Жанр: Драма
Откровение егора анохина
...ках -
свои политотделы, суды, хозчасти, медицинские части, разведки, обозы, комиссии по замене
лошадей. Егора Анохина Степаныч взял к себе адъютантом. Антонов почему-то выделил Егора,
может быть, за бесстрашие, удаль, удачливость. Но Анохин знал, что не удаль это была, не
лихость, а безрассудство, безумие, ненасытная жажда мести. Кому? За что? Шлихтеру?
Аплоку? Аплок был далеко, а Шлихтер больше не высовывался из Тамбова. И кровь лилась не
Шлихтера, не Трасковича, а рядовых красноармейцев, таких же крестьян, как Егор. Но
затуманен, опьянен был Анохин: первый месяц был как в чаду. Да, как ошалевшая, загнанная
лошадь, которую немилосердно погоняет, пришпоривает седок, и она мчится, летит
неостановимо, на последнем издыхании, пока не упадет. Анохин всегда впереди своего
дивизиона врывался в села, на железнодорожные станции, летел на пулеметы, искал смерти.
Это он захватил в Богословке орудие со снарядами и два пулемета... Удивлялся, почему его
щадят пули? Должно быть, небесные силы берегут его для мести Чиркуну. Антонов сделал его
своим адъютантом, и когда в январе в партизанской армии были введены свои знаки различия в
виде полос, треугольников, ромбов из красной материи, которые пришивались на левом рукаве
повыше локтя (рядовые партизаны носили красный бантик на головном уборе), Анохин
получил один ромб. Чин адъютанта Главоперштаба равнялся командиру бригады. Выше чином
были только командующий армией и его помощник. У них было по два ромба. Но встреча с
Мишкой Чиркуном произошла до этого, тогда он еще был командиром дивизиона, был в
самостоятельном рейде со своим отрядом по Борисоглебскому уезду. Шли через Пичаево,
Русаново, Есипово, Сукмановку, Енгуразово в Моисеево-Алабушку, где должен был состояться
съезд.
Помнится, после дождей морозы ударили. Дороги окаменели, звенели под копытами
молодым ледком. Помнится, шли шагом из Русанова через Окры к станции Есипово. Ровная
степь, солнце яркое, утреннее, ласковое в высоком ярко-синем небе, тишина, - только звонкий
стук копыт, сытое фырканье коней. Было необыкновенно грустно, какая-то ужасающая печаль
была разлита в этом синем до черноты небе, в этих голых серых от инея полях, в этой
безмолвной степи с недалеким, голым леском слева. Егор ехал впереди отряда один: не
хотелось никого видеть, ни с кем не хотелось разговаривать. Покачивался в седле мерно, глядел
на поля, на вымерзшие до белого хрустящего ледка лужицы в колеях разбитой колесами телег
осенней дороги, в округлых следах лошадиных копыт; на голые верхушки деревьев, торчащих
над соломенными серебристыми от инея крышами деревни за полем, над спокойно
дымящимися трубами. Дорога впереди блестела под низким солнцем слепящей золотистой
полосой. Копыта коней громко взрывали белый ледок на дороге, хрустели, хрумкали. И вдруг
позади тихонько, словно нехотя, заколыхался, затосковал низкий голос, словно из самой души
излился:
Ах ты, степь, ты, приволье раздольное,
Молодецкая ширь необъездная...
Несколько голосов подхватило нестройно, разноголосо и от этого особенно хорошо:
Поросла по яругам ты тальником
И травой-муравой приукрасилась...
Хорошо на просторе тебе, неоглядная,
Залегать не оря и не сеючи,
А шелковым ковром зеленеючи!..
Где река пробежит - там и затоны,
Где лесок проскочил - там и забега,
Зверю всякому там же гнездышко.
Егор, слушая, почувствовал, как к горлу неудержимо подступает комок. Горячие глаза его
застилал туман, и слезы лились по щекам, лились, падали, мочили черную гриву коня. Он их не
удерживал, шмыгал носом, опустив голову. Боялся одного, что кто-нибудь из бойцов догонит
его и увидит, что он плачет. Прислушивался: не приближается ли цокот копыт по морозной
звонкой земле. В печальной голове вставали - Масловка, Настенька, мелькали мысли о
пропащей жизни, виделась его одинокая могилка на краю какого-нибудь оврага. Грустно,
печально, сладко было об этом думать под звуки песни.
