Жанр: Драма
Возвращение каина (сердцевина)
..., обзывает дураком и пошляком, но
выходит! О чем это говорит? Брак по расчету!.. Олег?
Олег почему-то сидел на корточках спиной к ним и не отвечал. Кирилл и Аннушка
побежали к нему, продрались сквозь густые ветви плакучих ив.
- Ты, брат, очень хорошо знаешь психологию варваров, - тихо сказал Олег, но в голосе
послышалась месть.
Он уже разгреб листья и перегной с ног скульптуры - из земли торчали мраморные
ступни с толстыми медными болтами. Афродита лежала вниз лицом в яме, куда, наверное,
долгие годы сваливали листья и садовый мусор. Они бросились раскапывать руками, но
"культурный слой" оказался мощным, до полуметра, к тому же попадалось битое стекло, и
пришлось нести лопату. Они копали и гадали - есть ли голова, и если есть, то они смогут
собрать скульптуру почти в полном виде! Мрамор почернел от копоти - видимо, в яме жгли
костры либо просто сжигали листья.
Голова оказалась на месте, правда, вокруг шеи была намотана позеленевшая медная
проволока, словно Афродиту сняли с виселицы. Ее спасло то, что она очень давно попала в яму
и оказалась засыпанной мусором и спрятанной от глаз. Статую вынесли к постаменту и
положили на траву. Аннушка ползала вокруг нее на коленях и сметала землю. Урон был
небольшой, но очень уж заметный - отбили нос и соски грудей, разбили поток ткани,
свисающей с бедер. Это не считая отломленных рук...
Олег помогал Аннушке, прочищая щупом складки ткани. Кирилл же тянул отсыревшую
от пота сигарету и скручивал проволоку, снятую с шеи Афродиты. Закопченная и
обезображенная, она оставалась прекрасной, и полуобнаженное тело ее, плечи и шея, выпуклый
рисунок живота, контуры скрытых под тканью бедер - все было невероятно знакомо и
узнавалось даже в камне...
8
Старший Ерашов приехал в обрез - за три дня до свадьбы. Все уже довольно
переволновались и даже планировали в случае чего отложить срок регистрации на несколько
дней, но Алексей все-таки поспел и снял лишние хлопоты. Все было готово к торжеству,
оставалось закупить овощи, что отложили на предпоследний день, и поэтому Кирилл с
Аннушкой, теперь освобожденные от забот, с утра до вечера отмывали скульптуру Афродиты.
Пробовали чистить на сухую, терли мелом, но копоть и грязь въелись в мрамор глубоко, и тогда
Аннушка догадалась использовать пасту для чистки раковин. Статую положили на
строительные козлы, найденные за сараями, смочили водой, густо обмазали пастой и взялись за
щетки. На свет появлялся почти белый, с розоватым отливом, мрамор, и Афродита
преображалась. Олег же, по-прежнему избегавший коллективной работы, отдельно вычистил
обломки рук и принялся изобретать раствор, на который следовало склеить разбитые части. Он
перепробовал клей, цемент, жидкое стекло и отправился в город доставать цемент, которым
пользуются зубные техники.
Бабушка Полина с первого же дня попыталась приручить детей старшего Ерашова -
Кольку и Мишку, но те одинаково настороженно относились и к ласкам, и к строгостям,
совершенно не могли взять в толк, кем им приходится эта сморщенная бабка, и проявляли
интерес лишь к ее коляске. На ней имелись приводные рычаги, сейчас убранные, с помощью
которых можно было гонять по аллеям, как на машине. Они уже раз попытались угнать коляску
бабушки Полины, да не смогли установить рычаги в рабочее положение. После наказания
мальчишки, похоже, вообще затаили неприязнь и поглядывали на бабушку Полину исподлобья.
Ничего не вышло и у Аннушки, попытавшейся уговорить их быть пажами на свадьбе и носить
за ней подол. Им показалось, что это верх мальчишеского позора, однако Алексей успокоил
невесту:
- В приказном порядке пойдут! Они только приказы выполняют.
