Жанр: Драма
Откровение егора анохина
...шь молиться на меня?
Отец Александр покачал головой, торопливо, решительно поднялся с лавки,
перекрестился широко, быстро говоря:
- Храни мя, Боже, ибо я на Тя уповаю! Да не скажет враг мой: "я одолел его". Да не
возрадуются гонители мои, если я поколеблюсь! - перекрестился и спросил у Чиркуна: - Где
крест мой?
Мишка снова растерялся.Он, должно быть, надеялся сломить попа, заставить отречься от
Бога, не ожидал такого поворота, но и остановиться не мог.
- Жалкую, что ночь! Быстренько бы сварганили крест... Но я тебя на стене распну.
Становись! - указал Чиркун на беленую мелом перегородку, отделяющую прихожую от
горницы.
Поп послушно шагнул к стене мимо лежавшего на полу Егора, прижался к ней спиной,
раскинул руки. Глаза он закрыл, выставил широкую, с проседью, бороду. Шептал, молился про
себя. Губы и борода шевелились.
- Андрей, держи молоток! Пришпиль его к стене!
Белый Шавлухин схватил стакан со стола, глотнул торопливо. Но не пошел в него
самогон, отрыгнулся, полезло из Андрея все, чем он закусывал. Зажал он рот и выскочил в
сенцы. Тогда Мишка протянул молоток насмешливому плясуну:
- Может, ты возьмешься?
- Ты Бог, ты и твори, - усмехнулся плясун.
- Трусы, слабаки! - радостно воскликнул Чиркун. - Смотрите сюда!
Он подошел к попу, подставил ржавый гвоздь к его растопыренной, прижатой к стене
ладони, размахнулся молотком и с плеча врезал по гвоздю. Кровь брызнула на белую стену.
Мишка успел стукнуть еще раз. Егор рванулся, что есть сил, выдернул руку из утирки, вскочил,
и даже не ударил, отшвырнул Чиркуна к суднику. Красноармейцы мгновенно насели на Егора
сзади, как собаки на медведя. Анохин крутился, бился, мотал их по прихожей, сбивая
табуретки, лавки, и не заметил, как комната заполнилась людьми. Треснул револьверный
выстрел. Шум, крики. Егор вырвался, поднялся с пола. Прихожая была забита кричащими,
суетящимися мужиками. Из сеней тоже шум доносился, возня. Втащили связанных, пьяных
Пудякова и Андрюшку. Красноармейцев и Мишку тоже скрутили, связывали на полу.
Плачущая навзрыд попадья, которая позвала мужиков, поддерживала у стены бледного
священника, а брат Егора, Николай, пытался вытащить гвоздь. Кровь текла из ладони. Наконец
вырвал Николай гвоздь. Стали промывать керосином рану, накладывать паутину, перевязывать
чистой тряпкой. Шум стоял в комнате по-прежнему. Матерились, угрожали расправой
красноармейцы. Командовал мужиками Трофим Булыгин, плечистый крепыш с русой,
короткой бородой, с револьвером в руке, отобранным у Мишки. Он приказал:
- Заткнуть им рты!
Опамятовался немного Егор, отошел. В голове у него по-прежнему ритмично и
безостановочно стучало: убить Чиркуна, убить Чиркуна! Где он? Связанный Мишка лежал на
боку возле судника. Увидев револьвер в руке Трофима, Анохин кинулся к нему, в одно
мгновенье вырвал револьвер, оттолкнул мужика, заслонявшего Мишку, и выстрелил. Трофим
Булыгин успел опомниться, ударил снизу по руке Егора. Пуля угодила в пустой горшок на
суднике. Черепки посыпались на Мишку. Он крутнулся на полу, увидев Егора с револьвером,
направленным на него, сбил связанными ногами помойное ведро с водой.
Мужики навалились на Анохина, отобрали револьвер.
- Ты чо, сбесился? - орал на него Николай. - А ну сядь! - силой усадил он брата на
лавку.
- Я убью его... все равно убью его, - шептал Егор машинально.
Вскоре в комнате стало тихо, стали слышны слова батюшки, стоящего на коленях перед
образами.
- Господь, твердыня моя и прибежище мое, избавитель мой! - молился поп. - Ты
испытал сердце мое, посетил мя ночью, искусил мя, и ничего не нашел; от мыслей моих не
отступают уста мои...
