Жанр: Драма
Возвращение каина (сердцевина)
...а на волоске и как бы зависела от чужой
воли - от некого бойка, разбивающего капсюль. Удар - и все! Снаряд разлетелся на свои три
составляющих: сначала сгорит пороховой заряд, обратившись в дым, потом, пройдя по крутым
нарезам, вылетит начиненная взрывчатым веществом его голова, и наконец, отлетит тело -
пустая стреляная гильза.
Он много раз слышал, что жизнь солдата в современной войне это примерно двадцать
семь секунд боя, а жизнь младшего офицера - в два раза больше. Кто-то исследовал,
промоделировал, рассчитал... Кирилл же внутренне противился такой судьбе, душа
протестовала и властно требовала - жить. Жить! Жить!! Не хочу обращаться в дым! И он,
разумом понимая предопределенность жизни снаряда, вторил ей - хочу просто жить, как
живет трава. Хочу испытать полный круг от первого весеннего ростка, пробивающего почву, до
полного увядания глубокой осенью... И чем больше он замечал вокруг себя примет и знаков
этой одноразовой жизни, тем жестче становился протест, и из своей неосознанной,
интуитивной формы обращался в словесную, когда можно сказать:
- Не хочу есть из бумажных тарелок. Хочу есть из серебряной посуды, которой уже
больше ста лет.
Размышляя таким образом, он давно потерял ориентиры и шел, сворачивая с одной улицы
на другую. И неожиданно понял, что снова заблудился, на сей раз в городе. В этот момент все и
произошло...
Кирилл огляделся, чтобы найти табличку с названием улицы, и вдруг ощутил легкий
толчок под ложечкой: по пустынному тротуару шла девушка. И не было в ней ничего такого
особенного, что могло бы приковать взгляд и возбудить волнение: неброская сиреневая майка,
скрывающая фигуру, собранные в пучок волосы на затылке, сумочка на тонком ремешке. Разве
что изящный профиль лица, словно выведенный одной линией, и чуть впалые щеки...
Кирилл мгновенно взял себя в руки, ибо лишь кретины и первогодки стоят с разинутым
ртом, когда в душе екнуло. Авантюра, кроме этого первого сигнала, имела еще много
обязательных условий. Он догнал девушку, прошел за ней метров сто и спокойно спросил:
- У вас есть с собой паспорт?
- У меня есть газовый баллон, - не оборачиваясь, четко проговорила она и сунула руку
в сумочку.
Кирилл забежал вперед, приставил кулак к своему рту и скорчил гримасу. Сказал гугниво:
- А у меня - противогаз!
Она остановилась и рассмеялась:
- Двадцать копеек! За шутку.
Кирилл протянул руку.
- Ну, не так же буквально! - сказала она.
- В век рынка за все следует платить, - отчеканил Кирилл.
- У меня таких денег нет!
- В таком случае у вас есть паспорт. Он лежит в сумочке.
Она не испугалась, хотя в глазах появилась настороженность.
- Зачем вам паспорт?
- Я авантюрист, - сказал Кирилл. - Разве не заметно?
- Мне это нравится, - она обошла Кирилла и независимо застучала каблучками. - Что,
новый род войск?
- Нет, я танкист!
- Это похоже...
- Но по складу нормальный авантюрист!
"Только не бойся, - мысленно проговорил он. - Это же шутка. Если испугаешься, я
сейчас же уйду. Ну, не бойся!"
- В чем смысл авантюры? - спросила она. - Оставить мой паспорт в залог и получить
крупную сумму?
- Нет, вы скажите: есть паспорт или нет?
Она достала из сумочки паспорт, махнула у Кирилла перед носом и снова спрятала.
- Прекрасно! - воскликнул он и заступил ей путь. - Теперь слушайте внимательно:
согласны ли вы стать моей женой? Не спешите отвечать, у вас время - одна минута. - Он
стал вертеться перед ней. - Вот я анфас. Вот - в профиль. Волосы русые, глаза, как видите,
зеленые. Так, что еще? Да, рост - сто восемьдесят восемь. Вес надо?
- Обязательно!
