Жанр: Драма
Откровение егора анохина
...тил голову, потом глухо спросил: - Ты, Егор, видел его?
Каков он? А?
- Молодой, - буркнул Анохин, вспомнив энергичного, решительного, умного и
жестокого командарма. Вспомнилась любовь к нему, восторг, собачья преданность. Егор
невольно сравнил Антонова с Тухачевским, и сравнение было не в пользу Антонова: командарм
был ярче, жестче, масштабнее. Это не Аплок, не Рекст, не Павлов, да и сил у него побольше.
Раздавит партизанскую армию, непременно раздавит.
- Это ясно... Хотя, впрочем, Шлихтер не мальчик, а кровушки пролил... А вот этот, -
Степаныч потряс листком, - как? Не пугает? Не остановится перед бабами?
- Он на все пойдет.
- Жалко, - пробормотал Антонов и не договорил.
- Туго нам будет, Степаныч. Пятьдесят четыре тысячи у него войск, танки, самолеты...
- Самолеты, тьфу - мало мы их сшибали? Броневики-танки - да, с шашкой на железо
не попрешь...
- Не броневики страшны, Степаныч, - вздохнул Анохин, - не самолеты...
- А что же?
- Тухач интернациональные полки привел: латышей, мадьяр, австрияков. Они мужика не
пожалеют... Он им не свой брат, крошить будут и старых, и малых! Тухач знает, что делает...
- Значит, худо нам будет... да-а...
И не ошибся Степаныч. Через месяц, в июне, окружили, прижали его армию к Вороне
неподалеку от Инжавино, пустили с трех сторон бронемашины, а за ними со свистом, гиканьем,
таким, что, помнится, мурашки ходили по спине, пошла конница мадьяр, латышей, чекистов.
Ни разу, даже на фронте, не участвовал в таком бою Анохин. Сошлись, сшиблись на лугу: треск
выстрелов, взвизги раненых коней, вскрики, звон, пыль, хрип. Кажется, миг один месиво
кипело на лугу. Красноармейцев раза в два было больше, теснить начали к Вороне, смяли.
Степаныч следил за боем с пригорка, из-за кустов ветел. За ним в низине ждал своего часа
Особый кавалерийский полк. Егор был рядом с Антоновым, видел, как горели его глаза, как
вытягивался он в седле, наблюдая за тем, как теснит Тухачевский его армию. И помнится,
Степаныч все время кусал травинку: откусит - выплюнет, откусит - выплюнет. А конь его
мирно рвал губами траву и хрумкал, мотая головой от мух, позвякивая уздечкой. Егор с
нетерпением ждал, когда он кивнет головой и кинет свое обычное перед атакой слово. Наконец,
услышал: "Пора!" Не думал Егор, что в последний раз идет в атаку со Степанычем, что только
через год на короткое мгновение увидит живого Антонова, не догадывался, что сам примет
участие в его убийстве.
Услышав, что пора атаковать, Егор ударил коня в бока, прошелестел ветками ветел,
выскочил к Особому полку, крикнул командиру: "В атаку!" И хрустя сучьями под копытами,
вернулся к Степанычу, слыша, как звонко поет позади него командир полка.
- По-ооолк! К боою! За землю Русскую! За мнооой!
Антонов вытянул шашку, подобрался, сжался, оглянулся коротко на трещавший кустами
полк, кинул коротко:
- С Богом! Ура!
