Жанр: Драма
Откровение егора анохина
...гором пошли следом пешком. Антонов обещал подъехать попозже. Нужно
охрану выставить, дозорных на дорогах. Крестьяне охотно разбирали по дворам антоновцев.
Было их, должно быть, чуть больше пятидесяти.
- Погоди, мам, - сказал Егор, когда они оказались напротив избы попа и, волнуясь,
бросился мимо колодца к калитке.
- Уехали они! - крикнула вслед ему мать.
- Куда? - остановился, оглянулся Анохин.
- В Борисоглеб. На заре!
Заныло, затосковало сердце, предчувствуя новую беду.
Приехал Антонов скоро. Вошел в комнату, перекрестился на образа, поклонился Любаше,
покачивающей на руках Гнатика, назвался Александром Степанычем. Вслед за ним вошли трое:
брат Антонова, Дмитрий, молодой парень в очках, с редкими усиками на пухловатом лице, и
два, по всему видно, не рядовых бойца. У одного, носатого, с задиристыми глазами, на боку на
ремне небольшая кожаная сумка для бумаг. Он оказался самым говорливым из гостей, шутил,
поговорками сыпал. А четвертый, молчаливый, супился за столом, думал о чем-то. Из разговора
между ними понятно стало, что они давние друзья, еще с Кирсановской милиции, где Антонов
был начальником.
За столом Егор разглядел Степаныча: было ему лет тридцать - худощавый, рябоватый,
щеки впалые, лоб высокий, большой, светло-карие глаза глядят цепко, остро, умно, но вместе с
тем задумчивые были какие-то во время обеда, словно он что-то важное непрестанно
обдумывал. Нос чуточку, по-мальчишески, вздернут, уши оттопырены, кажутся большими, и
губы по-детски пухловаты. Встретишь такого в деревне и признаешь в нем сельского учителя,
подумаешь, что крестьяне в свободную минутку или в праздники, должно быть, приходят к
нему посидеть, погутарить, обсудить последние новости из губернии, посоветоваться и всегда
находят у него совет и поддержку: знает он, что нужен мужикам, знает себе цену, поэтому и
держится с достоинством, но вместе с тем не гонористо, уважительно к людям, к их нуждам.
Прежде чем сесть за стол, Антонов достал маленькую расческу из карманчика кителя, причесал
на бочок свои темно-русые волосы, уложил их негустой волной, сделал пробор, расстегнул
пуговицы стоячего воротника кителя, который застегивался, как косоворотка, с левой стороны,
и только тогда устроился на лавке, поглядывая на капризничающего ребенка на руках у
Любаши. Николай заметил, что Степаныч смотрит на сына, и пояснил:
- Такой смирный мальчик был. Прям ангел... Кажется, чуял, када родители устали,
отдохнуть нада, не тревожил. А теперь вот Любаша разволновалась из-за Маркелина, паскуды,
и Гнатик, как почуял, никак не угомонится...
- Как гадюка, этот Маркелин, - сказал Степаныч, - сколько раз прижимали,
вывертывается... Я за ним из Андрияновки шел, надеялся, возьму... Ничего, достанем!
- Поскорее бы, - вздохнул Николай, берясь за нож и пододвигая к себе круглый
горячий хлеб, который мать только вынула из печки, перекрестил ножом поджаристую
коричневую корку и отрезал краюху. Хлебным духом потянуло по избе, запарила краюшка.
Антонов взял ее бережно, понюхал с наслаждением, покачал головой, приговаривая:
- Ох ты, Господи, дух какой!
- Пондравился? - спросила довольная мать и сказала: - Рази это хлеб - отрубя одне!
А так у меня, вродя, всегда хлебы доходят... Этот ешьтя, а другой с собой беритя.
Она принесла кусок сала, завернутый в тряпочку, с крупинками соли, положила на стол
перед Николаем, который резал кусками мягкий пахучий хлеб.
- Ванятка, побаюкай Гнатика, а я мамане помогу, - попросила Любаша.
- Давай я, - вскочил с лавки Дмитрий, брат Антонова.
Любаша нерешительно глянула на него, потом на Николая. Муж отвел глаза в сторону,
будто не заметил ее взгляда, а Степаныч сказал дружелюбно:
- Не бойся, Митю дети любят... Он враз успокоит.