- Семьдесят два!
- Прекрасный вес.
- Итак, таймер включен, время пошло!
Она сдерживала смех. И то, что она вот так может рассмеяться в первую минуту
знакомства, нравилось ему.
- Вопрос можно? - спросила она.
- Да! Время идет!
- Мои... данные вас не интересуют?
- Абсолютно, - он смотрел на часы. - Я все вижу. Особое зрение... Итак, согласны ли
вы...
- Согласна, - сказала она.
- Думайте, еще семнадцать секунд...
- Согласна.
- Думайте, вам говорят! - прикрикнул он. - Потом поздно будет!
- Ну, согласная я, согласная! - взмолилась она и прищурилась. - Только с одним
условием...
- Слушаю.
- Весь сегодняшний день, вернее, остаток дня и всю ночь вы проведете со мной, -
отчетливо выговорила она, тая смех.
- Любопытный вираж, - он сдвинул фуражку и почесал затылок.
- Вы что же, хотите жениться на мне сейчас? Вот прямо на асфальте?
- Допустим, не на асфальте, но как я слышал, женятся вроде бы в загсе, - сказал
Кирилл. - А еще нам на уроках рассказывали, что сначала нужно подать заявление. И потому
обязательно нужен паспорт.
- Увы, в загс мы уже опоздали, - заявила она. - Как нам рассказывали, там до обеда
принимают заявления, а после обеда - расписывают. В нашем городе такой порядок.
- Ну и порядки в вашем городе...
- Так вы принимаете мои условия?
- А куда же мне деваться?
- Очень хорошо, - подытожила она. - И утром, если вы не сбежите от меня, ведите в
загс. Так и быть.
Он отступил от нее и придирчиво осмотрел:
- Какая таинственная незнакомка... Давай теперь познакомимся, а таинственность
оставим. Тебя как зовут?
- Нет, суженый-ряженый, - возразила она. - Давай все оставим до утра.
- У тебя определенно диктаторские задатки, - определил Кирилл. - И каблучки очень
острые.
- Вот видишь, а ты заспешил в загс. К утру, может быть, тебе еще что-то не
понравится...
- К тому же еще и мудрая, как змея!
- Но по гороскопу я собака, - призналась она. - А хотела бы быть змеей!.. Собака и
Водолей, а ты?
- А я Кабан и Танкист! - засмеялся он, но тут же спохватился, пожалел: - Бедная,
несчастная бабушка Полина! Знаешь, вчера мы с Палычем пропьянствовали всю ночь, даже
немного постреляли. Сегодня вообще ночевать не приду!.. Ладно! - Он взял ее руку и завел
под свою, левую. - Запомни свое место. Ходить со мной положено только слева.
- Слушаюсь, мой лейтенант! - серьезно сказала она и повела его за собой. - Теперь
вперед. У нас будет очень много дел!
Кириллом уже овладела безрассудность стихии, и он был готов, как жеребенок, мчаться
по улице, высоко подбрасывая ноги...
В то же утро Аристарх Павлович принял объект под охрану, выдал ключи от помещений,
наскоро проверил пожарную безопасность на складе сухих кормов и, запершись в сторожке,
запел. Опасаясь, как бы в голове снова не замкнуло, он вырабатывал в себе рефлекс,
устанавливал прочную связь языка и мозга, якобы которая нарушилась из-за инсульта. Со своей
бедой он дважды лежал в клинике, где Аристарха Павловича лечили электрическим током,
иглоукалыванием, гипнозом. Ничего не помогало. Утраченная речь была как наказание за
прошлую болтливость и суесловие. Ему не запрещали выпивать, и после болезни он несколько
раз умеренно погулял и, может быть, еще тогда бы развязался язык, если бы в те гулянки пели
песни. Их же давным-давно не пели, и Аристарху Павловичу даже в голову не приходил такой
метод лечения. И вот свершилось!