Егор заорал: "Урааа!" - и кинулся вслед за Антоновым, постепенно обходя его, туда, где
клубились в пыли бойцы. Врубились сбоку в конницу мадьяр, но не смяли, приостановили
только на мгновение. Этого мгновения хватило, чтобы антоновцы чуточку опомнились и
смогли без больших потерь отступить к Вороне. В кутерьме Анохин потерял из виду
Степаныча, вместе со всеми бросился с конем в реку, плыл, озираясь, надеясь увидеть
Антонова, но не было его вблизи. Выбрались на берег, поскакали под пулеметным огнем вдоль
речушки, притока Вороны, прячась за низкими берегами от пуль. Другой большой отряд
антоновцев, тех, что левее переправились и были недосягаемы для огня бронемашин из-за
густых кустов, помчался по полю к большому селу, видневшемуся вдали. А та группа, сабель в
сто, в которой был Анохин, уйдя от огня, рысью втянулась в Коноплянку и, не сдерживая хода,
затрусила по улице, распугивая кур, купавшихся в золе возле изб. Улица была до странности
пустынна: ни одного человека, ни одного лица в окне. Глухо. Если бы не куры да не собаки,
мечущиеся до хрипоты на привязи, можно было бы подумать, что деревня покинута. Помнится,
мелькнуло в голове: нехорошая безлюдность, подозрительная пустота. Но всех занимало одно
- подальше оторваться от красноты, уйти. Выскочили на площадь, и вдруг взорвалось,
затрещало, засвистело вокруг, завизжало над ухом. Улюлюканье донеслось - сбоку из
переулка с устрашающим визгом выкатывался интернациональный полк. Засада! Егор рванулся
в проулок между избами. Чуть не дотянул, возле самого угла избы достала пуля коня: полетел
он сходу в навоз, сушившийся на земле. Егор грохнулся со всего маху на землю, вскочил
сгоряча, оглянулся и метнулся за катух. Там огород. Ровное поле до самой реки. Картофельная
ботва молодая, невысокая. Побежишь - пуля догонит. Упал Анохин в ботву и пополз по
борозде, быстро перебирая локтями, не слыша ни криков сзади, ни треска. Шашка мешала,
цеплялась за ботву, но жалко бросать. Пригодится. Устал, остановился, тяжело дыша, вдыхая
запах пыли и картофельной ботвы, нагретой солнцем. Оглянулся: не должны заметить с улицы,
далеко уполз. К речке бессмысленно пробираться, прочешут после боя и возьмут. Лучше здесь
отлежаться. Только подумал об этом, топот услышал. Скачет кто-то прямо к нему. Вжался в
землю. Хлопали выстрелы. Слышно было, как высоко вжикали пули. Топот споткнулся, что-то
тяжелое мягко плюхнулось на землю. Конь сдержал бег, перешел на шаг и приостановился.
Через минуту Егор услышал, как конь мирно рвет траву, пофыркивает. Полежал немного
Анохин, прислушиваясь, и снова выглянул из ботвы. Конь пасся неподалеку, там, где кончались
огороды, почти на самом берегу речки. Темнела в зелени спина человека, лежащего поперек
межи. Бой в деревне закончился, слышны возбужденные голоса. Добраться до коня можно, но
куда поскачешь, кругом красные. Мигом сшибут. Темноты б дождаться. Сколько лежал Егор,
уткнувшись в горячую сухую землю? Час, два? В деревне угомонились, но не ушли из нее.
Голоса слышны, смех. Часто звучит нерусская речь. А может быть, и часу не лежал в борозде
Анохин? Время в таких случаях останавливается. Вроде бы спокойно стало в деревне, и вдруг
- голоса. Спокойные, приближаются. Идут двое. Разговаривают по-русски.
- Как убили Лыска, третий конь у меня, - говорит один, - и все не к душе. Никак не
подберу.
- А у меня коняка второй год служит. Бог милует.
- Лысый хорош был - черт! Я на нем через любой забор перемахивал. Убили его, как по
брату плакал. А счас дохлятина. Не разгонишь. Чувырла чертова...
Прошли мимо по меже. Не заметили.
- Глянь-ка, не живой ли?
- Готов. Видал, прям в затылок всадили... Э-эх, Господи, пахал бы, пахал себе земельку!
На стенку полезли.
- Терпежу, мож, не стало, вот и полезли... Ладно, хватит причитать, похоронят...
Кось-кось-кось, стой, стой! Ах ты, конопатый!
Слышны шлепки ладонью по спине коня, позвякивание.
- Молодой, нервный... О-па! Ну-ну, танцуй, зараза! Легкий конёк. Но, пошел! -
веселый вскрик и топот приближающийся и вдруг: - Тпру-у! Погляди-ка, лежит... - Шелест
ботвы под ногами коня. Копыто вонзилось возле самого лица, обдало пылью. - Поднимайся,
голубок!
Егор помедлил и начал подниматься, опираясь ладонями в колючие комки земли. Вялость
необычная напала. Пусто было в душе, равнодушие ко всему. На рыжем коне сидел молодой
носатый парень в красноармейской фуражке. Другой подходил к ним от межи, подошел, увидел
нашивки на левом рукаве Егора.