По тому, как произнес это Антонов, видно было, что брата он любит.
Любаша протянула Дмитрию запеленатого плачущего ребенка. Он уже охрип от крика,
пищал, дергался, несмотря на то, что Любаша трясла его в руках - никак не успокаивался.
Жалко было слушать. Дмитрий не взял сразу ребенка, сказал:
- Погоди, мы с ним познакомимся... - и обратился к мальчику нежно. - Ну что же ты
плачешь так? Мама с папой с тобой. Все свои вокруг, а ты плачешь и плачешь, радоваться
надо... Ну, вот видишь, глазки у тебя какие красивые, а ты их закрываешь, отворачиваешься...
Ну, вот так, так, бери, бери, соси, цьака!
Митя, видимо, давал Гнатику тряпочку с нажеванным хлебом, которую он, плача,
выпихивал языком.
- Ну, иди ко мне, иди, маленький, а мамка помогать пойдет, - журчал тихонько и
ласково Дмитрий, забирая ребенка из рук Любаши.
Егор слышал об Антонове, о его бандитах всякое и представлял их совершенно не такими,
не ожидал встретить столько нежности и ласки у родного брата Антонова. Егор исподтишка
следил за Дмитрием, который стал тихонько ходить по избе мимо люльки, висевшей посреди
комнаты на гвозде, вбитом в матку, осторожно покачивая на руках Гнатика. Мальчик перестал
дергаться, все реже всхлипывал, хрипел. Митя стал тихонько напевать, мурлыкать, склоняясь к
мальчику:
Спи, дитя мое родное,
Бог тебя храни.
Что ты плачешь? Что с тобою?
Все вокруг свои.
Напугался, видно, милый,
Когда нынче днем
Захотели гнать в могилу
Твою мать с отцом.
Вот побольше будешь скоро,
Станешь понимать.
Так узнаешь, как Антонов
Спас отца и мать.
Егор заметил, что разговаривавшие за столом Антонов с партизанами и Николай стали
прислушиваться к тому, что поет-бормочет Дмитрий. Лицо Степаныча посветлело. Он пояснил
вполголоса Николаю:
- Митя - поэт, стихи сочиняет... Иногда такое насочиняет - за душу берет, слезы сами
из глаз шибают...
Спи, дитя мое родное,
Бог тебя храни:
Можешь быть теперь спокоен,
Все вокруг свои.
Далеко уже прогнали
Злых большевиков,
И винтовки замолчали,
Лязга нет штыков.
Это, детка, сам Степаныч
В Масловку пришел.
Выручать детишек малых
Торопился он.
Будешь старше - помолися,
Дядьку помяни.
Каб не он, так не спаслися
Родные твои...
Гнатик успокоился, затих. Дмитрий замолчал, осторожно опустил ребенка в люльку, на
подушку. Мальчик, наверное, снова забеспокоился, и Дмитрий замурлыкал:
- Ну-ну-ну, закрой глазки... Сейчас я тебя буду качать, петь.
Егор услышал, как Николай проговорил с усмешкой Антонову:
- Гляжу я, нюх у вас на большевиков плохой...
- Почему так? - удивился Степаныч.
- Плохой, - подтвердил Николай, по-прежнему усмехаясь. - Сидитя, гляжу я,
разомлели, а догадки нет, что большевик за одним столом с вами.
- Это не ты ли? - глядел на него весело Антонов.
- Не я, вот он, - указал Николай на Егора. - Ему даже шашку именную Тухачевский
подарил. Эскадроном у него командовал.
- Коммунист? - с интересом повернулся к Егору Антонов.
Егор кивнул, недовольный братом: зачем он этот разговор затеял.
- Ишков, сколько у нас в отряде коммунистов? - спросил Степаныч у носатого
разговорчивого партизана.
- Трое пока.
- А почему пока? Ты что, втайне от меня коммунистический отряд создать хочешь?
- А чо, и создадим... Как с поляками замирится краснота, вернутся в деревни
красноармейцы-коммунисты, посмотрят на дела Маркелиных - Гольдиных - Шлихтеров, и
один путь - к нам, - засмеялся Ишков.
- Страте-ег, - протянул Антонов и снова глянул на Егора. - И охота тебе в одной
партии с Маркелиным состоять?