Мужики крестились вместе со священником. Николай встал на колени позади него,
опустились на пол и все мужики. Помолились они, воздали хвалу Господу, стали думать, что
делать с красноармейцами, спросили совета у батюшки.
- Бог им судья, - ответил отец Александр. - Не уйдут они от суда праведного...
Отпустить надоть.
- От Божьего суда они не уйдут. Это так, - согласился Трофим Булыгин. - Но и власть
должна их дела оценить... Не надо отпускать. Запрем в сарае. А утром вызовем военкома из
волости.
- Не, неча в волость, - возразил Николай. - В Борисоглеб нада. И утра не ждать, а
прям щас!
На том и порешили. Когда стали выводить красноармейцев, Егору показалось, что одного
не хватает. Он быстро, с беспокойством оглядел пленников. И точно. Плясуна нет. Кинулся в
горницу, но попадья встала у двери, не пустила.
- Нету там его. Убег... в окно вылез...
- А Настенька?
- Настеньке не до тебя! Уйди!
9. Седьмая печать
И великий страх напал на тех,
которые смотрели на них.
Откровение. Гл. 11, cm. 11
Лежал на полатях Егор рядом с мирно сопевшим Ваняткой, не спал, плакал. С
бесконечным отчаянием, с тоской, стягивающей горло до спазм, вспоминал, слышал возню в
горнице попа, утробный хрип Настеньки, видел замершего в двери волчонка-плясуна. Не
выходил из головы громкий шепот молитвы отца Александра, его алая кровь на белой стене.
Отчаяние было таким, что казалось, что небо рухнуло на землю, расплющило его, раздавило,
уничтожило все, чем жил, о чем мечтал. "Чиркуна надо уничтожить сегодня же, сейчас!" - не
выходило из головы Егора.
Ворочались в темноте на кровати, шептались брат с Любашей. Матери не слыхать, но,
видно, и она не спит. Окна сереть стали, светлеть, проясняться. Ранняя летняя заря занималась
на улице. Успокоились брат со снохой. Егор решил, что они заснули, и стал медленно
подниматься, стараясь, чтобы они не услышали. Пора истребить Чиркуна! Завтра неизвестно
что будет. Медлить нельзя! Анохин взял брюки с сундука и услышал громкий шепот брата:
- Ты куда?
- На двор... - замер, соврал Анохин.
- Погоди меня, - поднялся с кровати Николай.
Они молча и тихо вышли на улицу.
- Ты не гоношись, погоди малость, - заговорил Николай. - Я понимаю тебя... Но
лучше действовать с ясной головой. Чиркуну не жить, это точно. Если не ты, то я его убью...
Людоед не должен ходить по земле... Но не сейчас, не так... Утром посмотрим...
Егор вялыми ногами поплелся назад в избу. Кажется, не успели прилечь, как какой-то
шум с улицы донесся, потом грохот в дверь. Стучали, били несколько человек, кричали:
- Открывайте! Николай, Егор выходите добром... Избу спалим!
По деревне их вели два бойца, шли сзади, выставив винтовки. Предупредили: если
вздумают бежать, церемониться не будут, революция все спишет. Помнится, прохладный
утренник обдувал разгоряченное лицо. Светало. Солнце выставило алый краешек из-за
Киселевского бугра. А в деревне суетня какая-то приглушенная. Негромкие голоса. Кучки
людей то тут, то там видны на улицах, на лугу. И все в одну сторону движутся, к Хутору. Туда
же вели и братьев. Егор догадался - к сараю Гольцова. Там вчера заперли красноармейцев и
Мишку с Андрюшкой. Во дворе Гольцова несколько лошадей видно, и среди них выделяется
белый конь Маркелина. Толпятся красноармейцы. Двери сарая распахнуты. Ни Мишки
Чиркунова, ни Пудякова, ни Маркелина не видно, но мордастый боец заградительного отряда с
синяком под глазом и плясун здесь. Плясун глянул на подошедших Егора с братом и
отвернулся. Был он сегодня хмур.
Анохиных втолкнули в сарай, где было уже человек десять. Мужики сидели на
соломенной трухе у стен, стояли, переговаривались мрачно, вполголоса.
- И чего теперь будет?
- Судить будут, чего...
- У них суд скорый: пулю в лоб и к Богу в рай...
- Не решатся... Мы ведь не убили никого, - возразил Трофим Булыгин. - Скорее в
концлагерь, в Тамбов отправят...