Кроме возвращаемого дара речи рождался у Аристарха Павловича новый, неведомый дар
- дар голоса. И он удивлялся этому не меньше, чем слову. Раньше, случалось, пел и петь
любил, особенно когда пешком или верхом на коне обходил и объезжал охраняемый участок
лесов. Однако пел негромко, для себя, а если в компании - то хором и, по сути, никогда не
слышал настоящего своего голоса. Теперь же Аристарху было смешно, что в нем столько лет
жил втайне от хозяина такой мощный голосина! Ведь голосовые связки-то остались те же и
разве что окрепли от долгого молчания. Перепев все песни, которые помнил, Аристарх
Павлович взял газету и стал распевать тексты. И поражался тому, что мог делать с голосом все,
что захочет: действительно, как Шаляпин, бесконечно долго, на одном дыхании мог тянуть
одну ноту, довести ее до самого верха, а потом, уронив с горы, взять низкую. Если хотел, одну
и ту же строчку пел весело, а потом трагично, так что у самого наворачивалась слеза. И голос
при этом лился, колыхался, как знамя на ветру. Сидя в сторожке, Аристарх Павлович жалел,
что не помнит романсов "Гори, гори, моя звезда" и тот, в котором знал строчки "Ночь темна,
долина внемлет Богу, и звезда с звездою говорит". И еще очень расстраивался, что не умеет
играть на гитаре. Сейчас бы вот отдежурил, а завтра явился к женщинам в теплицу, молча, как в
последнее время, принес самовар, а потом бы взял гитару и дал такой концерт! Такой концерт!
Чтобы Валентина Ильинишна слезами улилась от восторга и умиления. И утешался Аристарх
Павлович тем, что многие романсы и песни можно было петь без музыки.
Дождавшись обеда, он побежал домой и с ходу предстал перед бабушкой Полиной: уж
наверняка у старой библиотекарши были сборники песен и романсов! Но выпевать перед ней
свою просьбу было как-то неловко, и он стал писать.
- Подойди ближе, Аристарх, - сказала спокойно бабушка Полина.
Он стал возле ее кровати.
- Еще ближе!
Аристарх Павлович приблизился к изголовью.
- Теперь наклонись... Наклони голову.
Он послушно склонился над старухой и ждал. Бабушка Полина погладила его по волосам
и вдруг вцепилась железной хваткой. Пальцы ее показались жесткими и крепкими, как толстая
проволока. Она несколько раз сильно трепанула Аристарха Павловича и, выпустив, оттолкнула
голову.
- Понял, за что, Аристарх?
- Ага! - признался он, вытирая слезы.
- Теперь ступай на кухню, - велела бабушка Полина. - Надежда Александровна
покормит. Этот недоросль все равно не явится к обеду.
Аристарх же Павлович показал бумажку со своей писаниной. Она сразу все поняла и
ткнула своим побуревшим от старости пальцем на книжную полку.
- Второй ряд сверху. Смотри, томик в мраморном переплете...
Он стал переваливать книги на полке и наконец нашел нужный сборник, еще
дореволюционного издания.
- Не потеряй, - предупредила бабушка Полина. - И гляди, не испачкай.
Наскоро пообедав, Аристарх Павлович снова заперся в сторожке и стал учить романсы.
Зубрил, как школьник, и тут же распевал куплет. И до чего же здорово получалось! Хотелось
сейчас же убежать куда-нибудь в лес и попеть там во весь голос. И чтобы Валентина
Ильинишна, оказавшись неподалеку, заслушалась бы, очаровалась пением и пошла бы на голос,
одержимая страстью тайно подсмотреть, кто же этот тоскующий певец. А увидев, что это
Аристарх Павлович, растрогалась бы невероятно, ибо не подозревала в нем, то болтливом, то
молчаливом, такой талант. Ей бы стало немного стыдно, что она недооценивала его и часто
проявляла равнодушие. Аристарх бы Павлович, не замечая таящейся за деревьями Валентины
Ильинишны, ходил бы между древних дубов и богатырским, но страдающим голосом пел:
- Умру ли я, и над могилою гори, сияй, моя звезда!
И опирался бы рукой на дерево, ронял голову, словно сраженный в самое сердце. И была
бы на нем ослепительно белая, с широким рукавом и узким манжетом, рубаха, вольно
льющаяся по телу. Валентина Ильинишна бы не сдержала чувств и в порыве собрала бы цветы,
которые попались под руку, вылетела к нему и вместе с огромным букетом припала бы на
широкую грудь...