- Гля-ко, ромб у него! Важная птичка... И написано чегой-та. - Подошедший ухватил
Егора за рукав, повернул к себе, прочитал по складам: - Ат-ъю-тант Глав-опер-штаба... Ишь
ты, атъютант, отатъютан-дил...
- Ты шашку у него забери, а то дочитаешься - мигом башку отсобачит.
- Да, он вареный, гли-кось, обомлел со страху. - Боец сам отстегнул шашку, взял,
вытянул из ножен. - Ух ты, именная! - И так же, по складам, прочитал надпись и глянул на
сидевшего на коне. - У нашего кого-то отбил, гад!
- Моя, - хрипло буркнул Егор.
- Врешь, собака?
- Я у Тухачевского эскадроном... командовал, - выдавил глухо Анохин.
Красноармейцы переглянулись.
- Повели к Тухачевскому...
Вся площадь деревни завалена трупами людей, лошадей. Шли, обходя их. В горячем
воздухе сладко пахло кровью. И дальше по всей улице виднелись трупы, но не так густо, как на
площади, зато кровавее, почти все с рублеными ранами. Догоняли интернационалисты и
крошили. Возле одной избы стояли две угловатые бронемашины. От них густо тянуло запахом
нефти. Красноармейцы сидели, лежали, стояли в тени под деревьями у каждой избы. Многие
перекусывали. Тут же у плетней паслись разнузданные, но не расседланные кони. Егора
подвели к добротной чистой избе, крытой железом - пятистенок. На крыльце сидели три
красноармейца, по виду не рядовые, и тихо переговаривались. Один из них - чубатый, с
перетянутой крест-накрест новенькими ремнями грудью, спичкой чистил зубы, лениво
разглядывая подходивших Анохина с конвоирами. Возле соседней избы у самой стены с
осыпавшейся местами глиной, так что видны серые потрескавшиеся бревна, в тенечке, на спине
убитого антоновца сидел худой и, судя по высоко выставленным вверх острым коленям,
длинный желтоволосый красноармеец с узким нерусским лицом: то ли австрияк, то ли мадьяр, а
может быть, латыш, сидел на тpyпe, словно на бревне, и пил яйца, белевшие в его зеленой
фуражке, которая лежала в траве рядом с ним. Выпив, отбрасывал скорлупу, тянулся спокойно
за очередным яйцом, стукал им о пряжку пояса, осторожно расколупывал и, запрокидывая
голову, присасывался ненадолго к яйцу.
- Куда вы его? - лениво спросил у конвоиров Егора чубатый командир, тот, который
ковырялся спичкой в зубах.
- Говорит, эскадроном у Тухачевского командовал.
- Ну-у! Может быть, он его племянник... - усмехнулся чубатый и далеко выплюнул
спичку.
- Именная шашка у него, - протянул боец чубатому клинок.
Тот вытянул из ножен лезвие наполовину, прочитал.
- Шлепнули бы его на месте, и весь сказ... Не любит ОН, когда ЕГО после обеда
беспокоят... - Чубатый внимательно посмотрел на Егора, решая, как быть, но, вероятно, не
решился взять на себя ответственность за расстрел, поднялся лениво, надел фуражку на свою
пышноволосую голову и бросил коротко Анохину: - Пошли!
Он двинулся впереди в сени. Анохин шел к двери с дрожью в груди, с надеждой, с
уверенностью, что Тухачевский, его кумир, сразу узнает его, оставит в живых. Очень не
хотелось умирать. В бою о смерти никогда не думал, даже искал ее совсем недавно, а теперь,
когда увидел ее, считай, глаза в глаза, растерялся. Один из конвоиров, тот, что был пешим, взял
за локоть Егора и, подталкивая, повел в избу следом за чубатым. В избе, в горнице, у кровати,
застеленной чистым одеялом, стоял крепкий мужчина в военной форме, гладкощекий,
ухоженный, сытый и рассматривал желтые от времени картинки из журнала "Нива",
наклеенные в простенке между окнами. Егор сперва не узнал Тухачевского в этом важном,
сытом человеке, не таким он ему запомнился. И только тогда понял, кто перед ним, когда тот,
услышав, что в избу входят, недовольно повернулся, вопросительно и раздраженно взглянул на
них своими большими навыкате глазами.
- Товарищ главком, у пленного шашка именная. Говорит, вы награждали, - как-то
слишком предупредительно и заискивающе проговорил чубатый.