- Партия это не Маркелин. Партия за народ стоит... А такие, как он, пролезли...
- Ну да, какой бяка Маркелин, самовольничает, а управы нет, - едко усмехнулся
Антонов. - Думаешь, там, в ЦК твоем, не знают о его делах?
- Если б знали, давно б уж...
- Ишь, как у нас, у русских, а? Царь всегда хороший, это бояре плохие... Знает все
Ленин, знает!.. По приказу его действуют Маркелины. Не только здесь, в Борисоглебском уезде
стон стоит, по всей Тамбовщине, по всей стране.
- Власть в стране народная. Это у нас... тут... Если б Ленин знал, он бы давно пресек.
Разве я его выступления не читаю.
- Болтает он, мутит народ, чтоб у власти удержаться, о мировой революции бредит. Ох,
как хочется мировым диктатором стать... Ишков, ну-ка, прочти телеграмму, какую на прошлой
неделе Ленин в Тамбов прислал!
Ишков расстегнул сумку, покопался в бумагах, достал, прочитал вслух:
- Тамбов. Губисполком. Александру Григорьевичу Шлихтеру. Получил Вашу
телеграмму. Необходимо организовать усиленную охрану из отборно надежных людей,
провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев;
сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города. Экспедицию пустите в ход.
Телеграфируйте об исполнении. Предсовнаркома Ленин.
- И как же она к вам попала? - спросил Егор, помолчав, прислушиваясь к мерному
скрипу люльки, которую качал Дмитрий.
- Не сомневайся, из верных рук... В прошлом месяце в Трескино поднялись мужики,
погнали продотрядчиков, чуть станцию не захватили... Ты что ж, думаешь, Маркелин от
злобной души своей застрелил сейчас двух мужиков? Напишет бумагу, заговор кулаков
раскрыл, на корню пресек, спасибо скажут.
- Какой же Павлушин кулак? Или Трофим голопятый? Голь что ни на есть, -
пробормотал Егор, отодвигаясь на лавке в сторону, чтоб не мешать матери расставлять на столе
чашки, стаканы.
- Это для тебя - голь, а для Ленина - кулаки! Что же ты так невнимательно читаешь
Ленина, - усмехнулся Антонов, - что же пропустил слова его о том, что все крестьяне, не
сдающие хлеб бесплатно и добровольно, а желающие продать его, хуже разбойников.Все, кто
не выполняет безропотно распоряжения продотрядчиков - кулаки, и подлежат беспощадному
истреблению вместе с попами. Ты вчера заступался за попа? Вот ты теперь, для власти по
крайней мере, сомнительный коммунист, концлагерь по тебе плачет... А ты думал, ваш
советчик над попом просто так изгаляться зачал? Сам догмарычился? Он знает, куда ветер
дует...
- Откуда он знает?
- Бывает он на совещаниях в уезде?
- Ездит.
- Там и накачивают. А ты как думал?..
- Так, я думаю, чего это вчера Чиркун с Андрюшкой с кислыми мордами у церкви
крутились, када служба шла, - вставил Николай.
- Мужики, давайтя, разливайтя, наговоритеся потом, - сказала мать.
Дмитрий осторожно заглянул в люльку и с удовлетворенным лицом сел за стол.
Николай разливал самогон по стаканам. Антонов отодвинул свой в сторону.
- Чего это? - удивился Николай.
- Да если бы мы жрали так, как о нас краснота сказки бает, наши косточки давно б уж
там гнили, - указал Степаныч на пол. - А мы никак второй год держимся.
Но Ишков и другой, молчаливый партизан свои стаканы опорожнили, и Дмитрий чуть
пригубил.
Больше о политике не говорили. Антонов все нахваливал хлеб, говорил, что давненько
такого не едал. Одна мякина у мужиков осталась. Хлеб мать печь умела, получался он у нее
особенно духовитый, пахучий, пропекался всегда, не ляскался на зубах. Говорили о неурожае в
этом году, о трудных денечках, обсуждали, как не дать продотрядчикам выгрести хлеб
подчистую. Не жизнь - тоска. Николай смурной, молчаливый сидел, крепко задумался, а в
конце обеда буркнул угрюмо:
- Как ни верти, а оставаться мне дома резону нет. Вернется Маркелин - не простить. А
помирать неохота... Один путь - с вами идить...
