Жанр: Драма
Откровение егора анохина
...и появилось испуганное женское лицо:
- Кто там?
- Кума, открой, это я!
- Ты Игнатьич? Чтой-та так поздно?
- Кум дома?
- Дома! Заходи.
Щелкнула задвижка. Иван Игнатьевич пригнул голову под притолокой, вошел в избу.
Кума чиркнула спичкой, подняла пузырь керосиновой лампы. Спичка осветила комнату. Кум
сидел на постели.
- Игнатьич, дак ты в кальсонах? - удивился он. - Случилось что?
Иван Игнатьевич действительно был в кальсонах с зелеными кругами на коленях. Он сел
на скамейку.
- Бяда, кум!
Солнце уже поднялось над деревней, когда Иван Игнатьевич с кумом кончили свежевать
последнюю овцу. Дуняшка приготовила печенку, заняла у соседки бутылку самогона и стала
собираться на работу.
- Ты куда? - спросил отец.
- На ток.
- Ты что, рожать там собираешься?
- Ничего. Мне не скоро... Да ты сам говорил, что меня мать в борозде родила.
- Тогда не то время было.
- Ничего. Я как-нибудь потихоньку. Все трудодень запишут.
Дни тихие, знойные. В колхозе самый разгар уборки. Бригадир Андрей Исаевич метался
по полям от комбайна к комбайну так, что загонял своего выносливого мерина и вынужден был
сегодня с утра поменять его на старую, безразличную ко всему кобылу. Ее неторопливый шаг,
ленивое помахивание хвостом в ответ на удары кнута раздражали Андрея Исаевича. Ночь он
спал плохо. Мучила язва желудка, обострившаяся после того, как он понервничал из-за Ивана
Игнатьевича. Андрей Исаевич ругал себя за свою несдержанность и в то же время
оправдывался перед собой тем, что спокойно смотреть на работу Ивана Игнатьевича не было
сил. Самый сопливый мальчишка делал больше ездок к комбайну, чем этот здоровенный
мужик. А тут еще вожжи!.. Дни стояли жаркие, и бригадиру xoтелось как можно полнее
использовать их для уборки хлеба. Любая заминка выводила его из себя, заставляла нервничать.
Возле тока Андрею Исаевичу встретилась Дуняшка, Игнатьичева дочь. Она шла, выпятив
огромный живот. Лицо ее, и без того конопатое, почернело, покрылось бурыми пятнами.
Усталые глаза кротко и печально смотрели на бригадира. Дуняшка поздоровалась. Андрей
Исаевич ответил на ее приветствие и опустил глаза. Ему всегда было неудобно встречаться с
ней. Как будто вину чувствовал. Но сколько ни вглядывался он в дни двадцатилетней давности,
вины своей перед семьей Ивана Игнатьевича не видел. Не было ее! Сам, только сам Иван
Игнатьевич раскромсал на кусочки жизнь свою и близких своих! Насколько лучше жилось
Мирону Аксютину в прежнее время, и то не стал становиться поперек дороги, по которой
катилось колесо новой жизни. И даже одно время сам Мирон подталкивал это колесо, до самой
войны был председателем. Не было вины Андрея Исаевича перед семьей Ивана Игнатьевича.
Иначе поступить он не мог. Предупреждал же не становиться на пути... Но тем не менее при
встречах с Дуняшкой бригадир глаза опускал. Дочь пошла не в отца, в мать. Кроткая овечка!
Андрей Исаевич, глядя на ее живот, хотел спросить, не тяжело ли ей работать, а то, может, пора
отдыхать, но язык во рту не повернулся. Вспомнилось вдруг ни с того ни с сего, что
Мишка-комбайнер говорил, что видел, как Иван Игнатьевич прятал в копне полмешка ржи, и
Андрей Исаевич проехал мимо. Увидел завтоком Петьку Егоркина, сухощавого мужика с
бледным лицом и прокуренными зубами, подозвал к себе. Петька подошел, опираясь на
деревянную лопату.
