Жанр: Драма
Возвращение каина (сердцевина)
...ражение, что даже прозревал вечно слепой
московский прохожий. Им так понравилась игра, что и в метро они решили въехать на коляске
и хоть раз в жизни прокатиться бесплатно. Только на сей раз в кресло уселся Кирилл и, чтобы
не смущаться, не стыдиться этой мальчишеской забавы, изобразил на лице маску свирепого
выродка с тяжелой челюстью, низким лбом и раздутым носом.
- Только не расколись, - шептала ему Аннушка. - Засмеешься - убью!
И они въехали в вестибюль метро и прокатились по служебному входу бесплатно, однако
с ужасом приближались к эскалатору - как спускаться? Аннушке не удержать коляску на
ступенях! Но тут подвернулся мужчина, ловко схватил за подлокотники и удерживал коляску,
пока не спустились на станцию.
- Спасибо, - грубо прохрипел Кирилл, входя в роль.
Им помогали въезжать и выезжать из вагона, потом подниматься по эскалатору, спускать
коляску по ступеням на привокзальной площади. И уже давно было пора остановить эту игру,
но как теперь встать и идти ногами, когда так много народа видело "инвалида" в камуфляже, а
на каждом шагу возле коляски оказывались желающие помочь хрупкой женщине, везущей
раненого мужа. А если еще и в электричку въехать, так до дома не встанешь!
- Что делать? - спрашивала шепотом Аннушка. - Я уже устала! Ты же тяжелый!
- Мы забыли, что слишком приметные! - шептал он, помогая руками крутить колеса. -
Я встану и пойду! И наплевать! Пусть думают!
- Ты что? Стыдно! Люди видят!
Игра превращалась в муку, а до перрона оставалось сто метров!
- Давай постоим, - предложил он. - Перестанут обращать внимание - я тихо встану.
Они остановились и сразу поняли, что зря: если раньше люди провожали взглядами, то
теперь ожидающие поездов попросту останавливались и таращились. Молодой офицер-инвалид
и красавица жена! Это ли не примета времени и его трагедия?!
- Стоять нельзя! - Аннушка покатила его дальше, но не на перрон, где все видно, как на
эстраде, а в толчею, к коммерческим палаткам.
В толчее Кирилл неожиданно вскочил и пошел ногами, И никто на "выздоровление" не
обратил внимания...
Всю обратную дорогу было не смешно.
А им хотелось веселья и радости, и потому так быстро забывались досадные случаи,
неудачи и даже игры с огнем. Коляску до утра они спрятали у Аристарха Павловича, который
тоже жаждал веселья и от радости перецеловал молодых, а от потрясения их прозорливой
добротой долго им пел дифирамбы.
Утром же, после пробежки по звенящему птичьему лесу, после купания с жеребчиком,
они торжественно вкатили коляску в комнату бабушки Полины. Она посмотрела на это
никелированное чудо, на свою давнюю, но несбыточную мечту и строго спросила:
- Я вам на что деньги давала? А вы на что тратите?
- Мы продали монеты с большой выгодой, - деловито и по-мужски объяснил
Кирилл. - В два раза дороже. И все сосчитали. На свадьбу восемьсот тысяч - за глаза!
- Такого подарка принять не могу! - заявила непокорная бабушка Полина. - Подите и
продайте.
Она строжилась, а ей было несказанно приятно, что о ней, старухе, судя по возрасту,
должной выживать из ума, заботились и стремились сделать хорошо. И привезли ей из Москвы
не пустячный подарок, не старушечий платочек и даже не серебряное колечко. На улице она
стала бывать, как только объявился старший Ерашов, но один-два раза в месяц, а то и в лето. Да
и того бы хватило, если бы в короткие прогулки она не сидела в кресле у двери дома, но смогла
бы посмотреть парк, прокатившись по аллеям, подремать в беседке у купальни или просто
посидеть у самого озера и подышать воздухом, несомым из далекого соснового бора. И теперь
все это возможно! Взглянуть бы еще разок на все заповедные и памятные места вокруг
усадьбы, на все те деревья и уголки парка, с которыми она давно простилась, лежа в голодных
полуобмороках многолетнего заточения.