- Мы в отряд пока не принимаем, - сказал Антонов, - но раз такой случай... С
пулеметом работал?
- Знаком.
- Может, возьмем, а? Ишков?
- Надо брать... Зачислим пулеметчиком на захваченную тачанку.
Любаша слушала этот разговор, побелев, смотрела то на Антонова, то на Николая с
надеждой, что муж передумает или Антонов не возьмет. А мать сурово сжала губы, окаменела.
Николай понял по лицу жены, что она чувствует, и спросил:
- Может, ты меня похоронить здесь хочешь? У Маркелина рука не дрогнет.
- Да что... да я... - Любаша всхлипнула, склонилась к столу, закрыла платком глаза.
- Благословляю! - громко произнесла в тишине мать и перекрестила Николая. Голос ее,
налитый тоской, был тверд.
Помолчали после этого немного. Каждый о своем думал. Антонов, потупившись, сидел,
сдвинув брови.
- Спасибо, мать, - поднялся он. - Дай Бог тебе и детям твоим здоровья и долгих
лет. - Потом, видимо, для того, чтобы отвлечь всех от тягостных мыслей, обратился к
Егору. - Покажи-ка подарок Тухачевского.
Вытащил из ножен шашку, прочитал надпись, усмехнулся:
- Кудряво разукрасили... Много крови пролил?
- Было...
- Да, не приведи Бог с тобой в бою встретиться, - глядел Антонов на высокого
большерукого Егора. Сам он казался рядом с ним щуплым, неказистым: - Сколько тебе лет?
- Девятнадцать.
- А уже эскадроном командовал... Ну да, краснота все на глупую молодежь опирается.
Жизни не знают, не ценят, что куренку голову снести, что человеку - одна цена... И
Тухачевский, я слыхал, молодой...
- Лет двадцать пять...
- Степаныч, за нами, должно, - глядел в окно молчаливый партизан. - Красные
вертаются, видать, с подмогой.
Мать с Любашей кинулись собирать Николаю продукты, вещи в заплечный холщовый
мешок с замусоленными веревочками. Слезы лились по щекам Любаши и капали на пол. Она не
вытирала их. А мать - суровая, со сжатыми губами. Антонов поклонился ей, прежде чем
выйти из избы, сказал, успокаивая:
- На жатву я отпущу его. Подмогнет.
Егор вышел вслед за ним на улицу, чтоб не видеть прощания матери и Любаши с
Николаем, не терзать сердца. Ванятка, сидевший на камне, поднялся, пропустил гостей,
разглядывая их исподлобья.
Вспомнились Пудяков с Андрюшкой Шавлухиным, запертые в сарае. Подумалось: коль
убьют их, сколько мужиков из-за этой швали Маркелин загубит. Ой, разгуляется!
Подскакал верховой, парень в клетчатой рубахе, тот самый, что выпускал мужиков из
сарая, крикнул:
- Красные с Коростелей шпарят!
- Пулеметы выставили? - спокойно спросил Антонов.
- А то нет? Есть чем встретить!
И словно подтверждая слова парня, за Хутором застучали наперебой два пулемета.
- Там место хорошее. Не пройдут, - заверил парень.
- Скачи туда, скажи - отобьют атаку и пускай отходят. В Андрияновку двинем. Как бы
от лесу не отсекли...
Николай Чернавку вывел, седлать начал, но Антонов остановил его.
- Оставь. Кони есть, отбили у Маркелина... Не на себе же твои снопы возить будут.
Егор, думая о пленниках в Гольцовском сарае, взял Чернавку у брата, взнуздал, вскочил в
седло.
- Ты куда? - строго спросил брат.
- Вы тут отряд ждать будете? - не отвечая, глянул на Антонова Егор.
- Тут.
- Я сейчас, - дернул поводья Егор и стукнул пятками по бокам лошади.
- Шашку забыл! - крикнул ему вслед Антонов.
Егор, пригибаясь к гриве Чернавки, влетел во двор Гольцова, соскочил. Сарай был заперт.
Два антоновца стояли у избы возле оседланных коней, слушали, как за церковью на окраине
Хутора стучат пулеметы, хлопают выстрелы.
- Быстро туда! - крикнул им Егор. - Антонов велел... А этих я покараулю. Их он нам
отдал... Сами управимся...