Вдали показались всадники. Разведка возвращалась. Анохин провел ладонью по лицу,
сжал пальцами глаза, выдавил слезы, вытер. На душе стало легче, спокойней, вольней так, как
давно уже не было. И небо не таким уж черным казалось, и поля не такими грустными.
Разведчики приближались вскачь. Анохин, щурясь, вглядывался в первого всадника,
Мишку Меркулова, командира взвода разведки, старался угадать, какие вести он несет.
Размягченному слезами Егору не хотелось боя, не хотелось лить кровь. И он издали по
спокойной посадке в седле Меркулова, по тому, что он не нахлестывает коня, а скачет вольно,
догадался, что боя не будет. Мишка Меркулов - парень основательный, спокойный. Из бедной
семьи. Но судя по тому, с какой охоткой берется он за дела и как легко они ему даются,
бедствовала бы его семья недолго, если бы не революция. Мишка подскакал, брызгая ледком из
вымерзших лужиц, натянул поводья. Конь его, вороной трехлеток, оскалил крепкие,
отливающие желтизной зубы, громко куснул, перекатил по зубам мокрые удила, покосился
блестящим глазом на серого мерина Анохина.
- На станции два вагона серников, вагон соли. В Борисоглеб гонють, - быстро, весело
бросил Мишка.
- Охрана?
- Бойцов двадцать пять, пулемет... И только что конный отряд человек в двадцать
явился. То ль продотрядчики... Но без груза. Мож, следом идет?
- Пулемет, - проговорил тихо Анохин, обдумывая, как без потерь взять станцию. Соль
и спички крестьянам нужны.
- Я со своим взводом по яруге к станции выйду, - сказал Меркулов. - Када они увидят
вас, засядуть. Я с боку вдарю. На два хронта им не удержать!
- Булыгин, - глянул Егор на командира второго эскадрона. - Ступай с Меркуловым.
Как затрещат, вмажьте!
Второй эскадрон на рысях простукал мимо по мерзлой дороге, отделился, умчался вперед.
Видно было, как свернули они с тракта к оврагу, скрылись в нем.
Станцию взяли без единого выстрела. Красноармейцы, увидев мчавшихся на них с двух
сторон всадников, не помышляли о сопротивлении, заметались панически по станции. Те, у
кого были кони, вскакивали на них и ныряли в пристанционные улочки деревни Шинокость.
Остальные разбегались, прятались по дворам, ригам, катухам. Резко взвился над зданием
вокзала черный дым. Егор догадался, что там паровоз - пытается уйти, и услышал лязг железа.
Вагоны дернулись, поползли. Анохин пришпорил коня, ударил его саблей плашмя по крупу.
Конь распластался над землей. Ветер свистел, рвал с головы шапку. Егор угнул голову, влетел
наперерез коптящему небо паровозу, с натугой, тихонько набирающему скорость, обогнал его,
сдержал коня, оглянулся, увидел в открытом окне паровоза смуглое морщинистое лицо
машиниста с испуганными глазами и кинул привычно шашку в кожаные ножны, достал маузер.
Вонючий паровоз зашипел, зачуфыкал резко, покрыл землю, рельсы, шпалы под колесами
паром, притормозил. Его окружили партизаны. Они быстро выдернули испуганного машиниста
из кабины. Он, наверное, обмер от страха перед расправой, стал, как куль с шерстью, и это
некоторых бойцов забавляло.
- Санькя! - кричал тонко чубатый партизан в надвинутой на затылок шапке с алым
бантиком тому, что вытаскивал машиниста из кабины. - А чаво-та у няго штаны мокрыя?
- Фу, воняет как! - нарочно зажимал рот, сидя на коне, молодой парнишка, тоже с алым
бантом на шапке.
Партизаны хохотали, Егор тоже улыбнулся, потом крикнул бойцам, придавая голосу
строгость:
- Оставьте его в покое! Он вас не трогает... Открывайте вагоны!.. Краснота без вас не
простит ему, что удрать не успел.