И они бы долго стояли молча.
Аристарху Павловичу захотелось немедленно достать где-нибудь такую рубаху или
заказать, чтоб пошили. Но служба вязала по рукам и ногам: вроде и делать нечего до ночи, но
никуда не уйдешь и не подменишься. К вечеру же этот пыл угас, ибо Аристарх Павлович
прикинул, что к рубахе нужно обязательно черные брюки в обтяжку, возможно, кожаные и
высокие, с мягким голенищем сапоги... И когда он таким образом приодел себя и глянул со
стороны, то самому стало стыдно: ведь это не Аристарх Павлович, а какой-то ряженый или
вовсе тоскующий цыган.
"Недоросль", между прочим, не явился и к ужину. Бабушка Полина еще не паниковала и
лишь строжилась, что нарушается домашний порядок. Она наказала Аристарху Павловичу, что,
как только Кирилл появится, немедленно должен предстать пред очи. Независимо, в какой час
ночи, поскольку она все равно не уснет, пока не увидит внука. Часов до одиннадцати Аристарх
Павлович маялся на территории института - подвыпившему дежурному конюху нужна была
компания для разговора, и он тянулся за ним, как хвост, пока не сломался и не свалился в
дежурке. А к двенадцати, когда с конечной остановки у проходной ушел последний автобус,
Аристарх Павлович забеспокоился. Ладно, что Кирилл убежал в город и забыл накосить травы
жеребчику, наплевать, что вечером не выгулял его хорошенько по аллеям Дендрария - до утра
постоит. Но то, что он не думает о своих домашних, - это никуда не годилось. Аристарх
Павлович чуял еще и свою вину, что вчера устроил попойку, а сегодня результат - ночевать не
идет. Если его прибрали в комендатуру, то это пошло бы даже на пользу. Но если он попал в
какую-нибудь историю - в драку на танцплощадке горсада или в руки хулиганствующих
молодчиков, - это худо. Военных-то теперь не любят в народе, никто и не заступится...
Ночью Аристарх Павлович сбегал домой, в надежде, что "недоросль" мог войти в
Дендрарий не через ворота, а где-нибудь через железный забор, но в комнате бабушки Полины
горел свет. Надежда Александровна дежурила на парадном крыльце и была уже в панике.
Бабушка Полина по-прежнему сохраняла выдержку и спокойствие, а поскольку телепрограммы
кончились, то слушала по приемнику какую-то зарубежную волну... У Аристарха Павловича
защемило сердце. Почему-то в его воображении вставали картины нападения на Кирилла.
Некие злодеи, подкараулив его, сбивали с ног и зверски пинали ногами. Он начинал даже
видеть, как все это происходит, как Кирилл, пытаясь увернуться от ударов, катается по земле,
как, стараясь встать, царапает руками асфальт, а они, сволочи, с холодно-спокойными лицами
бьют и бьют... Он уже был уверен, что так все и случилось, и только не мог своим
воображением определить место, где бьют Кирилла. Иначе бы уже сорвался со службы,
прихватив с собой казенную одностволку с патронами. И уже бы в упор расстреливал этих
шакалов, бил бы прикладом и втаптывал в землю!
И без того он несколько раз порывался словить припоздалого таксиста или частника,
проскочить по улицам города, но, как назло, у конечной остановки и на прилегающих улицах не
было ни одной машины. Потом он сел на телефон и начал звонить в комендатуру, в милицию и
в приемные больниц. К счастью, лейтенант Ерашов никуда не попадал и ни в каких
происшествиях участия не принимал.
С рассветом же, когда рассеялись ночные воображаемые картины, он думал уже о лихой
расправе. "Только явишься домой, я тебе устрою баню! Штаны спущу и выдеру при бабушке
Полине! Твоим же парадным ремнем!"
Бабушка Полина так и не уснула, и теперь, когда смолкли ночные птицы на радиоволнах,
она читала восточный гороскоп. К предложению телесного наказания она отнеслась очень
холодно.