Отца они побаивались и летели к нему со всех ног. В первый же день они накачали
оранжевую десантную лодку и теперь пропадали на озере. Еще им понравился жеребчик
Аристарха Павловича, и потому они ходили за ним по пятам, выклянчивая Ага на целый день.
Аристарх Павлович позволил им выгуливать и купать жеребчика лишь утром и вечером, и то
под собственным присмотром: он тоже становился неуправляемым и подчинялся приказам
одного хозяина.
И вот за день до свадьбы Кирилл с Екатериной, женой Алексея, и Надеждой
Александровной ушли на рынок за овощами, а Аннушка вывезла бабушку Полину на парадное
крыльцо и сама принялась домывать Афродиту.
- Так же и меня будут обмывать, - вдруг сказала бабушка Полина. - Запомни,
Аннушка: чтоб молодых ни обмывать, ни обряжать меня не подпускали. А то скажут - некому,
и возьмутся...
- Опять за свое, Полина Михайловна? - нарочито рассердилась Аннушка. - Придется
и вас наказать...
- Слушай, что я говорю, - строго проговорила она. - Позовете Таисью Васильевну с
сестрой. Они все сделают, им можно... Ну-ка, Аннушка, отвези меня на озеро. Ветерок с той
стороны, там сейчас сосной пахнет...
Аннушка повезла ее к берегу, на травянистую площадку, где обычно отдыхала бабушка
Полина, однако на сей раз она попросила подвезти к мосткам. Посередине реки зыбилась
оранжевая резиновая лодка, на которой Колька с Мишкой пытались установить парус.
- А где хоронить меня - знает Аристарх Павлович, - спокойно сказала бабушка
Полина. - Положите рядом с Митей. Там место есть, для меня оставлено.
От этого спокойствия у Аннушки защемило сердце. Она присела перед бабушкой
Полиной, взяла ее руки:
- Не пугайте меня, Полина Михайловна...
- А ты не бойся, - она погладила ее голову. - Я на твоей свадьбе и погуляю, и
попляшу!.. Хорошо как соснами пахнет, голова кружится... А знаешь, Аннушка, почему первые
люди в один миг осознали мир и постигли ход его вещей?
- Какие... люди? - страшась, спросила Аннушка.
- Ну как же, те, что испытали земное притяжение!.. У них была очень высокая плотность
мозга, они все были боги. Резкий переход от одного состояния к другому, от жидкого к
твердому, от хаоса к разуму дает высочайшие результаты. Потом они снижаются, пока не
установится золотая середина, - бабушка Полина подалась к Аннушке. - Ты меня
понимаешь? Я не заговариваюсь? Нет?
- Нет, - проронила Аннушка.
- Ты следи за мной, - попросила она. - Если что, останови... Ты же рыбу чистила?
- Да...
- Обратила внимание, что рыбий мозг и до сих пор жидкий?.. И никогда не затвердеет,
потому что рыбы не испытали земного притяжения. И навсегда останутся рыбами. Только
рыбами... Ох, как жалко, я ведь вам свадьбу испорчу! Придется отложить дня на три...
- Полина Михайловна!..
- Прости меня, Аннушка, прости, голубушка, - бабушка Полина коснулась ее лица. -
Я долго терпела, Алешу ждала... Думала, Веру дождусь, да видно... Погоди! Вот, чуть не
забыла! Конец света - это не смерть, это размягчение мозга. Человеческий мозг снова
становится жидким. Конец света - это обращение в хаос. Люди будут жить, но так, как живет
трава, деревья, животные... Земное притяжение ослабеет, Аннушка! У Земли появился новый
спутник - Черная планета. Она невидима. За одну мою жизнь люди снова стали легко летать,
быстро ездить... Земля их не притягивает больше, и человек теряет образ и подобие Божье...
Надолго свадьбу не откладывайте и девятого дня не ждите.
- Полина Михайловна! - Аннушка сжала ее руки. - Не умирайте! Как же мы!..
- Да поздно уж, милая, прости, - улыбнулась бабушка Полина. - Вон уж лебеди за
мной прилетели!