- За то, что думали обо мне, - благодарю вас, - не сдавалась бабушка Полина. - Но
мне жить и так приятно, и так столько радостного перед смертью повидала. Коляска мне и ни к
чему!
Положение спас Аристарх Павлович. Он хорошо знал нрав бабушки Полины еще с тех
пор, когда Безручкин морил ее голодом, а она, желая умереть, отказывалась принимать пищу от
соседей.
- Хорошо, не ешь, - говорили ей тогда. - Но выпей ложку куриного бульона. Одну-то
ложку!
И она соглашалась сначала на одну, потом на другую, третью, пятую ложку, и так снова
втягивалась в жизнь.
- Ладно, продадим карету! - пробасил Аристарх Павлович. - Но уж разок-то
прокатись! Ведь не каталась сроду! Уважь внучат-то, поди-ка, из Москвы везли!
- Ну, так и быть, - согласилась она. - Коли из Москвы везли, мучились...
- А я тебя промчу! - радовался Аристарх Павлович. - Или жеребчика запрячь?
- Жеребчика, - проворчала она. - Вам позволю только вынести меня и посадить. А
Аннушка пусть повезет.
И мало-помалу с того дня "карета" бабушки Полины, бывало, не закатывалась до
позднего вечера. Ей все больше хотелось успеть увидеть на этом свете: ласточек в вечернем
небе, предгрозовой ветер над сосновым бором на том берегу озера, восход солнца и закат,
Колокольный дуб, последний оставшийся в Дендрарии кипарис, молодые ливанские кедры,
какую-то безвестную черемуху за купальней, от которой уж и пень иструхлявел. У нее
оказалось вокруг столько интересов, что она напрочь забывала, кто ее везет и все время стоит за
спиной. Она уже не хотела просто сидеть и дышать воздухом; она требовала все время
передвигать ее, словно пыталась наверстать упущенное движение за долгие годы статичной
жизни.
Аристарх Павлович передал Таисье Васильевне вырученные за ружье деньги, чтобы она
смогла возвратить Безручкину задаток, и на какое-то время поуспокоился. Не только судьба
молодых и старых Ерашовых налаживалась и обретала плоть, но и его, Аристарха Павловича,
жизнь начинала обрастать какими-то реальными действиями и событиями, прежде бывшими
лишь в его фантазиях. Совершалось волшебство: все, что раньше он задумывал и чего желал,
таясь от жесткой действительности, принимало зримую форму, наполненную переживаниями и
чувствами, часто такими неожиданными и необычными, что и вообразить невозможно. Если он
и раньше любил жить, то теперь любил свою жизнь втройне, ибо все, что происходило
хорошего вокруг, доставляло ему радость и ощущение праздничности даже в самый обыденный
день. И если он раньше многое прощал людям, в том числе и подлость, то теперь и прощать ему
хотелось втройне. День-другой покипела обида на Безручкина и улеглась. Слушая стук над
головой ремонтируемой квартиры - бывшей слепневской, - он уж сожалел, что не сказал
Николаю Николаевичу, где взять мореного дуба. И сейчас немного переживал по этому поводу
и "дозревал", чтобы зайти к нему покаяться, и пусть ныряет в озеро за настоящим материалом.
Это было полное и неосознанное подчинение одному простому, даже примитивному
закону, по которому живет вся живая и неживая природа - закону восполнения добра, когда
даже самая малая растраченная его частица немедленно возвращается назад, но уже утроенная.
Принял "ненужный" подарок - жеребенка - получил коня, обменял квартиру - нашел клад,
приветил незнакомого офицера - оказался в его семье. И этому не должно было быть конца, во
что Аристарх Павлович свято верил. Не потеряй он дар речи - до сих пор ходил бы в теплицу,
поматюгивался бы, балагурил и никогда бы не запел, и не свершилось бы чуда - не
протянулась бы эта тонкая и таинственная нить, связавшая его с Валентиной Ильинишной.