- Не смей и пальцем тронуть! Ума еще нет, но он все-таки офицер. А внушение сделай
строгое!.. Хотя ты после пьянки не имеешь морального права.
Первый раз за последние дни он побежал на утренний кросс вдвоем с Ага, и хоть
недолгим было время сотоварищества, а вот успел привыкнуть и приживиться к Кириллу так,
что сейчас томился от одиночества и покрикивал на жеребчика, словно он был во всем виноват.
Норовил бегать по центральной аллее, рассчитывая встретить "недоросля" и по-мужски, без
свидетелей, спеть ему арию о почитании родителей. Но потому, что время шло, а Кирилл не
появлялся, Аристарха Павловича начинало охватывать чувство беды. Утром-то всяко должен
явиться! Даже если прогулял, прочертомил ночь. У любого честного человека есть утреннее
ощущение вины и желание покаяться. Значит, что-то случилось.
Вместо купания Аристарх Павлович остался в дубраве неподалеку от ворот Дендрария.
Если сейчас вернуться домой, то, значит, посеять панику у сдержанной бабушки Полины. Она
наверняка думает, что Кирилл сейчас с ним, и следовало максимально продлить это ее
заблуждение. Тревога нарастала, а тут еще за кронами деревьев, на горизонте, набухала черная
грозовая туча и медленно гасила солнечное утро. В лесу становилось темновато и мрачно.
Жеребчик, предчувствуя грозу, жался к Аристарху Павловичу, и стоило тому остановиться, тут
же прижимался к его спине, и было ощутимо, как подрагивает его тонкая кожа. "Ох, сейчас
вдарит! - чувствуя озноб, подумал Аристарх Павлович. - Ну, наломает дров!" Жеребячий
страх, словно ток, передавался ему, по спине бежали мурашки, холодило затылок. И это
ожидание удара напоминало ожидание выстрела в спину, ибо за плотными кронами деревьев не
было видно тучи и, естественно, молнии. Ветер уже гудел в вершинах, осыпая на землю свежие
листья и мелкие, сухие сучья, когда на земле, у подножий исполинских дубов не слышалось и
дуновения.
Над головою уже проносилась буря, и тем она казалась страшнее, что Аристарх Павлович
не испытывал ее на себе, а как бы наблюдал со стороны. Казалось, небо может расколоться в
любое мгновение, и потому, как этого не происходило, создавалось впечатление, что над
головой накапливается огромная сокрушительная сила. Дубрава стояла на самой вершине
холма - довлеющей высоте в окрестностях, и здесь чаще всего молнии доставали землю.
Почти на всех деревьях с давних пор стояли громоотводы - зеленые от времени, медные шины
спускались из крон по стволам и исчезали между корней. Но год назад за одну ночь кто-то
посрывал их и увез в неизвестном направлении: медь вдруг стала цениться чуть ли не на вес
золота. Грешили на Николая Николаевича Безручкина. Будто старик Слепнев, дежуря в
теплице, видел и въезжающий в Дендрарий "КамАЗ", и самого Безручкина и, разболтав это по
пьянке, потом хранил упорное молчание. И вот теперь дубы стояли без всякой защиты перед
молнией, уже занесенной над вершинами. Незримый громовержец, оседлав черно-зловещую
тучу, вскинул огненное копье и теперь лишь выбирал цель...
Аристарх Павлович инстинктивно вжимал голову в плечи, жеребенка уже потряхивало, а
грома все не было. Нечто подобное он испытал много лет назад, когда Дендрарий еще был в
ведомстве лесничества, и Аристарх Павлович все лето бродил по окрестным лесам в поисках
рассеянных и одичавших саженцев канадского клена. Ходил безоружный, с одной саперной
лопаткой, подвешенной к поясу. И наткнулся на браконьеров, знакомых мужиков,
разделывающих лосиную тушу. Вроде бы и разошлись полюбовно, без взаимных угроз - ну,
попались и попались, не повезло, придется штраф заплатить, однако, уходя, Аристарх Павлович
ощутил, что в спину ему смотрит ружейный ствол, и ведет его по лесу, и ждет только момента,
чтоб свалить, как лося. Тогда спасла саперная лопатка: свинцовая пуля расплющилась о металл,
и на спине остался лишь огромный синяк. Он упал на четвереньки и, как с низкого старта,
рванул по кустам, петляя, как заяц. Эти мужики ходили потом к нему несколько месяцев, детей
приводили за руки, жен и матерей. И пришлось Аристарху Павловичу не то что в суд подавать,
а и браконьерство скрыть, ибо одно впрямую связывалось с другим.