- Где... лебеди?
- Вон же, вон! - она указала слабой рукой на озеро. - Белые лебеди, красивая пара...
Это за мной.
Аннушка обернулась к озеру, но на воде было чисто, лишь легкая рябь серебрилась под
ветерком...
Обернулась всего лишь на мгновение. А бабушки Полины уже не стало.
После смерти бабушки Полины что-то сломалось в жизни. Это понимали все, но никак не
обсуждали, не спорили, а молча вынашивали в себе, стараясь разобраться в одиночку, ибо
всякое обсуждение, всякий спор вызвал бы громкие разговоры. При покойниках же принято
было говорить полушепотом...
Откладывалась свадьба на неопределенный срок, рушились планы, собираемые гости
приезжали не на торжество, а на траур, вместо радости испытывали горе либо просто
неудобство, неловкость, жалость.
Но не это было главное...
Сломались незримые часы, и стрелки их трагически замерли, показывая одно и то же
время в любое время суток. И никто не мог вновь запустить их - часы были исправны и
пружина заведена. Мир оставался прежним, ничего не разрушилось, не обвалилось, не погасло,
но откуда-то появилась сосущая, звенящая пустота. Никто из Ерашовых не успел привыкнуть,
привязаться к бабушке Полине настолько, чтобы переживать ее смерть глубоко, чтобы печаль
могла вызвать чувство безысходной утраты; неподвижная, сморщенная старушка все время как
бы оставалась чужой, и оживление родственной связи еще лишь намечалось. Пока она
существовала сама по себе и связывалась с Ерашовыми только памятью о прошлом. Даже не
домом, который был еще не обжит, не привычен и чужеват. И дело было не в кровном родстве,
которого, например, ни Аннушка, ни Аристарх Павлович не имели, но ощущали ту же пустоту
и отрешенность от жизни.
И скорбь эта была неожиданной для всех. Никто не предполагал, что смерть бабушки
Полины так сильно заденет душу В первый же день, вечером, откуда-то явился пасынок
Николая Николаевича Безручкина, Шило, нескладный, большеголовый парень. Вошел в
комнату, где на столе, еще без гроба, лежала покойная, посмотрел от порога и вдруг заплакал в
голос, не по-мужски. Будто не веря, что она мертвая. Шило гладил сложенные на груди руки,
ревел и приговаривал:
- И правда... руки холодные...
В тот же вечер приехала сестра Вера, никогда не видевшая бабушку Полину и знавшая о
ней от Алексея. Ошеломленная тем, что свадьба откладывается на неопределенный срок,
уставшая с дороги, она вошла, чтобы только глянуть на покойную - так, для приличия, - и
осталась возле бабушки Полины до глубокой ночи.
Долгие годы одинокая, заброшенная, никому на свете не нужная старуха после смерти
вдруг начала притягивать людей и удерживать возле себя в неведомом магнитном поле. Она
ничем не была знаменита, кроме того, что считалась самой старой жительницей города и
несколько лет назад власти вручили ей по этому поводу дурацкий сувенир - хрустальный
винный рог. А еще прислали бумагу, что она жертва сталинского террора и теперь полностью
реабилитирована.
Возле покойной просидели до полуночи. Олег же стоял в изголовье и читал Псалтырь,
найденную в библиотеке бабушки Полины. Он преобразился, словно раньше никак не
вписываясь в обыденную жизнь, сейчас нашел себе достойное применение. Он читал ясно,
распевно, с вдохновением и тем самым как бы усиливал скорбь, витавшую вокруг покойной. И
в его вдохновении не было ни фальши, ни лжи, он исполнял обряд, который знал один из всех,
и как-то само собой заменил старшего Ерашова, обязанного по возрасту организовывать
похороны. Алексей ему подчинился без слов, поскольку имел представление лишь о военных
похоронах, где были цинковые ящики, а в боевых условиях и вовсе мешки из
металлизированного полиэтилена, и абсолютно не знал, как обряжать в последний путь
родственников. За полночь Олег попросил всех идти отдыхать, и его послушались, разбрелись
по комнатам. Осталась Аннушка и вместе с ней Кирилл, однако Олег прервал чтение и
каким-то чужим голосом сказал:
- Не мешайте мне.