Машиниста отпустили. Он долго стоял на месте, посеревший, покачивался, глядя себе под
ноги: съежился так, словно каждую минуту ожидал, что его рубанут шашкой. Потом стал
озираться, следить исподлобья за суетой у вагонов, осмелился, наконец, сделал шаг
негнущимися ногами, зашел за угол здания вокзала и вдруг резко стреканул к серевшей
неподалеку избе. Кто-то свистнул ему вслед, кто-то стрельнул в воздух. Захохотали снова,
заулюлюкали.
На станции было вагонов пятнадцать: с углем, с досками, но два вагона со спичками и
один с солью. Открыли двери, стали выкидывать легкие ящики со спичками, выволакивать
центнеровые мешки с солью. Появились подводы местных крестьян. Они почти сразу
прискакали из Окры, из Сукмановки, Беклемишево. Анохин сам распределял по деревням соль
и спички, пока его не позвали на ссыпной пункт. Он оставил у вагонов Меркулова. Позвавший
его боец был возбужден, бледный, чуть не бежал впереди. На ссыпном пункте у открытого
навеса молча толпились партизаны и мужики. Был здесь Булыгин, командир Второго
эскадрона, широкоплечий, головастый и усатый партизан. Егор глянул туда, куда смотрели они
- на огромный бурт картофеля, и обомлел, замер. Картофель был мерзлый. Дней пять назад
мороз ударил, потом оттепель, солнце, и опять мороз. Весь бурт картофеля сверху вымерз,
почернел, осклиз.
- Видал, что делают? - глянул, мухордясь, на Егора Булыгин. - Забирают у крестьян и
гноять...Ни себе, ни людям!Ох, ну суки, эти коммунисты!
- Это что, - тяжко вздохнул один из мужиков. - Пошлитя, покажу!
Он направился, чуть прихрамывая, мимо навеса к длинному бревенчатому сараю,
вытянувшемуся вдоль железнодорожного полотна. Рельсы шли в двух аршинах от него.
Анохин, Булыгин, мужики, партизаны гуськом шагали за ним. Одно ухо шапки мужика, с
оторванной завязкой, оттопырилось в сторону и жалко вздрагивало в такт хромоте. Возле
широкой двери сарая мужик остановился, потянул за железную ручку. Дверь заскрипела, косо
открылась.
- Смотритя!
Из сарая дохнуло густым едким духом, теплом. Вход снизу на треть забит досками, сквозь
щели которых просыпалось на землю зерно. Большой сарай наполовину заполнен рожью. При
свете из двери заметен легкий парок над зерном. Мужик перелез через доски в ворох ржи,
запустил в зерно руки, вывернул из-под низу, проговорил горестно, со слезами:
- Горить, пропадаить... Обобрали народ.
Егор, морщась от едкого запаха, сунул руку в спекшуюся рожь. Зерно внутри горячее,
влажное.
- Где заведующий ссыпным пунктом? - тихо спросил он у мужика.
- Арестованный. Его красные ныня в сарай посадили, под суд хотели отдать...
- Мы его сами судить будем! - бросил зло Егор и передумал: - Нет, вы его судить
будете. Вы!.. А зерно раздайте по дворам. Хоть скотине пойдет... Булыгин, распорядись тут...
Анохин не мог больше смотреть на гибнущий хлеб. Сколько труда в него вложено,
сколько крестьянского пота пролито на пашне, на уборке, на обмолоте! И все прахом, прахом!
Сколько бы народу накормить можно... Сердце в железный комок сковало. Не знал он пока,
сколько пропавшего хлеба придется увидеть ему в эту зиму, не знал, что побредут весной по
Руси голодающие Поволжья...
Стоял у вокзала Анохин, смотрел бездумно, как нагружают телеги ящиками со спичками,
мешками с солью. Отъезжают, подъезжают, суетятся бородатые мужики, переговариваются,
кричат на лошадей. Скрип, храп, стук. Солнце поднялось высоко, греет спину. Пахнет мазутом
от паровоза, от черной земли между шпал. Долго стоял, пока не окликнул его Булыгин, позвал в
комнату начальника станции поесть. Хозяин комнаты сбежал, спрятался где-то. В комнате у
двери висела его темная шинель, на подоконнике стоял закопченный фонарь, лежали флажки,
большие гайки. На низком широком столе дымился, парил небольшой черный чугун с
нечищенной картошкой, на раскрытой книге с исписанными чернилами страницами - ломти
хлеба, в алюминиевой чашке розоватые куски мяса. Зайчатина.