- Чикаться они будут с тобой... Бунт! Контрреволюция...
- Левольверт они у тебя забрали? - шепотом спросил кто-то у Булыгина.
Егор глянул в сторону спрашивающего и узнал Митька Павлушина, отчаянного, но
бедного мужика лет тридцати. Бедного оттого, что любил выпить, погулять. Мог пропить все с
себя.
- Забрали.
- Жалко, - пробормотал Павлушин.
Втолкнули в сарай еще двоих и закрыли, заперли дверь. Мужики продолжали
переговариваться в полутьме. Свет проникал в щели двери.
- Мужики, пошарьте, нет ли где сердечника? Помните, Докин как? - прошептал горячо
Митек Павлушин.
- Шустер больно, - ответили ему. - Где он теперь, твой Докин!
- Аким, а ты как сюда попал? Тебя, вроде, вчера у попа не было? - спросил у Акима
Поликашина Трофим Булыгин.
- За кумпанию, - ответил кто-то со смешком за Акима.
- Скорее за язык, - еще кто-то отозвался. - Тебя, Аким, язык до могилы доведет...
- А где Маркелин? Чиркунов? Чей-та их не видать?
- Решають, как получше истребить нас.
- Господи, сколько же нам еще терпеть? - пробормотал кто-то.
- Говорять, большакам власть дана мучить народ сорок два месяца... Так в писании
сказано...
- И сколько же осталось?
- Тридцать третий месяц идет...
- Долго еще мучиться.
Митек Павлушин ходил по сараю, ощупывал стены, бормотал:
- Крепко строил Федька, ни щели нету, - потом остановился, сказал: - Мужики, а если
крышу разобрать с той стороны. Там омет, вылезем, не заметят...
- Ага, не заметят. Видал их сколько? Только сунься. Как Докин на Киселевский бугор
загремишь!
- Ну, вы как хотитя, а я попробую... Подсадитя меня, ага, вот так...
Митек зашуршал, зашелестел соломой, сухой, слежавшейся, раздвинул ветловые прутья.
Соломенная труха посыпалась сверху, запахло пылью. И сразу загремел запор. Мужики думали,
что красноармейцы услышали, что крышу разбирают, но, когда открылась дверь, раздался
зычный голос Маркелина:
- Выходи по одному! Живо!
На улице красноармейцы окружали небольшую толпу баб и стариков, родственников
арестованных.
Маркелин, Пудяков, Чиркунов стояли отдельно. За ними с винтовками наготове в ряд
красноармейцев десять.
- Становись здесь! - командовал, указывая на стену сарая, Маркелин. Он в гимнастерке,
застегнутой на все пуговицы, даже крючки воротника сцеплены, затянут в ремни. Маленькие
черные глаза блестят решительно.
Вышли все из сарая, столпились у стены. Маркелин вытащил револьвер, шагнул к ним,
крикнул, хотя они были рядом:
- Бунтовать?! Против власти народной бунтовать?! Где Трофим Булыгин?
Мужики молчали. Трофим, стоявший позади, откликнулся тихо:
- Тута я...
- Выйди вперед!
Трофим выбрался из толпы уступавших ему дорогу мужиков.
Маркелин быстро вскинул револьвер и выстрелил. Егор видел сзади, что Трофим как-то
странно передернул плечами, будто стряхивал пыль со спины, и стал медленно клониться,
падать вперед к Маркелину. А мужики от неожиданности и мгновенного испуга шарахнулись к
стене, плотнее сбились в кучу. Трофим Булыгин упал лицом в землю, в траву, и застыл. В толпе
родственников кто-то тонко и резко взвыл, колыхнулись люди, но красноармейцы выставили
им навстречу винтовки со штыками.
- Каждый из вас заслуживает этого! - орал, указывал револьвером на труп Трофима
Маркелин. - И в моей власти расстрелять вас как контру, как восставших против Советской
власти. Но я милостив... - Маркелин запнулся, замолчал, глядя растерянно на Егора, и
спросил недоуменно, совершенно другим тоном: - А как ты с ними оказался? - Потом
повернулся к Мишке Чиркунову. - Анохин тоже бунтовал?
Мишка отвел глаза, помедлил, буркнул:
- Брательник его был... Вот его и взяли...
- А Егор при чем?