Они ушли, однако через час Ерашовы снова сошлись в комнате бабушки Полины, а скоро
туда же явился Аристарх Павлович, потом Валентина Ильинишна: никто не хотел отставать
друг от друга и оставаться один. Строгий псалмопевец никого больше не гнал, и так просидели
до рассвета, молча, изредка вздыхая да поскрипывая стульями. Олег захлопнул Псалтырь, и
лишь после того все разошлись, кроме Надежды Александровны, которая поспала несколько
часов и осталась возле покойной.
Спальных мест в доме уже не хватало, и Алексею постелили на старинном, большом
кресле, приставив под ноги стул. Он, сотни ночей проспавший в вертолете, в сидячем
положении или на дюралевом полу с летной курткой под головой, тут никак не мог заснуть в
пыхающей от мягкости коже. Он ворочался и ловил себя на мысли, что там, возле бабушки
Полины, ему было хорошо. Впервые в жизни ему было хорошо возле мертвого человека; он не
ощущал брезгливости и отвращения, так привычного и едва превозмогаемого, когда у тебя за
спиной, за пилотской кабиной, в разгерметизированном отсеке лежат блестящие мешки с
окоченевшими трупами, когда ты затылком чувствуешь, что они - там, а ты еще пока здесь и
можешь двигать руками, ногами, и тебе еще нужна кислородная маска на большой высоте. Но
мешок, разинув свою металлическую пасть, ждет тебя каждую секунду, чтобы принять в свое
чрево и наглухо запаковаться, дабы не тошнило от твоего вида солдатиков, которые выгружают
и перегружают этот груз.
Можно было привыкнуть к внезапному огню из ущелья, к ужасу замедленного действия в
эти минуты, когда скорость кажется невероятно малой, машина - тяжелой и неповоротливой, а
выпущенные в ответ ракеты вялыми, как стая сытых ворон; можно было смириться с ужасом
войны, точнее, с состоянием, что ты воюешь и не кричишь благим матом от неестественного
своего положения. Но за все годы Алексей не мог привыкнуть к ужасу от вида мертвого
человека. Случалось, сам таскал распухавшие на солнце останки, сам заталкивал в мешки,
грузил и выгружал и делал это из жестокой необходимости, зажимая чувства в кулак, но душа
при этом костенела и озноблялась страхом.
Тут же, наоборот, он ощущал только скорбь, щемящую тоску и ту звонкую пустоту, от
которой хотелось все время быть со всеми вместе, никого не терять из виду и по возможности
сидеть рядом, прижимаясь плечом к плечу. И наверное, свадьба, веселое торжество, так бы не
соединяла разлетевшуюся по свету семью, как неожиданно соединила ее смерть бабушки
Полины. Свадеб и других праздников было много, когда все Ерашовы собирались, но застолье,
сблизив, скоро их рассыпало, потому что связь эта была слишком легка и ненадежна. И вот
впервые они оказались вместе по печальному случаю, хотя слетались на веселье. Они до
бабушки Полины никогда не хоронили близкого человека! Пусть еще душою не прикипев к
нему, но сознание-то уже было исполнено мыслью - она единственный близкий человек! И
тем ближе, что она как бы неожиданно явилась оттуда, из прошлого, но не письмом, не
завещанием, а живым человеком. Она была кровеносным сосудом, который принес кровь рода
и заставлял теперь биться сердце почти погибающей, безродной семьи. Невзрачная,
неподвижная старушка только своим существованием совершила подвиг возрождения рода и
теперь мертвая продолжала выполнять свое предназначение.
Охваченный и просветленный этими мыслями, старший Ерашов на следующий день не
пустил сыновей на озеро и отправил сидеть возле бабушки Полины. По приказу они посидели
часа два и потом незаметно улизнули из комнаты и скоро уже бесились на лодке дальше от
берега. Алексей выловил их, спустил воздух из лодки и привел назад. Екатерина попыталась
заступиться, мол, немного побыли с бабушкой, и довольно. Они и так на смерть насмотрелись,
пусть лучше купаются.