Антоновцы встретили его недоверчиво, но один из них вспомнил, что Егор сидел в сарае,
когда они выбили Маркелина из Масловки, и оба ускакали со двора. Егор проводил их взглядом
до церкви, отодвинул засов, приоткрыл дверь и крикнул громким шепотом в полутьму сарая:
- Выходите! Скорей!
Андрюшка выскочил первым, огляделся быстро, зверовато и кинулся за избу в
картофельную ботву. Пудяков грузно покатился следом. Егор запер сарай, потихоньку влез на
Чернавку и затрюхал назад, поглядывая в сторону церкви. Перестрелка стихала. Выстрелы
хлопали редко, нехотя и не страшно, словно кто-то баловался.
- Ну как там? - без особого интереса спросил Ишков у Егора, будто давно уже знал, что
там все в порядке.
- Отбили.
- К Гольцову заезжал? - спросил быстро Николай. - Пудякова не расстреляли?
- Не трогали пока... Мужики охраняют.
- Отпусти их сейчас, беды сколь наделают. И тронь - Маркелин Масловку кровью
зальет, - горестно пробормотал Николай.
- Мужики разберутся, - ответил Антонов, поглядывая на луг, на котором появился
отряд.
Ускакали антоновцы. Притихла Масловка в ожидании красноармейцев. Что-то будет? Как
поведет себя Маркелин? Ни единого человека не видно на лугу. Только через полчаса стал
доноситься какой-то шум со стороны Хутора. Там шла какая-то суета. Понятно было, что
вошли красные. Но что они делают там? Выстрелов не слышно, только конское ржание,
мужские голоса, какие-то вскрики. Немного погодя, на луг выехали несколько всадников и
быстрым шагом направились в Угол. Белого коня Маркелина нет среди них, отметил про себя
Егор.
Мать тоже глядела в окно, следила за всадниками. Любаша покачивала люльку, хотя
ребенок спал тихо, видно, для того, чтоб успокоить себя. Ванятка сидел на приступке.
- Сказали, небось, где Антонов обедал... Мож, спрячешься? Скажу, убегли от бандитов в
ветлы... - тревожно глянула на Егора мать.
- Меня не тронут... Не должны.
Конский топот донесся с улицы. Анохин надеялся, что проедут мимо, но нет. К ним.
Подъехали, остановились, стали неспешно разнуздывать. Видно, не на минутку. В румяном
молодом бойце в легкой черной кожанке Егор узнал Максима, заместителя Маркелина,
который пел зимой про цветы ЧеКа. Ко входу в сени направилось трое, настороженно
поглядывали на окна. Остальные возле коней остались. Максим вошел уверенно, как в свою
избу.
- Не ждали?
- Почему не ждали? Ждали, - поднялся ему навстречу Анохин. - Только потише, -
кивнул он на люльку, - проснется, разорется.
- Племянник? А где же хозяин?
- Утек.
- С Антоновым?
- Что ему с ним делать? - заговорила сердито мать. - В ветлы убег... Как вошел
Антонов, он сразу...
- А ты, знать, Антонова пригрела, накормила? - ухмыльнулся Максим.
- А то рази... Башка дороже щей.
- А тебя не звал с собой? - посмотрел Максим на Егора.
- На кой я ему нужен. У него своих, надежных, полно.
- Это да. Иначе мы б его давно прихлопнули... Но и нам нужны надежные. Партия
призывает тебя на службу в ЧК.
- Я освобожденный. Вчистую. - Егор вытащил из сундука справку, показал.
- Это ты от воинской повинности освобожден, а для службы в ЧК годишься... Мы
военкому волости запрос делали, рекомендует тебя. Нам как раз такие нужны. Собирайся, не
артачься - партия призывает...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
И я пошел к Ангелу и сказал ему:
дай мне книжку.
Он сказал мне: возьми и съешь ее.
Откровение. Гл. 10, ст. 9
1. Семь труб
И семь Ангелов, имеющие семь труб,
приготовились трубить.