- Ни при чем... Случайно... должно.
- Егор! Иди сюда, - позвал, махнув револьвером Маркелин, и сказал негромко
подошедшему Анохину. - Не обижайся... видишь, что делается. Кругом враги... - И снова
заорал арестованным мужикам: - Я прощаю вас на первый случай. Это Трофим вас на бунт
подбил. Но в следующий раз пощады не ждите!.. А сейчас выкуп за каждого тысяча рублей - и
можете быть свободны. - Повернулся к толпе родственников, крикнул: - Слышали все?
Тысяча рублей выкупа за каждого. Жду - час. Кого не выкупят, расстреливаем!
Маркелин отвернулся, стал совать револьвер в кобуру. Еле сдержался Егор, чтоб не
выхватить револьвер у Маркелина, не попытаться пристрелить стоявшего в двух шагах от него
Мишку Чиркуна. Уверенности не было, что успеет выстрелить.
Родственники арестованных шумели, галдели. Но кое-кто сразу отделился, заторопился
домой за деньгами.
- Вы чо, не поняли? - крикнул взволнованной толпе Маркелин. - Я все сказал! Вы
меня знаете.
Толпа поняла бесполезность спора, быстро рассасываться стала. Егор увидел мать. Она
звала его, кричала, махала рукой. Анохин побежал к ней и услышал сзади требовательный
голос Маркелина.
- Егор, останься с нами!
- Егорша, как же нам быть? - дрожащим голосом сказала испуганная мать. - Где жа я
стока денег возьму?
- Совсем нету?
- Чудока, совсем чудока...
- Лошадь... Чернавку продай... Наживем... и быстро.
- Кому жа? Кто ж купить?
- Веди к Алексею Чистякову. Он на нее давеча зарился. Отдавай, сколько дасть... Беги...
Меня, вишь, не пускают.
И повернулся, пошел к Маркелину, чтоб не задерживать мать разговором. Время течет,
жизнь брата уносит.
Арестованных мужиков загоняли в сарай. Отец Трофима Булыгина, седой, косматый
старик с густой бородой, обхватил вялый труп сына темными в черных трещинах руками и,
тужась, тащил от сарая мимо сгрудившихся в кучу красноармейцев. Тащил молча, немо
раскрыв волосатый рот, а из глаз по морщинистым щекам, по седой бороде обильно текли
слезы и падали на грудь, на рубашку. Босые белые ноги Трофима волочились по траве,
царапали пальцами землю. Страшно было смотреть на седого старика, и Егор отвернулся,
увидел, как билась на земле, выла, ползла на коленях за пятившимся Маркелиным старуха в
ветхой застиранной юбке со многими заплатами, в худых лаптях. Она поймала, обхватила ногу
Маркелина, прижалась щекой к его пыльному сапогу, выла, визжала истошно:
- Сыночек, помилуй!.. Пощади, сыночек! Где жа я стока денег возьму? Сроду у нас стока
не было... Пощади!
Маркелин злой, алый, дергал ногой, пытался освободиться, но старуха цепко впиявилась.
- Мама! - от сарая крик донесся. Кричал, раскорячась в двери, Митек Павлушин. Его
заталкивали, били прикладами два бойца заградительного отряда. - Мама, у кума спроси! У
кума Володьки! - прокричал и вдруг плюнул в харю одному красноармейцу, нырнул во тьму
сарая. Дверь захлопнули, заперли. Боец вытерся рукавом гимнастерки.
Маркелин рванул ногу из объятий старухи, буркнул:
- Иди к куму за деньгами.
Старуха упала лицом в траву. Она долго лежала, рыдала, царапала, рвала траву руками,
трясла седой головой. Потом поднялась тяжело и побрела со двора Гольцовых, продолжая
голосить. Была она растрепанна, серый выцветший платок свалился на плечи.
Красноармейцы, видно, привыкли за долгую службу ко всему: один из них спокойно
сидел на пеньке, перематывал обмотки; пятеро рядом с ним расположились на земле, курили,
разговаривали; остальные отдыхали стоя. Некоторые возле тачанки с пулеметом. Лошадь
выпряжена, паслась неподалеку, помахивала хвостом. На старуху никто не смотрел, будто не
слышал ее воя, причитаний. Пудяков с плясуном и Андрюшкой сидели на завалинке.
- Пошли в избу, - дернул Мишка за рукав Маркелина. - Там подождем.