Да как же ее не любить - жизнь, в которой всякое движение души никогда не пропадает
зря?
На следующий же день после возвращения из Москвы Валентина Ильинишна пришла к
Аристарху Павловичу средь бела дня, у всех на глазах и без подруг, без "прикрытия". Она была
какая-то ясная и взволнованная одновременно, потому что таила в себе переполнявшую душу
радость, и таила лишь потому, что хотела сделать ему сюрприз, удивить его приятной
неожиданностью.
- Нам с тобой нужно съездить в Москву, - сообщила она. - Всего на один день.
- Зачем? - любуясь ею, пропел Аристарх Павлович. - Хотя, прости... Я готов! Сегодня
уезжаем?
- Нет, завтра, - улыбаясь, сказала Валентина Ильинишна. - На первой электричке. А
вечером вернемся... Только, пожалуйста, не ешь ничего сладкого и соленого.
Последними словами Аристарх Павлович был окончательно введен заблуждение, но не
хотел его разрушать. Не то что сладкого и соленого - вообще ничего не ел, не пил, ожидая
утра. Известие, что Валентина Ильинишна пригласила его в Москву, обратило Аннушку и
Кирилла в восторг. Аннушка сразу же начала подбирать костюм, в котором следует ехать, и
ничего подходящего в гардеробе Аристарха Павловича не отыскала. Был один приличный, но
шерстяной, черный и для лета не уместный.
- Кирилл! Показывай, что у тебя в чемодане! - приказала она. - Вы по комплекции
примерно одинаковые.
Кирилл с готовностью вытряхнул свой до сих пор не разобранный чемодан, и Аннушка
сразу выхватила светлый летний костюм, кстати, имевшийся у Кирилла на все случаи жизни и
времена года. Аристарха Павловича обрядили, причесали и подвели к зеркалу.
- Вы неотразимый мужчина, Аристарх Павлович! - заявила Аннушка. - Поверьте
моему вкусу!
Неотразимого Аристарх Павлович не заметил, но видом своим удовлетворился: Валентине
Ильинишне хоть не стыдно будет рядом идти. Эх, если бы отпустить небольшую, аккуратную
бороду! А она росла еще пока русая и лишь слегка была подбита сединой.
- Отпущу бороду! - пропел он. - Утром бреюсь в последний раз!
- Если бы еще бороду! - мечтательно протянула Аннушка.
- Палыч! Нам придется стреляться, - сказал Кирилл. - Ты нагло уводишь у меня
невесту. Я не знал, что ты такой перехватчик.
- Дуэлянт несчастный! - отмахнулась Аннушка и прислонилась к плечу Аристарха
Павловича. - Аристарх Павлович влюблен. Правда же, Аристарх Павлович?
Он ничего не ответил, а подхватил Аннушку и посадил себе на плечо, как внучку. Она же
раскинула руки, отбросила голову назад и закрыла глаза. Аристарх Павлович покружил ее и
бросил на руки Кириллу.
- Тиимать! - сказал Кирилл и засмеялся. - Ты же правда влюблен, Палыч! А я как-то и
не заметил...
- Валентина Ильинишна - счастливейшая из женщин! - произнесла Аннушка.
- А ты?! - вскинулся Кирилл. - У тебя жених - самый блистательный офицер
Российской Армии! Через пять лет - полковник! Еще через три - молодой генерал! Весь
увитый дубовыми листьями! В лампасах - а?!
- Дубовые листья - это я понимаю, - заворковала Аннушка. - Но зачем генералам
лампасы? Чтобы и по штанам было видно - генерал?
- Нет, - серьезно ответил тот. - Лампасы исключительно для похоронных почестей.
- Похоронных?!
- Да! После артобстрела или коврового бомбометания по лампасам можно определить,
где был генерал, а где, скажем, младший офицеришка.
Чтобы не мешать им, Аристарх Павлович удалился в ванную. И тут неожиданно ощутил
тревогу за них - беспричинную, необъяснимую и подобную той, что испытывал, когда его
дочки начинали ходить. Пока ползали - не боялся, а встали на ножки, и сразу показались
такими беззащитными, уязвимыми... Аристарх Павлович в церковь не ходил и совсем не умел
молиться, но сейчас, охваченный этой тревогой, внезапно для себя подумал и произнес:
- Господи, помоги им прожить!