И теперь, вспомнив этот случай, Аристарх Павлович расслабился, выпрямился и
оттолкнул жеребенка.
- Тиимать!
А чтобы не бояться больше, пошел под Колокольный дуб и запел любимый романс, слова
которого только что выучил:
- Гори, гори, моя звезда! Звезда любви приветная! Ты у меня одна заветная, другой не
будет никогда!
Тут и грянул гром! Рвануло так, что земля дрогнула и жеребчик присел на задние ноги,
заржал, словно подстреленный. Аристарх же Павлович, защищенный теперь силой своего
голоса и рвущейся из груди страсти, лишь наддал:
- Звезда любви, звезда волшебная, звезда прошедших лучших дней. Ты будешь вечно
незабвенная, в душе измученной моей!
Ему было все равно, слышат его, видят ли. Он выметывал из себя накопленную
многолетнюю тревогу и вечные страхи то за дочерей своих, пока они росли, то за больную
жену, за все несчастья знакомых, за лошадей-доноров, за лес, за жеребчика, - он не хотел
больше жить с вечным ожиданием грома или выстрела в спину. Душа требовала воли и
какой-то веселой, безоглядной жизни.
4
Она вела Кирилла переулками, проходными дворами, через детские площадки и стоянки
автомобилей и наконец затащила в подъезд старого облупленного дома с широкими гулкими
лестницами, с дверями, унизанными кнопками звонков, как черными тараканами. Он ничего не
спрашивал, а она торопила, семеня по ступеням:
- Опаздываем! На семь минут!
Кончились этажи, и кончилась лестница. Она в полутьме рванула оббитую железную
дверь на чердак и уверенно повлекла Кирилла за собой по темному коридору, заставленному
досками, рамами и какими?то деревянными инструментами. На ходу она ткнула невидимую
кнопку выключателя, и впереди загорелась тусклая лампочка.
- Сюда! - Она остановилась перед дверью, истерзанной много раз меняемыми замками,
постучала. Послышались торопливые, шаркающие шаги, дверь отворилась. За нею был
худощавый старик с небольшой клочковатой бородой и старательно зачесанной лысиной -
петушиный гребень стоял выше лба! Живописно уляпанный разноцветной краской фартук, в
руках тряпка, кисти, и от всего - резкий запах скипидара.
- Опаздываешь, - сказал он. - На семь минут. И заставляешь меня ждать.
Он не обратил внимания на Кирилла, не заметил его, как не замечают привычных старых
знакомых. Они вошли в помещение с высоким косым потолком и единственным большим
окном в полстены. Это была художественная мастерская, довольно просторная, однако же
заставленная пачками полотен, старинной, полуразрушенной мебелью, а на стенах по всему
периметру висело множество картин, писанных маслом, акварелью, и просто карандашных
рисунков, оправленных в хорошие рамы, но на всех был изображен этот старик художник:
разного возраста, в разных костюмах и позах. Под невысокой антресолью, которая тоже была
забита полотнами, подрамниками и гипсовыми слепками, стояла широкая деревянная кровать,
застеленная белым, в узорных разводах, атласным покрывалом. Это был самый чистый и
опрятный уголок, поскольку во всей мастерской царил творческий хаос - кучи живописной
газетной бумаги, о которую вытирали кисти, обрывки холста, выдавленные напрочь тюбики и
просто вековая, искристая пыль.