- Ты, Петрак, Дуньку на легкую работу ставь, - сказал ему Андрей Исаевич. - Как бы
она тут не родила... И начинайте давайте, солнце гляди где!
Андрей Исаевич хлопнул кнутом по спине лошади и направился по дороге к
Скорятниевскому полю узнать, отремонтировали ли трактор, поломавшийся вчера.
Женщины, с которыми работала Дуняшка, готовили веялку к работе около вороха
пшеницы.
- Давайте, бабоньки, приступайте! Приступайте, - подошел завтоком. Он по-прежнему
опирался на лопату, которую выпускал из рук только тогда, когда нужно было помочь бабам
перекатить веялку на другое место. - Вот уж и первый ходок с поля бежит.
На другом конце тока застучала веялка, потом другая. Дуняшка аккуратно подвязала
платок, спрятала под него волосы, чтобы не запылить, и взяла лопату. К ручкам веялки
подошли Шура, женщина средних лет, бойкая и шумоватая, и Катерина, молодая украинка,
которую прошлой осенью, демобилизовавшись из армии, привез Федька Гольцов. Она, видно,
еще не освоилась среди масловских женщин, больше молчала и застенчиво улыбалась, когда
бабы хвалили ее черные косы и цыганские глаза. Вчера вечером Катерина впервые
почувствовала, как что-то толкнулось у сердца. И теперь она с любопытством следила за
Дуняшкой, когда та медленно повязывала платок, выставив живот. "Неужели и у нее скоро
будет такой?"- со страхом думала Катерина. Выпятив живот, она хотела представить, какой
она будет.
- Ты что дуешься? - спросила у нее Шура.
- Так, - смутилась Катерина и подошла к ручке веялки.
Шура зашла с другой стороны.
- Поехали.
Женщины налегли на ручки. Барабан застучал, завертелся, и посыпалась первая
провеянная пшеница. Дуняшка начала отгребать в сторону полетевшую из трубы мякину. Две
девушки отдыхали. Они должны сменять уставших Катерину и Шуру. Одна из них, полная,
широкая в кости, прилегла на ворох зерна, прикрыла рукой глаза от солнца.
- Смотри, разлеглась, корова, - вполголоса сказала Шура Катерине через веялку. -
Опять измотает нас за день. Я сегодня не выдержу. Скажу!
Катерина лишь улыбнулась в ответ уголками губ. Крутить барабан со свежими силами не
тяжело, а с Шурой вообще легко. Она не ленится, работает добросовестно. Плохо только, ветра
нет, хоть бы слабенький, а то пылища, не продохнешь. Солнце медленно поднималось,
припекая все сильнее и сильнее. На току шумно. Стучат веялки и триера, кричат парни и
мужики, понукая лошадей, тарахтит полуторка, визжат девчата, балуясь с парнями. Откуда-то
появился участковый милиционер Васька Кирюшин, молодой краснощекий парень с тщательно
подстриженными усиками. Он постоял, пошутил с девчатами и загромыхал на своей телеге к
сельсовету.
Дуняшка, несмотря на жару и пыль, работала без отдыха, отгребала отсевы. Ей было
неудобно перед женщинами. Она знала, что им из-за нее тяжелей. Они обычно менялись
местами у веялки, то крутят, то засыпают зерно, то отгребают отсевы и не так устают.
Отгребать мякину самая легкая работа. Тут и ребенок справится. Поэтому Дуняшка старалась
хоть как-нибудь копаться. К обеду она устала и все чаще стала посматривать по сторонам, не
кончили ли работу соседи. Но ток все шумел, и Дуняшка, вытерев мокрое раскаленное на
солнце лицо, снова принималась за работу. Спина горела огнем, кружилась голова, нос был
забит пылью, во рту тоже было противно от пыли, и вообще она чувствовала себя разбитой.
Веялка остановилась, и Шура вдруг бросилась на другую сторону к Катерине.
- Что с тобой? - испуганно поддержала она бледную Катерину.
- Ой, не можу... Голова кругом пишла, - прошептала Катерина.