И даже не заметил того, что не пропел эту фразу, а просто сказал.
Утром они встретились с Валентиной Ильинишной на перроне, сели в электричку и
поехали. Народу было немного, и места достались у окна. Всю дорогу они молчали и лишь
переглядывались, изредка касались руки друг друга, и всего этого было достаточно. Валентина
Ильинишна даже немного вздремнула у его плеча, и была причина приобнять ее и несколько
минут охранять сон. Потом она встряхнулась и еще минутку оставалась у плеча, пока не
отвлеклась чем-то за окном: там был широкий росный луг, пропадающий в тумане. И еще
несколько раз, когда электричка влетала на гремящие мосты, Валентина Ильинишна прядала и
прижималась к нему, словно искала защиты от неумолимой стальной пилы, мелькающей за
стеклом.
Ближе к Москве туман наконец-таки оторвался от земли, приподнялся, и в этот узкий
просвет ударило встающее солнце. Было полное ощущение, что они летят на самолете между
облаков, кажется, и колеса перестали стучать на стыках. Картина была не земная, но и не
небесная: Аристарху Павловичу таким представлялся хаос до сотворения мира. Там мелькнет
плавающее в воздухе дерево, или куст, или деревянный домишко; там - кусок неба,
покривившаяся опора электросети, человек с косой, корова на веревке, озерцо воды в
пространстве, словно капля ртути. Все это было пронизано горизонтальными лучами света, и
все это проносилось мимо с огромной скоростью, появляясь из бесконечности и исчезая в ней.
И лишь они вдвоем уже были созданы и лишены хаотического существования.
В дороге, а потом и на московских улицах Аристарх Павлович забывал, зачем они сюда
приехали и что его ожидает некий загадочный сюрприз; ему было просто хорошо сидеть с ней
рядом в электричке, идти под руку, и никто им не мешал, не заступал пути, не наталкивался, не
цеплялся сумками за ноги. Не созданный еще мир не существовал, и Хаос не мог быть помехой
движению в пространстве торжествующей, радостной души.
Было еще рановато, и потому от вокзала они долго шли пешком и лишь немного потом
подъехали на троллейбусе. Возле Большого театра они сели в сквере на скамеечку и стали
ждать. Валентина Ильинишна, привыкнув держать его под руку, и сидя не выпускала теперь его
руки, замкнув на ней свои тонкие пальцы. Аристарх Павлович подумал, что они пойдут на
спектакль, и совершенно не придавал тому значения, есть ли сейчас спектакли в театре, могут
ли быть они утром и какие. Ему лишь хотелось, чтобы вот это состояние души, вот эти чувства,
что в мире существуют только они с Валентиной Ильинишной, никогда не исчезали либо
длились как можно дольше. Ему совсем не хотелось говорить, но если бы она спросила его -
он бы заговорил, запел бы очень просто. Если раньше, прежде чем пропеть какую-то фразу, он
мысленно должен был сочинить ее, расставить слова так, чтобы их легко было спеть - то есть
уложить в определенный ритм, - сейчас бы, казалось ему, он бы сразу запел стихами, без
всякого напряжения ума. Но сейчас и этого не требовалось, ибо все было понятно без слов в их
первозданном образе.
Валентина Ильинишна заметила какого-то человека, наискосок идущего к театру,
взволновалась и сказала одними губами:
- Нам пора!
Человек этот вежливо улыбнулся им, поздоровался кивками и повлек за собой к дверям
служебного входа. У него было очень простоватое мужицкое лицо, и одет он был обыденно, так
что Аристарх Павлович наверняка выглядел рядом с ним барином. Однако перед этим
человеком вахтерша вскочила, раскланялась и с готовностью подала ключ, и все другие, кто
встречался в коридорах, тоже раскланивались, а он лишь вежливо кивал. Они пришли в
небольшой зальчик с высокими окнами, зеркалами и какими-то поручнями вдоль стен. Человек
на минуту удалился, и Аристарх Павлович, озираясь и как бы возвращаясь в реальный мир,
тихо пропел:
- Что мы станем делать? Зачем пришли сюда?