Откровение. Гл. 8, cm. 6
В Тамбове Егора Анохина после короткого разговора с председателем Губчека Окуловым
Александром Михайловичем зачислили в Особый карательный отряд ЧК, выдали коня, гнедого
задиристого мерина, карабин, патроны. Неделю жил в Тамбове, слушал агитаторов, которые
каждый день выступали в отряде, рассказывали, как Красная Армия добивает поляков, о
положении в уездах, где, по их словам, кулаки мутят народ, настраивают против Советской
власти, пытаются сорвать жатву. Егор с горечью думал о матери: страда начинается, а дома
Ванятка за мужика, разве справится. И та рожь, что уродилась, осыплется, уйдет в землю.
Безделье мучило, давило тоской. Не уходила мысль о Настеньке. Где она? Что с ней? Когда он
снова увидит ее? Как она поведет себя с ним после такого позора? Не уберег он ее, не уберег!
Боль постоянно жила в нем, ни на секунду не покидала, чтобы он ни делал. Боль и жажда
мести! Он уверен был, что как только увидит Чиркуна, сразу же пристрелит его. А там будь что
будет!
Вскоре рано утром подняли отряд и быстрым маршем бросили в Кирсановский уезд, где в
Курдюковской волости объявилась банда. В Курдюки пришли к вечеру, но там уже было
спокойно. Узнали, что банда ускакала в сторону Каширки, и выслали туда разъезд. Вернулся
разъезд быстро, доложил, что банда, по словам пастуха, еще в Каширке. Командир отряда,
горячий двадцатилетний парень, не долго раздумывая, посадил отряд на коней, решил
захватить бандитов врасплох, взять с ходу деревню.
Скакали на рысях вдоль болотистого берега речушки Мокрая Панда. Солнце, палившее
весь день, скрылось за деревьями, окрасило в оранжевый цвет высокие реденькие облака. Стало
прохладнее. Мерин Егора, отдохнувший в Курдюках, изредка, когда переходили на шаг, косил
голову, оборачивался, блестел озорным огненным глазом, щерился, делал вид, что пытается
куснуть Егора за колено. Анохин улыбался в ответ, весело поднимал плетку, тоже делал вид,
что сейчас хлестнет его. Конь шаловливо мотал головой и легко, игриво убыстрял шаг. Скакали
молча, до Каширки версты три, не более. Вывернулись из-за бугра серые избы, и видно стало,
как во дворах забегали, засуетились возле коней мужики, командир выхватил шашку, заорал:
"Отряд, за мной!" - и, поднимая пыль, помчался впереди.
Анохин напрягся, вглядываясь вперед, привычно сжался, чувствуя, как заколотилось
сердце в груди, пришпорил мерина и хлестнул его плеткой по крупу. Конь всхрапнул, рванулся
по жнивью. Егор летел, пригнувшись, припав к гриве своего молодого мерина, который
вытянулся, напружинился, шел легко, догонял командира. Затрещал пулемет, вжикнула мимо
уха злая пчела... и все! Пустота! Провал!..
Очнулся: лежит в пыльной траве на краю поля. Спелая рожь сухо шелестит над ним,
покачиваются тихонько васильки, трещат кузнечики. Конь хрупает, рвет губами траву,
поглядывает на него нетерпеливым взглядом. А в голове звенит, гудит, подташнивает от запаха
крови, пыли. Большие черные мухи носятся над ухом. Шевельнулся Егор, сел, постанывая.
Мухи сердито загудели, закружились недовольно. Егор тронул голову и от боли отдернул руку.
Резко защипала, заныла рана. Кровь спеклась, перемешалась с землей. Анохин с радостью
понял, что пуля рассекла кожу, но кость не повредила сильно: должно быть, царапнула только.
Морщась и постанывая, поднялся, придерживаясь за стремя. Покачивало, мутило, кружилась
голова. Ноги не слушались, сгибались под тяжестью его большого тела. Постоял, держась за
седло, отдохнул, глянул вперед. Избы деревни показались ему далекими, в каком-то багровом
тумане. Не разобрать, что делается возле них. Неподалеку на дороге лежала лошадь со вздутым
круглым животом, чуть в стороне неестественно вывернул ноги, прижался к земле щекой
красноармеец, чуть подале другой. Егор отвернулся, попытался вскарабкаться на коня, но не
смог, не хватило сил. Тогда он крепко ухватился за седло, толкнул лошадь в бок и побрел,
путаясь в траве, царапая землю носками сапог, рядом с лошадью, мимо красноармейца с
вывернутыми ногами, к деревне. Слышал какой-то дробный стук, но видел только
колышущийся перед глазами бок своего гнедого мерина, не понимал, что это скачут навстречу
ему бойцы карательного отряда.