Но поесть Егор не успел. Только расположились за столом, как за дверью шум раздался,
колгота какая-то, суетня, громкий вскрик: - Иди-и! - и в комнату втолкнули высокого
красноармейца в распахнутом полушубке, без шапки, в черных волосах соломенная труха, нос
разбит. Усы в запекшейся крови. На левой щеке тоже следы размазанной крови. Егор сразу
узнал Мишку Чиркунова. Сердце радостно екнуло, затрепетало, жар ударил в лицо: вот он,
сладостный миг мести! Узнал его и Чиркун, остановился, замер у двери возле шинели
начальника станции, побледнел еще сильнее. Волосы на голове просто вороньими стали.
- Комиссара пымали! - радостно доложил партизан, впихнувший Мишку в комнату, и
сдвинул шапку на затылок, показал свой русый чуб. - Хоронился в риге, сучара!
- Ишь ты! - засмеялся своим глуховатым голосом Булыгин, растягивая к щекам
широкие усы. - От Шевякова схорониться вздумал! Шустряк! Шевяков тебя из-под земли
вынет... Молодец, Шевяков! Бери лодыжку, награждаю! - указал эскадронный на чашку с
мясом.
- Я нажрался уж, - отказался партизан. - Ешьтя сами!
- Ну, ступай, ступай, - сказал ему Булыгин и глянул на Мишку, который шмыгнул
носом, вытер рукой усы, размазал по щеке кровь, строго прикрикнул. - Не порть аппетит, гад
сопатый!
Мишка в ответ сплюнул на пол кровью.
Егор поднялся, буркнул как можно спокойнее:
- Пойду, допрошу... Обедайте...
И вылез из-за стола. Чиркун исподлобья следил за ним. Страха в его глазах не было. Они
вышли. На улице Мишка высморкался, сплюнул, вытерся рукавом нового полушубка и
хмыкнул насмешливо:
- Любезные у тебя ребята.
- Твои любезнее?.. Сразу к стенке.
- А хрен ли церемониться. Война есть война... Попался, становись! Ты со мной
целоваться, что ль, собираешься?..
- Целоваться не будем, - ощерился Егор.
- Ну вот... Куда теперь? У какой стенки становиться?
- Туда, - указал Егор на дверь в комнату телеграфиста.
И в комнате Мишка не менял насмешливого тона. Видно, решил умереть весело. То, что
он умрет сейчас, знали оба.
- Слыхал я, что ты к Антонову переметнулся, но не думал, что он так коммунистов
уважает... Ты, что ль, вожак всей этой кодлы? Сотни три есть?
- Поболе, - в тон ему ответил Егор. - А чего же твое усердие Шлихтер не заметил.
Разве мало ты крови у сельчан пускал? А он, ить, палачей любить.
- Я бандитскую кровь лил... тех, кто народ к счастью не пущал, на пути стоял...
- Ну да, да, Докин бандит! Митек Павлушин на пути стоял, к счастью не пущал. Чье
только счастье-то? Тех, кто в Кремле окопался? Это они народ? Остальные рабы? Так,
по-твоему?
- Чего ты орешь? Ты их рази не защищал?.. И чего ты меня сюда привел? Об чем нам с
тобой говорить? Попался б ты мне, я б тебе душу травить не стал - враз успокоил... Какие
такие тайны ты у меня выпытать хочешь? А? Про войска, режь меня, ничего не скажу!
- Ух ты! Да я поболе тебя знаю. Все приказы вашего Редьзко к нам поперед вас
поступают. Тайны нашел...
- А чего же ты от меня хочешь? Покаяния? Не дождешься!.. Веди, стреляй!
- Сиди. Успеется, не минет, подыши чудока... В Масловке давно был?
Мишка не ожидал этого вопроса, замолчал, глядел исподлобья.
- Что там обо мне говорят? Знают, что я в партизанах?
- Был слух... - буркнул Мишка.
- А мать как? Не трогают?
- Живет.
- Кто же теперь в Совете? Вместо тебя?
- Нету больше Совета. Штаб Союза Трудового Крестьянства... Алешка Чистяков
заправляет, - усмехнулся Мишка. - Как красные в Масловке - он буденовку свою на гвоздь
вешает, как... ваши, в сундук прячет.