Валентина Ильинишна отчего-то сильно волновалась и от этого была нежной, ласковой и
беззащитной.
- Это Веденников, - сказала она. - Известный оперный певец... Поговори с ним.
Аристарх Павлович готов был говорить с кем угодно и о чем угодно, если она просила. Но
как же разговаривать с оперным певцом при его речевом недостатке? Ведь это же петь
придется! А он еще смеяться станет или подумает Бог весть что. Скажет, ты что,
передразниваешь меня? В опере-то не говорят, а поют!
- Неловко мне, - смутился Аристарх Павлович, чувствуя, как загорячело в горле. - Я
не смогу... Мне стыдно перед ним! Уйдем...
Он не успел допеть, потому что вошел Веденников, и Аристарх Павлович ощутил
неприятную, раздражающую его потливость своих ладоней. Он знал странность своего
характера: если оказывался в глупом положении, то начинал беситься. Откуда-то красной
волной накатывался гнев, деревянил мышцы, тормозил легкость мысли, и чтобы избавиться от
такого состояния, преодолеть гнетущее яростное оцепенение, он либо уходил, либо неожиданно
для себя взрывался... А поскольку мысль была скована, то с языка срывался лишь крутой и
гневный мат. По крайней мере, так было до болезни...
И если бы не Валентина Ильинишна, взволнованная и беззащитная, он бы уже сорвался,
взбуянил бы, поскольку не терпел своего глупого состояния.
- Аристарх Павлович, давайте сначала немного поговорим, - добродушно предложил
Веденников. - Знаете, я бывал в ваших местах, правда, очень давно, с филармоническим
концертом. И вот все о вашем городе забыл, даже название вылетело... Но помню Колокольный
дуб! Он же в вашем Дендрарии, да?
Аристарх Павлович попытался ответить, пропеть хотя бы "да", и звук горлом потянул, но
голос вдруг заклинило, язык замкнулся. Открывшийся дар пения, как проран в облачном небе,
сквозь который врывалось солнце, неожиданно затянулся, и свет померк.
- И всю его историю помнил, - продолжал между тем Веденников. - Как его рубили,
как в бетон заковывали... Полжизни эту историю рассказываю, как легенду, и ни разу в голову
не пришло - жив ли этот Колокольный дуб? Цел ли?..
Теперь Аристарх Павлович даже и не пытался сказать - уже знал, что не получится.
Сидел, слушал и сдерживал хаос своих мыслей. Валентина Ильинишна, не отпуская его руки,
смотрела ему в лицо, и ее взволнованность медленно обращалась в испуг...
- А жив, оказывается! - Веденников рассмеялся. - Живет в бетоне!.. Мне Валентина
Ильинишна сказала, что они в этом году собираются снять этот башмак и освободить дуб... А я
подумал: что, если он погибнет теперь, без опоры? Ведь привык, что прикован к земле?.. Дунет
ветер, и нет Колокольного дуба...
Аристарх Павлович впервые слышал об этом и, на мгновение забывшись, машинально
спросил-пропел:
- Снимать бетон?..
- Да! - Радость мелькнула в глазах Валентины Ильинишны. - Мы уже разработали
проект и технику заказали - отбойные молотки, кран... Ты не замечал, вверху на бетон уже
идет наплыв древесины. Башмак душит основание ствола...
Она говорила и ждала ответа - Аристарх Павлович молчал...
- Риск, конечно, большой, - воспользовавшись паузой, сказал Веденников. - Так-то
хоть как памятник стоит... Да ведь живой он! Вот в чем дело! У человека-то - кости срастутся
- гипс снимают. И с него надо снять, обязательно. И посмотреть, заросла ли рана? Вы как
думаете, Аристарх Павлович? Вы же с лесом всю жизнь...