На лице у Чиркуна борозды от ногтей Настеньки почернели. Нос раздут, сизый, как слива.
И на шее синяк. Помяли ночью мужики.
- Погоди, видишь, деньги несут... Успеем. День год.
И действительно, по лугу к ним бежали две бабы, бежали, будто наперегонки: кто первая
успеет. Дышали тяжело, хрипло, когда совали деньги Маркелину. Бойцы открыли сарай,
позвали:
- Егоркин Семен! Кирюшин Иван! Выходите.
Увели бабы своих мужей. Долго слышны были причитания, ругань женщин. Кляли они
мужей за то, что вступились за попа: сидели бы смирно, ничего бы не было.
Маркелин сунул одному бойцу несколько бумажек, приказал:
- Скачи к Ольке Миколавне, возьми четверть!
- Может, так? Реквизируем?
- Купи.
Боец взял деньги и пошел к своему коню.
- Смотрите! - крикнул один из красноармейцев, смеясь и указывая на луг.
По нему, подняв над головой шашку, бежала молодая женщина в сером платье. Длинные
светлые волосы ее трепало позади ветром, большие груди бились под платьем. Егор узнал
сноху, Любашу, и кинулся навстречу.
- Уйди-и! Зарублю! - взвизгнула Любаша, когда он подлетел к ней, и рубанула
шашкой.
Егор еле уклонился. Со свистом рассек воздух клинок над его ухом. Не дал ей Анохин
снова вскинуть шашку, обхватил Любашу, выкрутил руку, вырвал клинок. Она царапалась,
визжала, кричала Маркелину:
- Изверг! Кровопийца!
Егор зажал ей ладонью рот.Она укусила его. Отдернул руку, но не выпустил ее,
успокаивал, говорил вполголоса:
- Любаша, милая, о сыне подумай... Любаша, молоко пропадет... Угомонись... Все
хорошо. Все хорошо будет. Отпустят сейчас Николая... Угомонись...
Успокаивал и тянул подальше от двора Гольцова, от смеющихся красноармейцев. Больше
всего боялся, что вспылит Маркелин, и черт знает что может сделать. Успокоил малость,
проводил до конца Хутора.
- Иди к матери, пусть поскорей Чернавку продает... А так ты и себя и Николая
загубишь. Беги домой, и быстрей, быстрей... Времени почти не осталось...
Шашку он отобрал у снохи. Сам Бог прислал ему ее. Осталось улучить момент и снести
голову Чиркуну. А там будь что будет. Все равно жизнь пропала.
- Это твоя шашка? - спросил Маркелин, когда Егор вернулся к сараю.
- Моя...
- Та, что Тухачевский подарил? Дай-ка взглянуть, - протянул он руку.
Анохин нехотя отдал ему шашку. Маркелин про себя прочитал надпись, покрутил клинок
в руке, помахал в воздухе, одобрил:
- Хорошая игрушка.
К нему, запыхавшись, подбежала молодая полногрудая женщина в сером грязном платке,
протянула деньги, выдохнула:
- Сергей Жариков!
- Выпустите Жарикова! - приказал Маркелин. Шашку он не вернул Егору, а Анохин не
решался попросить ее. Вернет сам.
Люди несли деньги, забирали мужей, сыновей. Приходили одни бабы, только Акима
Поликашина сын выручил, рослый мрачный сорокалетний мужик.
Маркелин принимал деньги с таким видом, будто делал великую милость крестьянам,
уступал им, благодаря своему мягкому сердцу, мол, другой бы на его месте поступил жестко.
Большинство баб кланялось ему, благодарило.
Егор поглядывал на луг в сторону Угла: матери не видать. Стало покалывать в груди,
лихорадочно мелькнуло в голове: тронет брата, вырву шашку, рубану.
Набил карманы деньгами Маркелин, посмотрел на луг - не видно никого, глянул на
часы:
- Час минул... Сколько там осталось? - спросил у мордастого красноармейца,
выпускавшего крестьян из сарая.
- Шестеро.
- Выводи их сюда.
Понуро вышли мужики. Николай тоже головы не поднимал.
- Не хотят выкупать вас родственники! - насмешливо обратился к ним Маркелин. - Не
нужны им заговорщики и бунтовщики. И Советской власти не нужны бунтовщики! Значит,
быть расстрелу... Взять его, - указал Маркелин на Митька Павлушина.