- А Настенька?.. - выдохнул тихо Егор.
Мишка молчал, потом поднял глаза, ответил:
- Сына ждем...
- Где она? - шевельнул одеревеневшими губами Егор.
- Этого я тебе не скажу! - твердо вымолвил Мишка. - Режь, не скажу! Нету ее в
Масловке, а где она - под пытками не отвечу. Понял? Моя она! Всё. Забудь!
Они смотрели друг другу в глаза. Молчали.
- Ладно... - вздохнул Егор. - Ты мне о другом ответь, перед смертью ответь - как на
духу... Не пойму я... Вот, мучил ты попа, это понятно, классовый враг - не человек,
по-вашему, подлежит уничтожению. Это понятно... А зачем над Настенькой надругался,
погано надругался, при всех, а потом взял да женился на ней...
- Все-таки покаяния ждешь? - усмехнулся Мишка.
- Да на кой мне твое покаяние, - поморщился Егор.
- Чего же ты хочешь?
- Не пойму я... Зачем ты женился на поруганной? Зачем тебе это? Разве мало девок?
- На кой они мне? - быстро и с искренним удивлением ответил Чиркун. - Я ить
Настеньку давно люблю!
- Любишь?!
- А у тебя рази догадки не было? - снова удивился Мишка. - Да я скока раз
подкарауливал тебя, када ты от нее шел. Руки тряслись, сами тянулись угробить тебя! Не знаю,
как сдержался... Ты мне скоко крови попортил. Ох!
- А зачем надругался?! - снова воскликнул Егор. - Да принародно!
- Спьяну... - брякнул и замолчал, словно решаясь: говорить - не говорить, глядел на
Егора исподлобья и не так весело и насмешливо, как когда входил в комнату телеграфиста,
будучи уверенный, что сейчас умрет. Бравада спала. - Да не, не токо спьяну. Я тогда и тебя и
ее страсть как ненавидел! Всех ненавидел, себя ненавидел. Я что хошь готов был сделать...
Впрочем, я в мыслях давно держал испортить ее, а потом жениться. Рази ты не знал, что я к ней
сватался, када ты на фронте был? Поп не отдал, не ровня... бедняк... Вот я ему и показал тада,
кто ровня, а кто не ровня... Просто так, по-честному, я бы ее никогда не получил в жены, даже
ежли тебя похарчил. За кого хошь отдал бы ее поп, только не за меня. Теперя она моя законная
жена. Дитя ждем... - закончил он совсем миролюбиво, и гордо.
- Как же ты живешь с ней? Она ж тебя ненавидит... - вырвалось у Анохина.
- Кто те сказал! - засмеялся Мишка как-то совсем добродушно. - У нас с ней лад...
мирно живем.
- Да разве может быть лад после такого позора?
- Какого позора? Забыто все давно... У бабы память, как у курицы. Любишь ее, и все
ладно... Мож, ты мнишь, что она о тебе вспоминает? Брось! У всех баб так: с глаз долой и стал
чужой. Испокон так! Не мни...
- И она с тобой ласкова?
- А как же? Я ить муж ей!Все по закону: и по-совецки, и в церкви были. Без церкви она
ни в какую... В Борисоглеб ездили... Тишком... Я ее, можа, лелею боле, чем самый
разлюбезный муж. Можа, када мы вдвоем, я ее со своих рук не сымаю, - Чиркун вытянул
перед собой большие руки.
- Я ее все равно найду, - твердо проговорил Егор.
- Можа, найдешь, ежли тебя ране не прихлопнут, как ты меня щас, - скривил рот в
ухмылке Мишка. - Как бы вы ни бегали по лесам, все равно вас переловят всех, перестреляют.
Никуда ни денисся. Колчака похарчили, Деникина прогнали... А какая силища была!.. Антонов
что - муха, сколько ни летай, все равно прихлопнуть.
- Я Настеньку все равно найду, - повторил Егор.
- Найдешь, а дале, - усмехнулся Мишка. - Сына моего растить будешь? Он тебе
кажную минуту напоминать меня будет... А кто ты для него будешь? Отец? Нет, отцеубийца!