Тухачевский молча перевел хмурые коровьи глаза на Егора и, не меняя раздраженного
выражения сытого лица, бросил:
- Расстрелять!
Конвоир, продолжавший держать Егора за локоть, резко потянул Анохина к двери, но тот
неожиданно для себя рванулся, выдернул руку и заорал:
- Кого?! Меня расстрелять? Я Анохин, Анохин! Неужели забыл! Это ты... из твоих рук я
ту шашку получил! Ты меня награждал...
Конвоир крепко, как канатом, обхватил его сзади, удерживая, а чубатый выхватил
револьвер и направил его в грудь Егора.
Тухачевский кинул, недовольно морщась:
- Почему же тогда ты не со мной? Расстрелять!
- За что? За то, что я за правду народную встал?
Конвоир пытался вытянуть Егора из избы, но сил не хватало. Анохин упирался, кричал, а
чубатый больно тыкал ему револьвером в грудь.
- Нет, - ответил громко, но спокойно Тухачевский.Он, видно, очень старался, чтоб не
раздражиться сильно, не испортить себе настроения. - За то, что против правды поднялся.
Много правд не бывает, она одна.
- Да! Одна, одна! Народная! - орал, сопротивлялся Егор.
- Да-да! - нетерпеливо и быстро выкрикнул Тухачевский. - И мы определим и скажем
народу, какая у него должна быть правда... Уведите!
Конвоир и чубатый поволокли Анохина в сени, зажимая ему горло. Он извивался,
дергался в их руках, хрипел, кричал Тухачевскому.
- Ты враг... враг народа! Захлебнешься... мужицкой кровью! Придет час... своей за нее
заплатишь...
В сенях чубатый и конвоир церемониться с ним перестали. Чубатый врезал ему
револьвером по голове и пинком толкнул к двери. Егор обмяк. Его выволокли на крыльцо и
пустили с маху по ступеням. Он шмякнулся на землю и быстро вскочил, опасаясь, что будут
бить ногами. Конвоир соскочил вслед за ним вниз и подтолкнул.
- Говорил вам, не хрена было с ним церемониться! - матюкнулся чубатый
- Пошли к стенке!
К конвоиру подключился второй, поджидавший на улице. Они подхватили Егора под руки
и поволокли к соседней избе, где по-прежнему на трупе мужика сидел узколицый боец
интернационального полка и безучастными глазами смотрел на происходящее у крыльца. Он
только подтянул по траве поближе к себе фуражку с яйцами.
- Подальше оттащите! - крикнул чубатый конвоирам. - Вонять под носом будет!
Красноармейцы быстро повели Анохина мимо избы с облупленной стеной.
- Связались на свою шею, мать твою так, эдак и разэдак! - матерился один из них. -
Нет, шлепнуть в огороде! Таскайся с падлой...
- Э-э, ребята! Стойте-ка... Кого это вы волокете! - остановил их возглас.
Голос показался Егору знакомым. Он поднял голову и увидел Мишку Чиркуна. Он
неторопливо шагал к ним от группы красноармейцев, сидевших на земле под пышным вязом,
потом заторопился, затрусил к ним, видимо, узнал Анохина.
- Шлепнуть приказали.
- Погодите! - быстро подскочил Мишка, близкопосаженные глаза его вдруг
сузились. - Ах ты, сука! - выкрикнул он и схватился за кобуру маузера, болтавшуюся на
бедре, но тут же выпустил ее, почти не размахиваясь, ударил Егора в челюсть.
Конвоиры отпустили Анохина, и он грохнулся в пыль навзничь. Мишка кинулся к нему
коршуном и два раза ударил сапогом по ребрам, вскрикивая:
- Знал, знал, попадешься!.. Говорил я те, сука, а? - Чиркун быстро наклонился к Егору,
поднял за грудки.
- Шлепни ты его, чего нервы мотаешь, - посоветовал Мишке один из конвоиров.
- Нет, я потешусь сначала! - скрипел зубами Чиркун. - Должник он мой!
Кровь текла изо рта Егора, щекотала подбородок, капала на грудь, на гимнастерку. Мишка
поставил Егора на ноги, вытащил маузер:
- Я сам с ним расправлюсь... Иди! - резко ударил он Анохина в спину, так что голова
Егора мотнулась.