Аристарх Павлович инстинктивно сделал движение гортанью, но сказать не смог, развел
руками. Валентина Ильинишна была в смятении, мольба стояла в ее глазах...
И ему так стало жаль ее! Не гнев, как бывало, не буйство взорвало его, а волна любви и
жалости захлестнула душу и разум. Он должен был помочь ей осуществить тот тайный
замысел, с которым Валентина Ильинишна привела его сюда; он должен был спасти ее мечту!
И он хотел этого!
Но чем больше хотел, тем сильнее смыкались голосовые связки в пересохшем горле, и
предательский язык напрочь отказывался повиноваться. Ведь пел же, пел! И голос, поднимаясь
неизвестно откуда, вырастал столбом, бил и пульсировал, как фонтан, был живым и
управляемым в любой его ипостаси!
Аристарх Павлович даже не пробовал взломать эту корку, запечатавшую горло, ибо был
уверен - не получится.
- Вы знаете, я обязательно к вам приеду, - неожиданно заявил Веденников. - Только
обязательно дайте мне телеграмму, когда начнут ломать бетон... И хорошо бы на этот дуб
вновь повесить колокол. Пусть небольшой... Важен символ!.. Когда я пел "Князя Игоря", очень
часто вспоминал Колокольный дуб... Как-то сразу представляешь себе Русь того времени:
огромный дуб, на дубу - колокол звонит... И уже такой образ! Юноша под колоколом, веревка
в руках... И мощный звон по всей земле... Дон! Дон! Дон...
- Обязательно сообщим, - заверила Валентина Ильинишна. - Только дайте ваш адрес.
- Пожалуйста! - Он записал на бумажке и подал Аристарху Павловичу. - Буквально
два слова, я пойму... Пока же попробую поискать колокол. Дело трудное, церквей много
открывают... А вдруг и для дуба сыщется один колокол?
Веденников проводил их до служебного выхода, распрощался там, и они пошли по
взбаламученной и ревущей машинами Москве.
Их первозданный гармоничный мир разрушился внедрением какой-то чужеродной,
третьей силой, и они теперь растворились и пропали в Великом Хаосе. Их метало по каким-то
улицам, подземельям, прекрасным дворцам и жалким лачугам; мимо них и через них
проносился то скрежет, то чистый звон, то смех, то плач. И все это сплеталось, скручивалось в
некий прозрачный смерч, начальной точкой которого были они, а огромный, уходящий в
бесконечность раструб - весь остальной хаотический мир.
Возвращались они ближе к вечеру и снова молчали всю дорогу, только уже по другой
причине. Он видел вину в ее глазах и сам чувствовал вину перед ней. А мир за окном
электрички, напротив, был только что создан из хаоса и новенький, не пропыленный еще
космической пылью и не замаранный земной грязью сиял и искрился под ясным вечерним
небом. От него невозможно было оторвать взгляда...
И так же молча они сошли на перрон своего родного города и пошли пешком куда глаза
глядят. И ничего не было странного, что оказались в воротах Дендрария, потому что все их
пути вели только сюда.
И только тут Валентина Ильинишна сказала:
- Прости меня...
Аристарх Павлович обнял ее и прижал ее голову к груди. Она приласкалась к нему,
уткнулась лицом и замерла на секунду. Потом откинула голову и заговорила с отчаянием:
- Когда я услышала тебя! Когда услышала твой голос!.. Мне стало так обидно! Почему
тебя слышу только я? Тебя должны слышать все!.. Я глупая, правда?
Аристарх Павлович прикрыл ее рот ладонью. Она поцеловала ладонь и улыбнулась. А на
глаза набежали слезы.
Он взял ее за руку и повел в глубь Дендрария, без дорог, через темнеющую от вечерних
сумерек дубраву. Он уже не опасался, что у него не получится, и запел без подготовки, без
проверки, есть ли голос и есть ли этот чудесный дар - дар пения.
- День и ночь роняет сердце ласку, день и ночь кружится голова. День и ночь
взволнованною сказкой мне звучат твои слова...