- Это другая смерть, - сказал старший Ерашов. - Будут сидеть вместе со всеми.
Он пока неосознанно начинал понимать одну простую вещь: то предназначение,
исполняемое бабушкой Полиной, теперь ложилось на него как на старшего. И жизнь его
превращалась не просто в жизнь молодого пенсионера; он становился главой семьи. Он
чувствовал некий символ в том, что бабушка Полина умерла тут же, как только старший
Ерашов приехал домой насовсем. И теперь многое зависит от него - как он станет поступать,
как поведет себя, и всякое его слово должно быть не словом, а волей. Ведь как только бабушка
Полина узнала, что Ерашовы живы и есть на белом свете, она тут же преобразилась, и в ее
многочисленных письмах зазвучало не желание, не наставления и не просьбы - проявлялась ее
воля. Правда, тогда старший Ерашов как бы делал поправку на старость, все "делил на
шестнадцать", и необходимость исполнять ее требования пришла гораздо позже, когда он начал
понимать разумность и простую мудрость волевых требований. Ну как было ему относиться к
длинным рассуждениям старухи об офицерской чести, когда он с тринадцати лет что и делал,
как слушал об этом наставления самых разных начальников? Но ведь именно от ее
рассуждений начал понимать, что разговоры о чести - всего лишь идеология и чистая
политика, что это понятие давно стало предметом спекуляции, а самой офицерской чести
офицеров нет и о сохранении ее никто никогда не думает, если старший начальник может
унизить подчиненного офицера, обложить матом, наорать, как на мальчишку, и никогда не
быть наказанным за это. Даже обыкновенной пощечиной! Ведь она же, бабушка Полина, первая
ему как бы дала самое верное наставление - не давайте унижать себя и не унижайте других. В
этом и есть суть офицерской чести и вообще чести честного человека. А по ее понятиям,
унижение - это все, начиная с мелкой подлости до предательства. Прикованная к постели
старуха, далекая от современности и политики, как бы сделала выжимку из всего опыта
прошлых поколений и принесла ему элементарные и вечные истины, давным-давно истертые на
языках идеологов, расчлененные и упакованные в металлизированные мешки.
В первый отпуск, проведенный в родовом гнезде, возле бабушки Полины, этот необычный
месяц не то чтобы перевернул сознание старшего Ерашова, а как бы высветлил его, насытил
откровениями, которые в устах старухи звучали словно буквы азбуки. В то время добивали
Советскую Армию и войну в Афганистане, как дети добивают змею - с отвращением и
страхом. Каждая газетная статья или "покаяние" генерала-отставника размежевывали
офицерское общество, но кто бы каких взглядов ни придерживался, все испытывали унижение
и позор. Старший Ерашов не мог пожаловаться бабушке Полине и лишь однажды в сердцах
обронил, что, если случится война, не за что будет воевать, никто не захочет идти на фронт и
снова потребуются заградотряды с пулеметами либо тонны морфия, опиума и прочей
"наркоты". И тут отставшая от жизни старуха пустилась в размышления, показавшиеся тогда
примитивными. Мол-де во все времена русский солдат воевал за "Веру, Царя и Отечество". В
этом триединстве сейчас нет лишь царя, и это значит есть еще за что воевать. Алексей начал
было возражать и вдруг разгневил бабушку Полину: он ей показался твердолобым и
бестолковым. По ее же мнению, вера сохранилась и существует. Как большой костер, затухая
под дождем, обращается в единственную искру, скрытую под углями и пеплом, и может еще
долго существовать, так и вера, в тяжкие времена грубого атеизма не исчезает, а
концентрируется в единственном понятии-чувстве - любви. И пока есть любовь, пока ее
испытывают дети к родителям и, наоборот, пока она в виде жалости и сострадания
распространяется на близких, на нищих и убогих, на обиженных и обездоленных - вера будет
жива, ибо любовь есть Бог. А об отечестве бабушка судила вообще очень просто. По ее
представлению, отечество будет существовать и не исчезнет до тех пор, пока есть
Пространство, заселенное народом и сам народ. Причем в понятие Пространства она
вкладывала не территорию, обведенную границами, а некий космический ландшафт, на
котором только и могут существовать русские люди. В иных местах они могут жить и
поудобнее, и побогаче, но никогда не будут счастливы.