- Не-е, силен! - крикнул недовольно один из конвоиров, тот, что водил к
Тухачевскому. - Сапоги мои...
- Сымай сапоги! - ткнул в спину маузером Мишка.
Егор опустился в теплую пыль на дороге, медленно стал стягивать с ног один за другим
сапоги. Снял, кинул рядом с собой на дорогу. Один сапог, падая, зачерпнул голенищем пыль.
Конвоир пнул ногой в спину, беззлобно буркнув:
- Ну-ну, подать нельзя!
Подниматься Егору не хотелось. Ни чувств, ни мыслей в голове. Одна тоска. Даже боли от
пинков и ударов не ощущал. Обезволился совсем. Мишка поднял его за шиворот, и Анохин
побрел впереди, не замечая ничего вокруг: ни красноармейцев, отдыхавших возле изб, ни
лошадей, помахивающих хвостами у плетней, ни полдневной июньской жары. Помнится,
привело его в чувство воспоминание о детстве, вернее, дорожная пыль навела его на
воспоминание, и после этого он стал приходить в себя.
Пыль под ногами горячая, сыпучая, как пудра, щекотала пальцы, просачивалась между
ними, когда он ступал на дорогу. И вспомнилось, как он мальчишкой в летнюю жару бегал по
пыли, забавлялся. Подумалось, что не видеть ему больше Масловки, не ходить по ее улицам. И
Настеньку потерял, и жизнь! И все отнял у него Мишка Чиркун... Как будет убиваться мать,
когда узнает о его смерти! А что подумает Настенька, всплакнет ли? Стало жалко мать, себя. И
вместе с жалостью стали возвращаться силы, жажда жизни. Егор начал озираться исподлобья
по сторонам. Они выходили из деревни. Красноармейцы провожали их скучающими взглядами.
Егор оглянулся. Мишка шел в трех шагах позади с маузером в руке.
- Иди, иди! - прикрикнул он. - Давай, к речке поворачивай!
Бежать? И двух шагов не сделаешь - уложит. Зверь! Знал бы - шлепнул паскуду в
Есипово. Пожалел, болван! Проявил милость к врагу, а вышло - отказал в ней себе. Но тут же
мелькнуло - не Мишка, так другие разделались бы с ним давно. Они подошли к речке,
спустились в овражек с дном, поросшим бурьяном. Кровавыми бутонами цвел татарник; густо,
стеной, стояла крапива; тянулся вверх пустырник. Шмель, большой, полосатый, деловито
жужжал, перелетал с цветка на цветок татарника. Противоположный край овражка крутой, но
невысокий. На аршин поднимается вверх глинистый берег.
- Скидавай гимнастерку, быстро! - приказал Мишка.
Они были вдвоем в овражке. Деревни не видно. Но Чиркун держался осторожно, поодаль.
Кинешься - ухлопает. И Егор стал неторопливо стаскивать гимнастерку. Спешить некуда. В
голове лихорадочно вертелось: снять, кинуть в лицо Мишке, броситься самому на него или в
речку. Но речушка так себе, ручеек. Ни кустика на берегу, не скроешься от прицельного огня.
Глаза шарили по осыпи, в глине, искали камень. Одна глина под ногами.
- А исподним в Красной Армии не брезгуют? - усмехнулся ехидно Анохин, стараясь
оттянуть время, продлить жизнь хоть на секунду.
- Сымай, - спокойно качнул маузером Мишка.
Егор снял нижнюю рубаху, кинул в сторону Чиркуна, выпрямился.
- Носи, гад! Мож, тебя мои вши заедят... - увидел, что Мишка поднял маузер и стал
целиться в него, заорал, выставляя голую грудь: - Стреляй, гад, стреляй!
И шагнул к Мишке. Чиркун выстрелил. Егор почувствовал слабый удар в плечо, толчок,
приостановился. Кровь быстро хлынула ему на грудь из маленькой ранки. А Мишка стрелял, но
почему-то вверх и что-то кричал ему. Оглушенный Егор не понимал, почему Мишка кричит
ему:
- Ложись, ложись, говорю!
Егор послушно сел на землю. Плечо онемело. Левой рукой шевельнуть нельзя. Чиркун
суетливо сунул маузер в кобуру, схватил исподнюю рубаху Егора, с треском разодрал ее,
оторвал кусок, опустился на колени рядом с сидящим Анохиным и стал перевязывать рану,
приговаривая:
- Навылет прошла... Ладно, получилось. Я боялся кость задеть. Мясо зарастет... Не
дергайся, терпи, не на том свете, поживешь еще...