Мордастый и еще один красноармеец ухватили за руки Павлушина, потащили к омету.
- Первое отделение, стройся! - выкрикнул Mapголин.
Была надежда, что он, как и в прошлый раз, зимой, "шуткует". Думал, наверное, об этом и
Митек Павлушин. Страха он не выказывал, хотя лицо побелело малость и покрылось потом.
- Отделение! - поднял руку Маркелин. - По врагу народа и революции - пли!
Хлестнул залп. Лопнула рубаха на груди у Митька в нескольких местах. Он резко
качнулся к омету, словно его сильно толкнули в грудь, и стал сползать вниз, шурша сеном.
Маркелин повернулся к оставшимся крестьянам.
- Даю вам еще десять минут! Не будет денег, будете расстреляны все!
Не успели запереть за ними дверь, как из-за угла сарая вывернулась старуха, Митькова
мать. Она хрипела, старые ноги вихлялись, но лицо радостное. Деньги зажаты в кулаке.
- Вот... Дал кум... Митенька... Митенька Павлушин.
- Шевелиться надо было... Час давно прошел, - буркнул Маркелин и кивнул в сторону
омета.
Старуха перестала дышать, икнула громко и, не отрывая взгляда от лежащего на боку
сына, двинулась к нему, путаясь непослушными ногами в высокой траве, подошла, встала на
колени, тронула за плечо и громко прошептала в тишине:
- Сынок, я принесла! Кум дал... Вот они, - раскрыла ладонь, и скомканные деньги
упали на солому, застилавшую землю.
Егор отвернулся и увидел мать. Она, спотыкаясь, чуть ли не бегом вела на поводу
Чернавку: не взял, значит, Чистяков. А возьмет ли Маркелин? Ведь ему деньги нужны, а не
лошадь... Наперерез матери от Ольги Николаевны неспешно трюхал на коне, прижимая к груди
четверть самогона, красноармеец. Посреди луга он почему-то остановился, глядя пристально в
сторону Угла. То, что его заинтересовало, не видно было отсюда за избами и садами.
Красноармеец крикнул что-то, выронил четверть. Слышно было, как она сыто и громко
крякнула, разбилась. Красноармеец натянул поводья, круто разворачивая своего коня, хлестнул
его и поскакал к церкви, крича на ходу: "- а-анда-а-а!"
Маркелин понял, что крикнул боец, кинул шашку Егору, заорал:
- По коням!
И бросился к своему белому коню. Легко, ловко взлетел в седло. Красноармейцы
суетились возле коней, взнуздывали. Кучер тачанки кинулся к лошади, запрягать. В это время
из проулка выскочили наметом всадники с обнаженными клинками. Они, пригнувшись к
седлам, неслись сюда, поднимая пыль. Пешие красноармейцы во главе с Пудяковым затрещали
торопливо из винтовок. Пулеметчик вскочил в тачанку, стоявшую боком к летевшим мимо
матери Егора всадникам, пытался повернуть пулемет, но понял, что не успеет, слетел вниз и
помчался за избу вслед за Пудяковым и Мишкой Чиркуновым. А конные во главе с
Маркелиным удирали мимо церкви. Топот коней, крик - "Ура-а!" - приближались. Скрылась
в пыли мать. Егор кинулся к сараю, приоткрыл дверь, нырнул в него, к пленникам.
- Что там? - спросили у него тревожно.
- Банда.
- Слава те Господи, - перекрестился Николай. - Услышал наши молитвы...
Хлопали выстрелы; конский топот, вскрики доносились, потом распахнулась дверь,
закричал весело молодой парень в серой, в клеточку, рубахе:
- Выходи! Свобода!.. Степаныч вам кланяется.
Егор знал, что Степанычем звали Антонова. Но он далековато, под Кирсановом. Правда, в
Уварове, говорят, не раз бывал. Но как сюда попал?
Мать встретила Егора и Николая у двери, рыдая, обняла, вцепилась в обоих сразу,
приговаривала только одно слово сквозь слезы:
- Сыночки... Сыночки...
Двор Гольцова заполнялся людьми, всадниками. Появились бабы, мужики, сидевшие по
домам при Маркелине. Одного за другим приводили пойманных красноармейцев. Приволокли
связанного Пудякова, мордастого красноармейца. Егор выискивал глазами Мишку. Где он?