Как бы ты его ни растил, ни лелеял, он все равно помнить будет кто его родного отца
похарчил... И его угробить вы не сможете, Настенька не возьмет на себя такой грех. Она
помнит, что сын в любви зачат... Найдешь, а счастья не жди! Не ждитя!
Они замолчали. Молчали долго, тягостно, слушали за дверью громкие голоса, стук
тележных колес. О чем думал тогда Егор? О Настеньке? Об окончательной ее потере? Иль
судьбу Мишки решал? Не помнится теперь. Забыто напрочь. Скорее всего, о себе думал, о
Настеньке. Как быть с Мишкой он не знал, но чувствовал про себя, что не прольет крови его, не
прольет именно из-за Настеньки. Прав Мишка, кровь его навсегда разъединит их. Если бы
Чиркун погиб без его участия, тогда другое дело.
- Сына, значить, ждетя, а ежли дочь... - пробормотал Егор после долгого молчания.
- А рази дочь плохо, - откликнулся Мишка.
- Ступай! - громко сказал Егор.
- Куда? - встрепенулся Чиркун.
- Куда хочешь.
- Ага, - засмеялся Мишка. - Меня твои орлы у первого же забора шлепнуть.
Егор поднялся тяжело, открыл дверь, позвал попавшегося на глаза партизана, приказал
ему проводить Мишку туда, куда он скажет.
6. Пятая труба
И из дыма вышла саранча на землю,
и дана была ей власть,
какую имеют земные скорпионы.
Откровение. Гл. 9. cm. 3
Долго не видел Егор Чиркуна после этого, не слышал ничего ни о нем, ни о Настеньке, ни
об отце Александре. Встретились с Мишкой летом, в июне двадцать первого, после разгрома
Партизанской армии Антонова. Всю зиму Егор Анохин провел рядом со Степанычем, был его
адъютантом. Разделял радости его и сомнения. Зимой во всем Борисоглебском, в южных частях
Кирсановского и Тамбовского уездов установилась власть Союза Трудового Крестьянства.
Штаб Антонова готовил мирные Указы на своей территории. В первую очередь Степаныч
запретил самогоноварение и приказал строго следить за исполнением этого Указа. Народ и
Партизанская армия должны быть трезвыми, считал он.
Помнится, как немногословный, сдержанный Степаныч стал необычно подвижным,
возбужденным, когда узнал о восстании матросов в Кронштадте, о забастовках в Петрограде и
Москве: не сиделось ему, не стоялось на месте, помнится, как радостно вскидывал Антонов
глаза на него, своего адъютанта, и приговаривал: началось, началось! Просыпается Русь! Жадно
хватал свежие газеты, быстро, шурша, распахивал, вглядывался в третью страницу, где обычно
печатались вести из Центра, говорил вслух с досадой:
- Что они медлят? Бери Петроград, пока рабочие на их стороне!.. Нет, сидят, языки
чешут...
- А ты? Почему ты Тамбов не берешь? Почему армию не расширяешь? Мужики каждый
день сотнями идут, а ты возвращаешь? - спросил его однажды Плужников, бывший при этом в
избе.
- Тамбов? - глянул на него поверх газеты Антонов. - Кровь крестьянскую лить?
- Вот и они...
- У них другое, - перебил Антонов. - Петроград бастует. Рабочие поддерживают
матросов. Выходи из Кронштадта, бери без крови. Если б Тамбов поднялся, я б не задумался...
Помнится, в конце зимы, в оттепель, кажется, это было в Паревке, подскакал к избе, где
был Антонов, Богуславский, командир дивизии, слетел с коня, взбежал на высокое крыльцо по
мокрым от растаявшего снега ступеням, ввалился в горницу - шапка на боку, мокрые волосы
ко лбу прилипли, полушубок нараспашку - кинул на стол Степанычу газеты:
- Беда!
И бухнулся на скамейку.
Антонов взял одну газету, спросил:
- Что за беда?
- Читай съезд, читай!
- Что? Не тяни? - бросил Степаныч.
- Ленин отменил продразверстку. Налог...
Степаныч впился в газету, потом отбросил ее, вскочил, захохотал, ухватил за плечо
Богуславского, за полушубок, закричал:
- Мы победили! Понимаешь, мы победили!
- Как победили? - недоуменно глядел на него Богуславский. - Мужики уйдут. К земле
вернутся.