Ее вдруг начало рвать. Шура поддерживала. Дуняшка отвернулась. Она тоже
почувствовала тошноту.
- Ой, девка, а ты, часом, не тяжелая? - с сочувствием спросила Шура. - Ну, отдохни,
отдохни! Посиди тут.
Шура подвела Катерину к вороху, усадила на теплое зерно и вернулась к веялке. Вместо
Катерины встала Верка, полная девушка. Веялка застучала вновь.
Дуняшка немного отдохнула во время заминки, но голова кружиться не перестала. Стук
барабана заполнил голову, воздуха не хватало, и она крепко сжимала губы, чтобы пыль не
попадала в рот, часто-часто дышала носом, а сама машинально двигала и двигала лопатой.
Веялка остановилась.
- Ну что ты виснешь на ручке, а? - закричала Шура. - Это тебе что, Ванька Макеев,
что ли? Ты дави, дави на нее, крути!
- А я что, по-твоему, делаю! - огрызнулась Верка.
- Спишь на ходу, вот что ты делаешь! Здоровая кобыла! Тебе одной крутить надо, а ты
повиснешь на ручке и висишь, а я должна и веялку и тебя ворочать. Как с Катериной
работаешь, так рай, а как с этой встанешь- руки отваливаются!
- Может, ты сама работать не хочешь, а я виноватая! - закричала Верка.
- Ах, так! Это, значит, я работать не хочу. Валька! - позвала Шура другую
сменщицу. - Иди крути с Веркой, а я с ней больше не встану!
- А я что, лошадь, что ли? - недовольно отозвалась Валька, засыпавшая в это время
зерно.
- Что вы все на меня нападаете, - сморщила лицо, заплакала Верка. - Что я вам
сделала?
- Тьфу! - в сердцах сплюнула Шура. - Дали лодырей да калек, и работай с ними как
хочешь!
Дуняшке вдруг сделалось плохо. Она, держась за живот и быстро хватая воздух ртом,
побрела в сторону. Шура кинулась к ней. Поддержала, усадила рядом с Катериной.
- Садись, садись, милая! Вот так! - приговаривала она, как ребенку. - Схватки, что ли?
Рожать-то тебе скоро ай нет?
- Через две недели, должно, - прошептала Дуняшка.
- Да нет, гляжу я, раньше начнутся. Ты, видно, уже не работница. Вон бледная какая
стала, как простыня. Может, ребятам сказать, они тебя домой отвезут да бабку позовут, она
посмотрит?..
- Не надо. Я сама... дойду. Посижу только.
Дуняшка прилегла на теплую пшеницу. Через некоторое время боль в животе
прекратилась. Полегчало. Она лежала и смотрела, как женщины, тяжело наклоняясь, вслед за
ручкой, крутили барабан. "Устали, наверно! Обед скоро..." - подумала Дуняшка, встала и
подошла к ним.
- Ну, девки, я пойду.
- Может, тебе провожатого дать? - спросила Шура.
- Не надо. Дойду сама... Только завтоком надо сказать.
- Сейчас позову. - Шура стала высматривать среди снующих по току людей худую
фигуру Петьки Егоркина. Увидела, закричала и замахала рукой.
Завтоком подошел.
- Дуняшке плохо стало. Домой отпустить надо.
Дуняшка стояла, виновато опустив голову, и перебирала пальцами складки платья на
груди.
- Раз плохо, пускай идет. Это дело такое, ядрена корень... Может, тебя подвезти?
- Мы предлагали... отказывается.
- Ну ладно, - завтоком отошел.
- Дуня, ты в платок пшенички насыпь. В последний раз ты, наверно, на току. Насыпь,
насыпь, не бойся.
- Да-а! Михалыч заметит...
- Не заметит! Он мужик хороший, хоть и заметит, промолчит.
Шура сняла с головы Дуняшки платок, встряхнула его и насыпала провеянной пшеницы,
завязала концы. Дуняшка видела, как завтоком взглянул на Шуру и отвернулся.
