем не думай. А мы с мамой посекретничаем.
И он как-то облегченно и сразу уснул.
Проснувшись же утром, он мгновенно все вспомнил и увидел возле своего плеча спящую
Аннушку. И не испытал ни бешеных приливов страсти, ни жгущей жажды близости; стало
просто хорошо от сознания собственной силы воли и самообладания, что она может вот так
доверчиво и спокойно спать рядом, прикасаясь к нему обнаженным телом. За окном светило
солнце, и непорочное утро будто святой водой освящало, окропляло каждый уголок этого
порочного дома.
Беготня по Москве началась еще в тещиной квартире - они проспали и теперь
опаздывали повсюду. Скупщица золота нервничала, и монеты в ее руках, настоящие,
сверхточной царской чеканки, единственные в мире, способные стоять на ребре при его
мизерной толщине, не стояли и валились. Кириллу самому пришлось их выставлять - так
проверялась подлинность монет. После шумного, визгливого ее неудовольствия она взялась
пересчитывать деньги, но и деревянные рубли не слушались ее рук, смешивались, спутывались,
рассыпались. Тут же, в магазине, она наконец обменяла мелкие купюры на крупные, и Кирилл,
распихав их по многочисленным карманам камуфляжа, взял Аннушку за руку и вывел на улицу.
- Представляешь, мы - миллионеры! - сказал он. - Не дурное ощущение? Что бы
такое сотворить помимо свадебных расходов?
- Знаю что. За мной! - скомандовала Аннушка. Они носились по магазинам, попадая то
в перерыв, то под санитарный час или вовсе подныривая под руки служащих, неизвестно по
каким причинам закрывающих входные двери. Они долго не могли отыскать то, что хотела
Аннушка, и обнаружили это лишь на Арбате, прошаркивая его ногами в ожидании очередного
перерыва. Инвалидная ручная коляска была совсем новенькая, с запаянным в целлофан
сиденьем и стоила не очень дорого - всего двести пятьдесят тысяч.
- Берем! - крикнула Аннушка и, чтобы не перехватили, плюхнулась в коляску.
- Берите, берите, - сказала пожилая женщина и вдруг заплакала. - Может, вам
послужит... Моему сыночку вот не послужила, и поездить не успел...
У Кирилла отчего-то затряслись руки, когда он стал отсчитывать деньги: за коляской
стояла чья-то смерть...
- Нам она бесплатно досталась, - продолжала женщина. - Как гуманитарная
помощь... Но я вынуждена продавать. И уступлю за двести.
Ее, похоже, смущал камуфляж Кирилла: она не сводила глаз - жалость и любовь
светились сквозь слезы. Хотя было видно, что он молод, с руками и ногами, а пороха и не
нюхал...
Удачная покупка на Арбате омрачилась чужим горем, но ненадолго: человеческая теснота
и суета словно стерли эту тяжелую пыль с коляски, растащили ее по городу, и скоро Аннушка,
не страдая комплексами, села в уютное кресло.
- В метро!
И он покатил ее сквозь сутолоку улиц, переходов, и с одержимыми прохожими творилось
невероятное - они расступались, давали дорогу, извинялись, если ненароком толкали коляску
или совали ноги под колеса. Мнимая инвалидность делала Аннушку еще прекраснее, и это
было так заметно, так ярко поражало глаз и вооб
...Закладка в соц.сетях