Несколько дней провел в больнице, потом дали ему отпуск, отправили домой на поправку:
нечего в больнице казенные харчи переводить. До Обловки поездом доехал, а дальше пешком
пошел. С Подгорнского бугра даль дальняя открылась, далеко видать. И хлеба, хлеба, желтые
хлеба в жарком мареве, плавают, переливаются в горячем воздухе. Люди серыми жуками на
полях копошатся. Но скошенных нив со снопами в крестцах мало, только вышли на поля
крестьяне. Да и то на недельку раньше прошлогоднего, из-за засушливого лета. Перед самым
Ильиным днемжито зажинают. Рожь поспевает к Ильину дню, убирается на Успеньев, так в
народе говорят. Хотя, как помнится Егору, к Успению Божией Матери отец всегда успевал все
жито убрать и засеять озимые. Вышел Анохин из Подгорного и пошел краем крутого оврага,
дно которого заросло высоким бурьяном. Оттуда доносилась, звенела грустно и нежно песенка
овсянки, сплетаясь с сухим треском кузнечиков. Древний Кирсановский шлях. От Кирсанова к
Борисоглебску тянется. По обочинам дорога заросла кудрявой муравой, а возле жаркой ржи, да
и средь нее синеют васильки, растопырился колючий осот, виднеются бледнозеленые, словно
подернутые плесенью, стебли молочая. Прямая широкая дорога уходила перед Егором в
бесконечную русскую даль, и там вдали над желтой нивой, на самом горизонте, кучерявились,
плавали в раскаленном воздухе верхушки деревьев. Егор знал, что растут они на Чугреевском
кладбище. Сбоку, на склоне оврага, серело стадо овец. Пастух сидел неподалеку на краю поля и
что-то делал. Тишина, вечная тишина срединной Руси. И от этой тишины, от сладковатого
запаха созревшей ржи, от горячего солнца, застывшего высоко в белесом раскаленном небе, от
бесконечной дороги с мягкой пылью и кудрявой муравой, от очарования золотистых полей,
заполнивших, казалось, весь мир, - непонятной грустью, счастьем, восторгом сжало грудь
Егора. Как хорошо, что выпало ему родиться, жить на этой пусть беспокойной, но такой до
жути прекрасной земле!
Шел Анохин, хлестал прутиком по пыльному сапогу. Кузнечики разлетались из-под ног,
шелестели крыльями. Ноги жгло. Расстегнул гимнастерку, распоясался. Потом выбросил прут,
разулся и пошел босиком по пыльной дороге. Мягкая горячая пыль выскакивала фонтанчиками
в щели между пальцами ног, щекотала их. Приятно шагать, думать, что скоро будешь в
Масловке, дома. Мать и не чает увидеть его, а он к самой уборке явится, поможет. И
одновременно мысли о Настеньке, о встрече с ней были тревожны, беспокоили его, тягостно
мучили, томили. В забинтованной голове зашумело на полпути, ноги гореть начали. За
Чугреевкой Егор свернул с большака на полевую дорогу, направился к оврагу, чтоб по нему
напрямик выйти к деревне. Он знал, что в овраге родничок есть, надеялся, что он не высох за
жаркое лето. Охолонуть хотелось, напиться холодной чистой водицы. Трава по краям оврага
мелкая, редкая, колкая. Сухие колючки все чаще попадаться стали, и Егор спустился на дно
оврага, где видны были овечьи тропки, и по ним зашлепал дальше. Издали еще понял по
зеленой траве, по кочкам, что родничок жив. Присел возле него, с наслаждением вытянулся,
склонился к небольшой ямке, вырытой и аккуратно выложенной камнями, чтоб образовалось
крошечное озерцо, откуда можно черпать воду кружкой, и стал целовать вытянутыми губами
холодную прозрачную воду, жадно пить, глядя, как на дне, в трех местах беспрерывно пляшут,
бьются крошечные песчинки. Напился, черпая ладонями воду, смочил горящие ноги, поплескал
на шею, грудь, сделал еще несколько глотков и пошел дальше. Снова стало казаться, что все
будет хорошо: встретит Настю, застрелит Мишку
...Закладка в соц.сетях