Оба дня, пока покойная бабушка Полина находилась дома, старший Ерашов нещадно
мучил сыновей, не выпуская их ни на прогулки, ни на игры. Поначалу они маялись и
невыносимо скучали, однако слезы, тихие, скорбные разговоры, ходьба на цыпочках возле
гроба постепенно приобщали их к семейному горю Когда же приехал старенький священник -
близкий бабушке Полине человек, и стал отпевать покойную по полному чину, дети
присмирели окончательно и без одергиваний выстояли до конца. Они невольно жались к отцу и
матери и вытягивали шеи: никогда не виданные хлопоты вокруг мертвой, воздаваемые ей
почести, кажется, утверждали у сыновей впечатление, что эта старуха - какая?то героиня и
знаменитость.
Старший Ерашов проявлял волю, несмотря на возражения, и чувствовал, что делает
правильно. Сыновья вместе со всеми поехали на кладбище, со всеми шли за гробом и потом
стояли у края могилы и сами, глядя на других, бросили щепоти земли. Они с каким-то испугом
таращились сначала на Аристарха Павловича, который, прощаясь с покойной, встал перед
гробом на колени и поцеловал ее в лоб, потом на молодого парня Шило, совсем уж чужого на
похоронах, который сидел на корточках между могильщиков, засыпающих могилу, плакал в
голос и механично все бросал и бросал землю.
На обратном пути с кладбища старший Колька неожиданно спросил:
- Пап, а кто она была, эта бабушка Полина?
Можно было отвечать ему долго, снова пересказать историю семьи Ерашовых,
разобраться, кто кому и кем доводится. И можно было не отвечать совсем, оставив его
любопытство неудовлетворенным. Старший Ерашов радовался тому, что этот вопрос уже был
задан.
На поминках Шило отчего-то озлился, хотя и выпил немного, и никто его не обижал. Он
неожиданно поднялся из-за стола и сказал:
- До чего же у вас рожи противные. Смотреть не хочется...
Никому конкретно это не адресовалось, к тому же внезапное оскорбление обескуражило
поминальное застолье, и повисла пауза. Безручкины ни на похороны, ни на поминки не пришли
и, видимо, специально куда-то уехали на это время, оставив строителей в бывшей слепневской
квартире. Шило жил отдельно и потому был независимым.
- Пошел вон, - довольно спокойно сказал ему Кирилл. - Знаешь, где двери?
- Офицерье, понаехали тут... - выругался Шило. - Дворяне, голубая кровь.
Зашевелились, про свое поместье вспомнили!
Аристарх Павлович вскочил из-за стола, взял Шило под руку и попытался мирно вывести
его на улицу:
Шило преднамеренно нарывался на скандал. Однако он выдернул руку и брезгливо
бросил:
- Ладно тебе, прислужник!
Терпеливый Аристарх Павлович мгновенно вскипел:
- Убирайся, Витя! От греха!..
Подоспевший Кирилл вытолкал Шило в прихожую и затем одним тычком вышиб на
улицу и запер дверь. Шило постучал, позвонил и поплелся куда-то по Дендрарию.
- Ну что, господа-дворяне, получили? - невесело пошутил старший Ерашов. -
Услышали голос народа?
Кирилла поколачивало от хамства, однако он промолчал, чтобы поскорее забыть
неприятность и не обсуждать идиотской выходки Шило. Он с момента появления начал
раздражать Кирилла своим ревом, какими-то наигранными переживаниями и беспардонным
поведением. Шило упорно никого не замечал и, находясь в чужом доме, среди чужих ему
людей, вел себя так, словно был тут один и в своей собственной квартире: ходил по комнатам,
открывал шкафы у бабушки Полины, курил где захочется. В его независимости Кирилл
чувствовал постоянный и не объяснимый вызов.