Егор не чувствовал, что дрожит весь, что слезы текут по его щекам, капают на грудь,
смешиваются с кровью.
Обмотал, затянул плечо Чиркун, подтолкнул к бурьяну:
- Лезь туда, да поскорей... И не высовывайся. Наши кругом. Быстро пришьют... Я
мигом. Лежи смирно!
Егор лежал в колючем бурьяне. Мутило, туманилось в голове. Руку выворачивало,
дергало. Казалось, что Мишка слишком сильно ее затянул, хотелось расслабить, но каждое
движение вызывало боль до потемнения в голове. И колючки татарника царапали, впивались в
голую спину. Торопливые шаги донеслись, голос Мишки:
- Вылазь!
Егор, охая, выполз. Чиркун принес красноармейскую гимнастерку, обмотки. Помог
одеться и повел вдоль речки, обходя задами избу, где был Тухачевский. Предупредил по пути,
что Егор - боец его эскадрона. Они по меже вышли к избе, возле которой сидели, лежали
раненые красноармейцы. Большинство в свежих белых бинтах. Мишка исчез за пыльными
кустами сирени, а Егор опустился в траву. Ноги не держали.
- Шашкой рубанули? - спросил у него молодой скуластый боец с забинтованной
головой.
- Пуля, - вяло шевельнул спекшимися губами Егор.
- А меня шашкой, - скорбно проговорил скуластый боец. - Клочок кожи прям с
волосьями снесли. Дерет, зараза!.. Это хорошо еще... Чудока бы - и копец: ставь, мама,
свечку... Я вроде в пекло не лез, а вот... Ты на площади был, а? - Парень оглянулся и стал
говорить тише, сверкая глазами и покачивая забинтованной головой: - Ох, и накрошили там
мужика, сплошняком площадь завалили... Латыши звери! Ох, люты! Не дай Бог!..
- Егор, - позвал Мишка, появляясь возле куста.
Врач обработал рану, перевязал, забинтовал. Чиркун отвел Анохина в плохонькую низкую
избенку с земляным полом, где жил дед, древний, высохший, со впалыми щеками, с редкой
бороденкой, позеленевшей от старости. Дверь в сени и избу открыта. В избе, в соломе на полу,
копалась белая грязная курица. Она не обратила внимания на вошедших, продолжала
разгребать растоптанную солому и клевать что-то. Дед тяжело поднялся с деревянной кровати,
вернее, с топчана, доски которого застелены лохмотьями.
- Детки, у меня исть самому неча, - развел он длинными худыми руками и махнул в
сторону курицы: - Киш, киш отсель!.. Давно уж не несется. Одногодки мы с ней...
- Нам жрать не надо, - сказал Мишка. - Не тронем мы твою курицу. Полежит
маненько у тя ранетый. А я щас вернусь.
Егор долго лежал на полу, безмолвно прислушивался, как шуршит соломой дед, еле
передвигаясь негнущимися ногами, кряхтит, бормочет:
- Мне помирать нада, а Бог молодых прибирает. Эх-хе-хе!.. Одни власть беруть, другие
за них кровь льють. Ох ты, Господи, Господи: хрестьян за что же ты наказуешь?..
Вернулся Мишка, когда темнеть стало. Он прискакал на коне, вошел в избу довольный,
сунул Егору бумажку:
- Читай...
Анохин прочитал, плохо соображая, что написано. Понял только, что его как раненого
красноармейца отпускают домой на поправку. И следовать он должен в Масловку, к месту
своего проживания.
- Вот твой коняка, - вывел Чиркун Егора на улицу. - Садись, выезжай на
Кирсановский тракт и дуй до Масловки. Завтра дома будешь... Наши встретят - бумажку
покажешь, твои - они тебя узнают небось... Доберешься! И помни Чиркуна, должки он всегда
платит...
7. Шестая труба
И не раскаялись они в убийствах своих.