Она взяла узелок и направилась к деревне. Решила идти домой над речкой под огородами,
опасалась встретить на улице милиционера. Дуняшка спустилась к речке и побрела по
тропинке, раздвигая гибкие ветви ивняка. Они были теплые и пыльные. По другому берегу
речки проходила дорога в райцентр. Изредка по ней пробегали, поднимали пыль полуторки и
громоздкие угловатые "ЗИСы-Уралы". Они везли зерно на элеватор. Тропинка раздвоилась.
Одна вела дальше по берегу, а другая спускалась вниз к реке. Дуняшка, осторожно ступая по
ступеням, сошла вниз. Там на берегу была лавочка, с которой брали воду из реки поливать
грядки овощей. На ней грелась на солнце большая зеленая лягушка. Когда Дуняшка
приблизилась, она с шумом плюхнулась в воду и тут же вынырнула недалеко от берега.
Дуняшька сняла тапки, села на теплые доски лавочки и с наслаждением опустила ноги в
парную воду. Было тихо. По воде разбегались круги от ног и расплескивали отражение солнца и
высоких белых облаков. Солнце раскачивалось на волнах, рассыпалось на искорки и слепило
глаза. Вода прозрачна. Видно, как из глубины тянутся стебли камышей. Тонкие стрекозы
неслышно кружились над водой, выбирая место, куда присесть. Дуняшка умылась, смочила
водой обгоревшую шею и босиком по тропинке пошла дальше. До своей избы она не могла
пройти по берегу. Нужно было выйти по меже на улицу и по переулку пройти несколько
дворов. Дуняшка торопливо, не оглядываясь, перешла улицу и направилась к своей избе.
"Только бы милиционер не выскочил!"- подумала она. И как раз в это время услышала сзади
погромыхивание телеги. Кто-то ехал по главной улице, с которой только что она свернула в
переулок. Ехал не спеша, но в ту же сторону. Дуняшка заторопилась, почти побежала.
"Господи, пронеси! Господи, пронеси! - кружилось в голове. - Дом уж рядом, рядом!
Еще два двора. Господи, пронеси! - Но и телега все ближе, ближе. Слышно, как она въехала в
переулок. Дуняшка задыхалась. - Только не оглядываться! Один дом еще! Можа, пронесет!"
- Дунька! А ну постой на минутку! - раздался спокойный мужской голос.
Она невольно оглянулась на ходу. Ее догонял бригадир Андрей Исаевич. Он увидел
девушку и решил узнать, почему она так рано ушла с работы, поговорить с ней, может, пора ей
отдохнуть перед родами. Но Дуняшка, оглянувшись на него, еще быстрее побежала к дому.
Почувствовав, что что-то здесь не то, Андрей Исаевич хлопнул кнутом по спине лошади.
Дуняшка распахнула калитку, захлопнула ее за собой и, совсем задыхаясь, выбиваясь из
сил, побежала к крыльцу. В животе кололо. Она даже не видела, что возле избы стоит отец. Он
напился утром за жареной печенкой, не пошел на работу. Около плетня Ивана Игнатьевича
бригадир осадил лошадь.
- А ну погоди! Кому говорю! - крикнул он, соскочил с телеги и направился к калитке.
- Куда прешься, гад! Ай забыл, на чей двор попал! - остановил его Иван Игнатьевич и
шагнул к крыльцу, подхватил топор, который со вчерашнего вечера стоял у столба.
Бригадир шмыгнул из палисадника, вскочил на телегу и крикнул:
- Я сейчас власть приведу!
Андрей Исаевич вспомнил про те полмешка ржи, о которых говорил Мишка-комбайнер, и
решил сделать обыск у Ивана Игнатьевича. Он хлестнул лошадь и запылил по переулку.
- Хоть сатану веди! Перестреляю всех... к такой-то матери!
Иван Игнатьевич швырнул топор в траву возле погреба, сел на ступени и начал
дрожащими пальцами сворачивать "козью ножку". Газета рвалась. Он срывал новый клочок и
крутил другую, потом, скрутив, никак не мог набить ее. Табак рассыпался. Наконец справился и
стал хлопать ладонью по карманам, искать спички. Их не оказалось. Тогда Иван Игнатьевич
поднялся и пошел в избу. Дуняшка лежала на кровати и рыдала, дергалась всем телом.