Старик, словно блин со сковороды, выхватил из зубов мольберта недописанное полотно,
задвинул его на антресоли и оттуда же вынул другое, большего размера. Кирилл, не показывая
любопытства, озирался по сторонам: крутая достоевщина удивительно соседствовала с
хорошей, насколько понимал Кирилл, живописью. Ниже галереи портретов художника висел
ряд пейзажей, натюрмортров и интерьеров каких-то богатых комнат со старинной мебелью. И
отдельно - портреты молодых женщин с милыми и фотогеничными лицами.
- Садись сюда! - приказала она Кириллу и подтолкнула к креслу с ободранной
позолотой ручек. Кирилл скинул фуражку, снял мундир и по-свойски упал в кресло: жизнь надо
воспринимать как воздух, ибо она так же естественна и необходима.
- Опаздываем! - снова напомнил художник. - Скоро изменится освещение,
поторопись.
Кирилл поймал ее за руку, привлек поближе и прошептал:
- Сейчас я узнаю твое имя.
- Каким образом? - спросила она беззаботно.
- Он тебя назовет по имени!
- Не назовет, - бросила она. - Потому что не знает.
Старик тем часом возился с мольбертом, вставляя полотно, и не внимал их разговорам.
И здесь произошло то, что Кирилл никак не ожидал при всей своей фантазии и
авантюрности настроения. Она вдруг единым движением сорвала с себя широкую маечку,
ловко скинула туфельки и сдернула брючки из ткани-плащевки. И то, что было под
брюками, - тоже...
Кирилл слегка задохнулся, сглотнул враз пересохшим горлом, но не потерял
самообладания. Напротив, сузил веки и попытался равнодушно хмыкнуть, хотя в голове и
груди все бурлило и требовало словесного выражения.
Он видел и не видел ее; он не мог оценить ни ее красивой, легкой фигуры, ни
стремительных и мягких движений. И чувств, закономерных при этом, он тоже не испытал, ибо
не воспринимал ее сейчас как реальность. Она же, наверняка красуясь, а может быть, дразня
его, неторопливо прошла к кровати под антресолью и не легла, а как бы положила свое тело.
Так кладут драгоценность в футляр...
Силы изображать равнодушие еще были, но отвести взгляд от нее он уже не мог. Все
окружающее - и достоевщина, и хорошее искусство - словно смазалось, обратившись в
некий тоннель, в конце которого на белом покрывале лежала Она. Из этого состояния его вывел
старик. Он закрепил-таки полотно в мольберте и с грохотом опустил его на нужную высоту. И
только потом посмотрел на свою натурщицу...
А дальше произошло вообще невообразимое. Старик неожиданно упал на колени и
сложил свои заляпанные краской руки, как перед иконой. Сердитость в его голосе враз пропала
- что-то страстное и отчаянное услышал Кирилл в его сбивающемся громком шепоте.
- Какая ты прекрасная! У тебя тело светится!.. А грудка! Грудка... Боже мой, а живот...
Прекрасная! Очаровательная! Божественная!.. Какая изящная линия! О!.. Мне же не написать
тебя такой!
Это напоминало молитву - то ли святого, то ли великого грешника. Он стоял спиной к
Кириллу, и тот видел его сморщенный затылок, ссутуленную спину и широко расставленные
подошвы драных, заляпанных краской ботинок. А в голосе его уже слышалось исступление.
- Но почему же так?! Твое совершенство, твоя красота пропадут и исчезнут через два
десятка лет! А моя мазня!.. Моя мазня останется на века? Ну почему так? Почему я так стар?
Где мне взять силы... Где мне взять краски такие...
И вдруг он дернулся, протянул к ней корявую руку:
- Дай прикоснуться к тебе?! Дай?!
Она же молчала, совершенно не реагируя на мольбы и страсти полусумасшедшего
художника. Она была неприступна, как если бы находилась в другом времени! А старик на
фоне ее казался уродом, Кощеем Бессмертным, скупым рыцарем, чертом! И если бы сейчас он
приблизился к ней и прикоснулся - прогремел бы взрыв! Ядерный взрыв, как от
соприкосновения критических масс.
Пот давно уже щекотал виски и струился по горлу. Не дождавшись ответа, старик
медленно осел, протянутая рука сломалась и косну
...Закладка в соц.сетях