Откровение. Гл. 9, cm. 21
Вторую неделю жил Егор в Масловке. Газеты писали, что армия Антонова разбита. Но
газетным сведениям привыкли не верить: болтают большаки. О самом Степаныче ни слова не
было: значит, ушел от Тухачевского, воспользовался кочками. Егор знал, что в Змеином болоте
в больших кочках срезаны верхушки и выдолблены ямы, в которых свободно мог поместиться
человек, спрятаться, пересидеть, если болото возьмут в кольцо. Пройдешь по кочке и не
заметишь. Жив Степаныч, а армию ему собрать недолго.
Власть в Масловке, бывало, менялась на дню три раза: Алексей Чистяков, как
посмеивались, не успевал алый красноармейский башлык и буденовку на стенку вешать или
прятать в сундук.
Николай вернулся в Масловку еще в апреле, перед севом, когда амнистию объявили. Он
стал сильно сутулиться, горбиться, смотрел исподлобья: взгляд всегда настороженный,
угрюмый, стал еще более молчаливым, не покрикивал ни на мать, ни на жену, ни на Ванятку.
Если что не так, глянет исподлобья, обожжет взглядом и промолчит. Съежится, увянет сразу
тот, на кого он взглянул.
- Уж лучше бы поругался, а то, как бирюк, - сокрушенно вздыхала мать.
Тишина в избе стояла жуткая, если б не Гнатик. Только ему одному позволялось шуметь,
пищать, только он мог вымолить ласку у отца, только тогда видели домочадцы кривую улыбку
на лице Николая, когда Гнатик сидел у него на коленях и вцеплялся в его давно не стриженную
неухоженную бороду. В церковь не ходили, закрыта с весны. Отец Александр куда-то исчез
вместе с попадьей. Утром однажды услышали соседи - ревет скотина во дворе попа, не
кормлена, не поена, глянули - заперта дверь в дом, лошади с телегой нет, скотина вся на
месте: и никто ничего не знает. Думали, вернется поп к вечеру, ан нет: ни к вечеру, ни на
следующий день, ни через неделю не вернулись, и весточки не подали. Исчезли напрочь.
Скотину соседи разобрали, чтоб не подохла с голоду, надеясь вернуть попу, когда он объявится.
Но до сих пор не объявился. Одни говорили, что попа ночью чекисты забрали, другие - зять
прознал, что попов истреблять велено, и увез, спрятал тестя.
Большевистская ячейка распалась сама, когда власть перешла в руки Союза Трудового
Крестьянства. Бывшие коммунисты остались в деревне, никто их не трогал, а одного из них,
Дмитрия Амелина, избрали секретарем сельского комитета СТК. Но с возвращением Советской
власти ему-то и поручили воссоздать партячейку в деревне. Удивились этому многие.
Председатель СТК дрожал, ждал расправы, а его секретарь организовывал партячейку. Аким
Поликашин сразу нашел объяснение этому, заявил об Амелине:
- Митька дошлый мужик! Чует мое сердце - на два хронта работал!
Вряд ли он был прав. Партячейка в деревне нужна. Тамбов спросит у Борисоглебска:
почему нет? Кто берется организовать, тому и поручают. Митька скорее всего испугался -
прижмут за связь с партизанами, и напросился. В этой мысли Егор укрепился, когда Амелин
зашел к нему вечерком и спросил - не собирается ли он восстанавливаться в партии.
- А восстановят? - усмехнулся Егор. - Я ить, ты слыхал, должно, у Антонова был...
- Приходи завтра к Кузичевым, поговорим. Придешь?
- Подумаю...
Не верил шибко Егор в бумажку Чиркунова, хотя и выручила она его однажды -
показывал командиру красного эскадрона, занявшего Масловку. Командир покрутил бумажку,
спросил, был ли у Антонова. Егор ответил, что был, а потом, мол, перешел к красным, кровь
вот, свою пролил. Командир взглянул на затянутое тряпкой плечо Егора и ушел, оставил в
покое. Анохин считал, что не дошли пока руки до него, дойдут, начнут разбираться, докопаться
могут, кем он был у Антонова. Потому и затеплилось, засветлело в душе после разговора с
Амелиным. И он написал заявление о восстановлении в партии, покаялся.
Шел к Кузичевым, думая, если примут, значит, обойдется, не тронут его. А рука
подзаживет, в Борисоглебск уйдет, там его не знают. Устроится куда-нибудь. У Кузичевых в
тесной избенке человек десять собралось, дымили, переговаривались, но не оживленно,
с
...Закладка в соц.сетях