- Брать не надо было, - проворчал он.
- Да не брала я! Шура навязала, - всхлипывая, ответила Дуняшка.
Иван Игнатьевич взял спички на загнетке и снова вышел на крыльцо. Не успел он
докурить цигарку, как услышал грохот телеги, подпрыгивающей на кочках. Телега
приближалась. "Неужто с обыском? - мелькнуло в голове Ивана Игнатьевича. - Нет,
сволочи! Не пущу!.. Не шарить вам в моем доме!" - решил он и стал на ступени крыльца.
Показалась телега. На ней сидели бригадир, председатель сельсовета и милиционер,
Васька Кирюшин, молодой парень, любивший прихвастнуть. Сейчас Кирюшин был в боевом
настроении, чувствовал себя сильным, защищающим справедливость.
Телега остановилась возле плетня. Милиционер молодецки спрыгнул на землю, поправил
фуражку, ногой распахнул калитку и вошел первым. Его догнал председатель сельсовета и
пошел рядом. Андрей Исаевич задержался у лошади. Иван Игнатьевич стоял на ступенях.
Ждал.
- Принимай гостей, Игнатьич! - дружелюбно сказал председатель сельсовета. - Не
ждал?
- Я вас не звал... и не трогал. Вертайтесь от греха подальше.
- Нас ты не трогал, Игнатьич. Точно. Но народное добро, говорят, трогал. Посмотреть
придется. Если не трогал, и мы тебя не тронем.
- Идите назад, говорю! Не затевайте худого!
- Дорогу представителям власти! - пророкотал милиционер и, не останавливаясь,
пошел на Ивана Игнатьевича.
Тот побагровел и, когда Кирюшин приблизился к нему, схватил его сзади за ворот рубахи,
повернул к себе спиной, пнул ногой и отпустил. Милиционер свалился на руки председателю
сельсовета. Успел на лету подхватить слетевшую с головы фуражку.
- Ах ты, гад! - крикнул он, хватаясь за кобуру. - Ты на кого... на кого руку
поднимаешь? А? Пришью, как собаку!
Иван Игнатьевич задом попятился в сени, захлопнул за собой дверь и щелкнул железной
задвижкой. И тут же дверь заходила ходуном. Со стены посыпалась глина.
- Открой! Растудыт твою мать! Открой, говорят! Дверь высадим!
Иван Игнатьевич снял со стены ружье. Он помнил, что перезарядил ее после того, как
стрелял ночью.
- А ну уходи от дома! - крикнул он в окно.
Но, видно, милиционер не слышал его и продолжал ломиться в дверь.
Тогда Иван Игнатьевич ткнул дулом в стекло. Оно выскочило на улицу, зазвенело,
рассыпалось.
- Расходись, сволочи! Стрелять буду!
- Папа! Не надо! - завизжала Дуняшка и бросилась к отцу.
Он прикладом сильно оттолкнул ее от себя. Она отлетела, стукнулась боком о печь, упала
и, завывая, поползла к кровати. Руки ее подломились. Она ткнулась лицом в пол и потеряла
сознание.
Кирюшин и председатель сельсовета тем временем присели на крыльце и кричали оттуда:
- Игнатьич, выбрось ружье!
Андрей Исаевич, привязывавший лошадь в то время, когда милиционер с председателем
ломились в дверь, вырвал из плетня кол, подкрался вдоль стены избы и хватил им по окну. Рама
прогнулась. Стекла брызнули на стол, зазвенели, запрыгали по полу. Бригадир снова вскинул
кол. Для Ивана Игнатьевича все встало на место. Спокойно поймал он на мушку лицо
бригадира и нажал оба курка. Ствол резко подбросило вверх. Голова Андрея Исаевича
откинулась назад. Он выпустил кол, взмахнул руками, схватился за лицо и упал навзничь. Иван
Игнатьевич видел, как председатель сельсовета кинулся за сарай, а милиционер перемахнул
через плетень и скрылся в лопухах. Фуражка его с красным околышем медленно катилась по
пыльной дорожке к калитке, подпрыгивала на козырьке, как птица с перебитой ногой.