Она засмеялась со слезами на глазах и, молитвенно сложив руки, прижала пальцы к губам
и подбородку. И будто кричала ему, смеясь и плача, - пой! Пой же, пой!
Он пел! И это было их объяснение в любви.
7
Предсвадебная суета кружила их так, что они теряли счет дням.
Нужно было сшить подвенечное платье, купить хорошие белые туфли, кольца, заказать
такси, послать приглашения гостям, а многим написать письма; наконец, самое хлопотное -
закупить продукты, да не все сразу, а те, что долежат, не испортившись, до свадьбы, найти
хорошего и недорогого вина, водки, шампанского. И как обычно в таких случаях бывает, вдруг
пропадает то, что было всегда, срываются примерки из-за болезни портнихи, а колец на
свадебную машину в таксопарке вообще нет - растащили на сувениры!
Многое было забыто в этих хлопотах, многое, что волновало когда-то, уходило в
небытие...
Но Аннушка, несмотря на бурные дни, вдруг спохватывалась и тянула Кирилла то на
кладбище, чтобы постоять среди цветущей сирени подле камня с изваянием прекрасного лика
Варвары Николаевны, то в церковь к лику Богородицы. Или могла неожиданно заявить, что
сегодня у нее выходной от суеты и она целый день будет катать по Дендрарию бабушку Полину
и слушать ее бесконечные рассказы.
Точно так же она спохватилась, что пропустила уже несколько сеансов у художника и
обязана немедленно явиться к нему.
И словно ледяной водой обдала Кирилла: ему казалось, что страшный старик давно ею
забыт и вычеркнут из памяти.
Как в первый раз, она вела его переулками и дворами, темными лестницами и
коридорами, чтобы вновь оказаться перед битой, разболтанной дверью...
Художник еще больше постарел и пострашнел. Его длинный нос загибался крючком, как
у Кощея Бессмертного, а за плечами, кажется, вырастал горб. Он был сердит.
- Девочка, ты совсем отбилась от рук, - вместо приветствия заявил он. - Я не валяю
здесь дурака, я работаю! Ты прекрасна и очаровательна, но ты обязана ценить мой труд!.. Ты
совсем забыла меня.
Она лишь оправдывалась, виновато лепеча что-то невразумительное. И наконец, прервала
его окриком:
- Не кричи на меня! Я выхожу замуж!
Старик только сейчас обратил внимание на Кирилла и, кажется, не узнал его, поскольку
тот был одет в камуфляж.
- Замуж... - проворчал старик, доставая холст с незаконченной работой и устанавливая
его на мольберте. - Мне все равно, замуж тебе или не замуж... Ты пока принадлежишь мне!
Такое заявление покоробило Кирилла, и то скептически-насмешливое отношение, с
которым он входил в мастерскую, мгновенно улетучилось. Он уселся в кресло, на старое место,
и сцепил руки. Старик гибким скребком соскоблил на пол только что заготовленные краски на
палитре и тут же стал растаптывать их по полу, доставая новые тюбики и надавливая на
палитру других красок. Причем разрезал тюбики ножницами с обратной стороны и выкладывал
краски щедро, большими сгустками, словно собирался малевать огромное полотно.
Кирилла раздражало всякое его движение, и щедрость эта казалась ему личным вызовом.
- Ты готова? - буркнул старик между делом.
- Я сейчас! - с готовностью ответила Аннушка и стала стремительно раздеваться.
Кирилл не хотел смотреть на нее, однако "чуткий инструмент" - глаза, эти живые
существа, самостоятельно живущие в человеке, не повиновались ему...
В ее красоте все-таки было что-то искусственное, и потому она стремилась показать ее,
как показывают украшения, нанизывая их на пальцы, запястья, шею - на самые видные места.
Она не пряталась, а, наоборот, словно кричала - посмотрите на меня!.. Нет-нет, эта
искусственность выпирала наружу, ибо все естественное всегда недоступно глазу и надежно
спрятано: жемчуг - в раковине на морском дне, алмаз - в толще породы...
И обнаженный, он уже не мог быть в естественном состоянии.
Она легла на б
...Закладка в соц.сетях