Поймали ли его? Нигде не видно. Анохин подскочил к Пудякову, схватил за грудки, встряхнул,
крикнул в его испуганное лицо?
- Где Чиркунов?
- Удрал...
- Куда?
- Туда... за избу, - показал Пудяков.
Егор кинулся за избу Гольцова с шашкой в руке. Там пусто, никого не видно. Куда
бежать, где искать, непонятно? Может, он успел к речке сбежать, в кусты спрятаться. Не уйдет,
никуда не уйдет! Егор постоял, постоял и понуро поплелся к людям, к матери.
Вернулись всадники, преследовавшие Маркелина.
- Антонов! Антонов! - прогудело в толпе коротко.
Подскакал, спрыгнул первым худощавый чисто выбритый рябоватый всадник, спрыгнул с
коня, чуть присев, согнув ноги в коленях. Брюки его с внутренней стороны штанин обшиты
коричневой кожей, чтоб не протирались о бока коня. Улыбнулся крестьянам, глядевшим на
него, хотел что-то сказать. Но тут мать Егора кинулась к нему, упала на колени с воплем:
- Заступник ты наш! - поклонилась до земли, подняла голову в черном платке к небу,
перекрестила Антонова: - Господи, храни вечно... - и не выдержала, зарыдала опять, стоя на
коленях и раскачиваясь.
Антонов не ожидал такого, растерялся, наклонился над матерью, приговаривая:
- Мамаша, мамаша!
Егор рванулся было к матери, чтоб увести ее, но увидел, что Антонов опустился на колени
рядом с матерью, обнял ее, и остановился. Мать уткнулась Антонову в плечо, рыдала, а
Степаныч легонько поглаживал ее по спине, похлопывал, приговаривал что-то на ухо, ждал,
когда она выплачется. Егор видел, что многие бабы вытирают глаза, всхлипывают. Антонов
помог подняться матери, глянул на крестьян, спросил громко:
- Долго еще плакать будете? Долго терпеть слезы матерей ваших? Измывательства... Не
слишком ли вы долготерпеливые? Не пора ли сказать "нет!" мучителям?Эх, мужики, мужики!
Антонов отвернулся, оглядел своих бойцов, пленных, спросил:
- Все целы?
- Ивашневу плечо царапнуло. Пустяки.
Посмотрел, как складывают захваченные винтовки в тачанку, удовлетворенно кивнул:
- Тачанка хороша, сгодится... Пленных - красноту в сторону, советчиков в сарай...
Товарищи крестьяне, - снова обратился Антонов к толпе, - мучителей ваших я отдаю в ваши
руки. Судите их сами! Соберите сход и решайте, как быть с ими... А уж с краснотой доверьте
мне разобраться самому.Они люди подневольные, где-то так же и ваши сыны и мужья
выполняют команды антихристовы... Командир-то у них кто, знаете?
- Зна-ам, Пудяков, - отозвались из толпы. - Во-он стоит, пузо выставил...
- Много зла он творил? - спрашивал Антонов.
- Он не вредный... Пьеть много, а так не вредный...
- Ладно, и его на ваш суд отдаю.
Пудякова вместе с испуганным Андрюшкой Шавлухиным заперли в сарай. Антонов
подошел к красноармейцам, сбившимся в кучу у окон избы Гольцова. Было их человек
двенадцать. У одного рассечена голова, лицо в крови. Рану он зажимал тряпкой, морщился.
- Ну что, вояки, думаете, хана пришла: Антонов - бандит, пощады не даст?.. Антонов
напрасно кровь не льет и не будет лить! Только на тех у меня рука скорая, из-за кого народ
страдает. Тем пощады не будет! А вас... вас я отпускаю на все четыре стороны. Идите домой,
опомнитесь, наконец, защищайте землю свою, семьи свои. Послушайте, как земля стонет, от
вас же стонет!.. А ежели кто пожелает со мной пойти, милости прошу!
Антонов умолк, отвернулся, и на красноармейцев перестали обращать внимания. Они не
верили услышанному, поглядывали с опаской вокруг, не расходились.
- Ты, небось, голодный? - обратилась мать к Антонову. - Пообедать с нами не
побрезгайте...
- Вот за это спасибо.
Николай на Чернавке поскакал домой, предупредить Любашу, что обедать придут четверо
гостей, а мать с Е
...Закладка в соц.сетях