Иван Игнатьевич бросил ружье на стол на осколки стекла, выдвинул ящик стола, взял
горсть патронов, высыпал их на стол, оставил в руке два, привычным движением переломил
ружье, зажал приклад обрубком руки под мышкой, вставил патроны в стволы.
- Игнатьич, опомнись! Что ты наделал! - кричал из-за сарая председатель сельсовета.
Кирюшин, лежа в лопухах под плетнем, вытащил из кобуры пистолет, зачем-то посмотрел
в маленькую круглую дырку ствола и снял с предохранителя. Рука дрожала. Еще ни разу не
приходилось ему стрелять в человека. Милиционер посмотрел в щель плетня на избу,
решительно вставил обойму, набрал воздух в легкие и заорал:
- Выбрасывай ружье! Стрелять буду!
Голос у него дрожал и прозвучал хрипло, неубедительно. Тотчас же из окна полыхнул
выстрел, и по плетню, чуть выше головы милиционера, резко хлестнула дробь. Кирюшин
ткнулся лицом в землю, и до крови распорол щеку о сучок. "Еще заряд есть, вынудить
выстрелить и попытаться проникнуть через окно. Пока он с одной рукой перезаряжать будет,
взять его можно!" - лихорадочно думал милиционер, не замечая крови. Он просунул в щель
ствол пистолета, послал две пули в стену над разбитым окном и снова ткнулся лицом в траву. И
сразу из окна прогремел ответный выстрел. Кирюшин вскочил и вдруг увидел, как по переулку
к ним бегут мальчишки. Сюда же гнали на лошадях парни.
- Назад! - заорал милиционер и яростно взмахнул рукой с пистолетом. - Назад!
Но никто не остановился. Тогда он перепрыгнул через плетень и помчался к избе, стреляя
на бегу в разбитое окно. Подбежал, вышиб кулаком треснувшую от удара бригадира раму,
вскочил на подоконник и увидел неподвижно лежащих на полу Ивана Игнатьевича и Дуняшку.
Отец лежал у стола. Из-под него струйкой ползла по полу кровь. "Готов! И девка тоже!" -
мелькнуло в голове.
Он медленно сполз с подоконника назад и вытер лицо ладонью, стараясь унять дрожь в
руке. На ладони осталась кровь. Кирюшин оглянулся. Возле плетня, рядом с привязанной к
столбу лошадью, собирались люди и смотрели на него и на убитого бригадира. Андрей Исаевич
лежал на спине. Лицо у него было искромсано дробью и залито кровью. Внутри у милиционера
было пусто и тоскливо. Он не знал, что делать. Колени дрожали. Хотелось одного: сесть!
Подошел председатель сельсовета, бледный, с жалкой растерянной улыбкой.
- Все! - сказал он зачем-то и развел руками.
Звук голоса привел в себя оцепеневшего Кирюшина. "Ничего, я защищался... А девка
случайно подвернулась. Бригадир-то убит. Наповал... А мог бы и я!" - пронеслось у него в
голове. И сразу вернулась уверенность.
- Накрыть надо, - кивнул он на труп. Председатель сельсовета послушно затрусил в
сарай, нашел там старую фуфайку и накрыл лицо бригадира.
Толпа все росла, волновалась, шумела. Те, что уже знали подробности, рассказывали
вновь подошедшим.
- А Любаня, Любаня где работает? Послали за ней, что ли? - спрашивал кто-то о жене
бригадира.
- На току она... Ванька Макеев поскакал.
- Ох, горе-горемычное! Двое сирот осталось!
- А Игнатьич как? Живой?
- Не видать. Должно, конец... Милиционер ить сколько раз стрелял.
- И Дуняшки не слыхать! Видать, и ее ножки оттоптали землю.