Однако инцидент на этом не завершился. На закате Аннушка с Валентиной Ильинишной
незаметно вышли из дома и отправились гулять по берегу озера. Мужчины оставались за
столом - поминали бабушку Полину, негромко переговаривались, а Вера и Надежда
Александровна убирали посуду. И вдруг через открытые окна с улицы послышался крик.
Кирилл выглянул в окно и тут же выпрыгнул наружу. Шило с каким-то неестественным,
натянутым хохотом тащил Аннушку в воду, а Валентина Ильинишна бесполезно била его
ладошками по рукам и плечам. Все они были мокрые и барахтались по колено в воде. Шило,
похоже, купался и был в плавках. Увидев Кирилла, он бросил Аннушку, забрел в воду по грудь
и заорал:
- Иди, иди сюда, вояка! Я тебе рака в штаны посажу!
. Кирилл, не раздеваясь, в ботинках, прыгнул в воду. Шило захохотал и нырнул,
намереваясь схитрить, поплыл под водой к берегу и оказался перед Кириллом. Воды было по
пояс и можно было снова нырнуть, но Шило почему-то побежал. Кирилл мгновенно настиг его
и ударил в ухо. Шило опрокинулся и ушел с головой под воду. Вынырнул с круглыми глазами,
хапал ртом воздух - видимо, хлебнул воды. Не дав ему опомниться, Кирилл, будто кувалдой,
ударил его кулаком по голове, потом схватил за волосы и поволок на отмель. Шило не
сопротивлялся, его душил кашель. На отмели Кирилл бросил его в мутную воду и в ярости
начал пинать по гулким, худым бокам. И эти резиновые, не знающие боли бока бесили его; он,
как свинцом, наливался остервенением и тяжким гневом. Ему захотелось растоптать
противника, раздавить, смешать с грязью.
- Кирилл! - пронзительно закричала Аннушка и бросилась к нему. - Не бей его! Не
бей!
Она потащила его на берег, обняла и тут же отпрянула:
- Какое у тебя лицо!..
- Он достал меня! - чужим, звенящим голосом сказал Кирилл. - Скотина! Хамло!
Шило встал на ноги, качаясь, выбрел из воды - костлявый, грязный, всклокоченный,
подхватил свою одежду.
- Ну с-суки! - сквозь зубы прокричал он. - Приду и спалю! Всех спалю!
Ерашовы и Аристарх Павлович, прибежавшие на берег, стояли молча. Напрашиваясь на
кулак, Шило остановился перед ними, плюнул под ноги.
- Поняли, буржуи?! Всех!.. Мне терять нечего! Я вас не боюсь!
И всхлипывая, прижимая к груди одежду, побежал по аллее.
- Его же никто не обидел! - возмущенно проговорила Вера. - Ну почему он - такой?
Что мы ему сделали?
- Любил он бабушку Полину, - мрачно пробасил Аристарх Павлович, набрасывая
пиджак на плечи Валентине Ильинишне. - Вот теперь страдает.
- Но мы-то при чем? - Вера чуть не плакала от обиды.
- Никто ни при чем, - пропел Аристарх Павлович. - Плохо ему, вот и забуянил...
- Нужно помириться с ним, - заявил старший Ерашов. - Завтра же позвать его и
помириться.
- С этим дерьмом? - взвинченно бросил Кирилл. - Да его на выстрел...
- Молчи! - оборвал Алексей. - Не будем начинать жизнь с ненависти. Если он умеет
любить, значит, не конченый человек.
- Да вы посмотрите на его рожу - кретин! - отпарировал Кирилл. - Натуральный!..
Аннушка прикрыла ему рот ладонью и тихо сказала:
- Ты смелый и отважный рыцарь, но мне почему-то стало страшно...
Шило испортил весь вечер, и окончание поминок получилось каким-то нервным. Вера
боялась, что Шило ночью придет и подожжет дом, к тому же Аристарх Пав
...Закладка в соц.сетях