- А ради чего мы их подымали?! - кричал Антонов. - Мы свое дело сделали, мы
отстояли мужика!
- Так теперь, что ж? Дело сделали и на погост, на распыл? У красноты это быстро.
- Погоди на погост, успеешь. У тебя все: либо полковник, либо покойник, - засмеялся
Степаныч. - Мы пригодимся еще мужику... Ты Ленину поверил, а я не дюже ему верю: у него
в уме одно, на языке другое. Большевики как держали мужика за горло, так и будут держать.
Отпустят чуток, чтоб совсем не задохся... Повадки большевиков я сильно усвоил. Знаю.
Вдохнет мужик глоток, а горлышко ему и сожмут снова. Так что, погост пускай поскучает по
тебе, без бойцов не останемся...
Но когда весной, перед севом, новый главнокомандующий войсками Тамбовской
губернии Павлов издал приказ, что партизан, добровольно сдавшихся в плен в течение двух
недель, не тронут, они будут помилованы, Антонов объявил по Партизанской армии, что все,
кто желает сдаться властям, могут идти сдаваться. Он со своей стороны чинить препятствий
мужикам не будет. Земля ждет. Но если коммунисты вновь обманут народ, место в
Партизанской армии всем найдется
Партизанская армия поредела. Вернулся в Масловку и брат Николай.
В то время в Тамбове не было уже ни Шлихтера, ни Райвида, ни Трасковича. Их сменили
Антонов-Овсеенко - он стал председателем Полномочной комиссии ВЦИК, Борис Васильев
- партийный секретарь, а во главе Губчека стал Лавров. Газеты писали, что Ленин установил
срок разгрома Антонова, приказал в течение месяца покончить с ним. Проходили месяцы,
Ленин новый срок устанавливал. Антонов посмеивался: болтуны, и не стыдно врать перед всем
народом. По-прежнему во всей южной части Тамбовской губернии власть принадлежала
крестьянам. Каратели большими отрядами делали рейды по деревням. Силой назначали
сельские Советы, но только красноармейцы скрывались за пригорком, как Советы добровольно
самораспускались, передавали власть законно избранному комитету Союза Трудового
Крестьянства.
В начале мая 1921 года пришло известие, что командующим войсками Тамбовской
губернии назначен Тухачевский, которому Ленин тоже установил месячный срок для разгрома
Партизанской армии Тамбовского края. Тухачевский привел с собой закаленные в боях
воинские части: пять бронеотрядов, девять артиллерийских бригад, четыре бронепоезда, два
авиационных отряда, курсантов, интернациональные полки, три полка Московской
дивизииВЧК. Численность их быстро стала известна Антонову. Красноармейцев было больше
пятидесяти трех тысяч против четырех тысяч партизан.
Тухачевский по прибытии в Тамбов издал приказ, который еще до публикации в газетах
принесли Степанычу. Антонов читал его необычно долго: помнится, было это на хуторе
неподалеку от села Верхнеценье. Степаныч сидел на деревянной ступени крыльца, на солнце, а
Егор лежал неподалеку в траве, в вишневом саду. Сладко, медово пахло цветущими вишнями,
дремотно гудели пчелы, теплый ветерок изредка шевелил полные цветов ветки. Белые лепестки
осыпались, скользили, падали в траву.
- Анохин, - негромко позвал Антонов.
Егор поднялся, сел, взял в руки шашку в ножнах, лежавшую рядом, глядя на Степаныча
ждал, что он скажет или прикажет.
- Смотри, - так же негромко проговорил, указывая на лист бумаги, Антонов. - Тухач с
бабами и ребятишками воевать собрался. До этого кровожадный Шлихтер додуматься не сумел.
Слушай, - стал читать вслух Степаныч приказ Тухачевского.
Егор поднялся и подошел ближе к крыльцу.
- "Семьи неявившихся бандитов неукоснительно арестовывать, а имущество их
конфисковывать и распределять между верными Советской власти крестьянами согласно
особым инструкциям Полномочной комиссии ВЦИК, высылаемым дополнительно.
Арестованные семьи, если бандит не явится и не сдастся, будут пересылаться в отдаленные
края РСФСР..." Вот так-то, баб-ребятишек сначала в концлагерь, а потом в Сибирь, на
каторгу! - Степаныч умолк, опус
...Закладка в соц.сетях