Никто не уходил прочь и не входил в палисадник. Все будто бы чего ждали. Вдруг по
толпе прошел какой-то гул, и стало тихо. По переулку бежала Любаня. Она, тяжело дыша,
никого не видя перед собой, пробежала сквозь расступившуюся молчаливую толпу и упала на
тело мужа, громко стоная и содрогаясь. Милиционер хотел было остановить ее, не пустить к
мертвому мужу, но председатель сельсовета отвел его в сторону.
Бабы завсхлипывали. Громко заплакала какая-то девочка. Любаня голосила, стоя на
коленях и раскачиваясь над телом мужа. Она то спрашивала у него, причитая, на кого он
оставил детей своих сиротинок, то посылала проклятья дому Ивана Игнатьевича, поднимая над
головой маленькие кулачки.
Привезли сельскую фельдшерицу. Бабы, заполнившие палисадник, оторвали Любаню от
мужа и отвели в сторону. Она повисла на их руках, продолжая причитать и раскачивать
головой. Фельдшерица подняла фуфайку за край, посмотрела на лицо Андрея Исаевича,
подержалась за кисть его руки и сказала что-то милиционеру, разведя руками. Бригадира
понесли к телеге. И тут из избы донесся вопль, за ним другой. Мальчишки и бабы шарахнули из
палисадника. Кто-то заглянул в окно, крикнул:
- Дуняшка рожает!
Заплаканные бабы засуетились, выдворяя ребятишек на улицу. Дверь наконец-то
выломали. Ивана Игнатьевича вынесли в сени. В сундуке нашли чистую простыню и положили
Дуняшку на кровать. Она металась, визжала, долго не могла разродиться. Молодая
фельдшерица волновалась, беспомощно опускала руки, не зная, как помочь. Догадались
послать за бабкой. Но Дуняшка родила и притихла, тяжело дыша открытым ртом.
- Ишь ты, какой крепенький! Ишь, какой терпеливый мужичок! - бормотала бабка,
наклонившись над постелью, перевязывая пуповину ребенку.
8. Шестая чаша
И когда придет, не долго ему быть.
Откровение. Гл. 17, ст. 10
С годами Егор Игнатьевич успокаиваться стал, привыкать к Насте, к мирной жизни.
Страсть, которая притягивала, бросала их друг к другу, сжигала в Тамбове и в первые годы в
Масловке, притупляться стала, уступать тихой нежности. Годы! Обоим по шестому десятку.
Внешне они стремились держаться степенно, рассудительно. Учителя все-таки, уважаемые в
деревне люди. Но в душе своей он чувствовал к Насте, как ему казалось, ту же нежность, ту же
страсть. С такой же силой вскипал в нем восторг, когда он видел, например, как Настенька в
саду, подняв вверх голову, высмотрев на ветке понравившееся ей яблоко, тянула к нему руку,
вставала на цыпочки, вытягивалась вся, тонкая, по-прежнему гибкая, и он, не удержавшись от
вспыхнувшего в нем огня, страсти, бросался к ней и начинал целовать ее мягкие щеки, глаза с
сеткой морщин, седые, пахнущие яблоками, волосы. Настя, смеясь, отталкивала его:
- Отстань! Люди увидят, засмеют! Скажут, старики с ума сошли... Как детям в глаза
смотреть будем?
Летом они вместе неторопливо копались в саду, в огороде: пололи, окучивали картошку,
поливали огурцы, помидоры, выращивали лук, морковь и другие овощи-фрукты. Бывший
поповский сад, заросший крапивой, лебедой, кустарником, Егор Игнатьевич очистил, обиходил,
поставил в нем баньку, единственную в деревне. Мылись в Масловке, как в глубокой
древности, в корытах, один раз в неделю. Некогда было думать крестьянам о себе, о чистоте
своего тела: работа, работа, работа! Ранним утром, только заря занялась, засерело на улице,
надо вставать, корову доить, выгонять ее на луг, в стадо, потом гнать туда же овец, за ними
гусей. Пока эти дела закончишь, солнце поднялось над избами, пора на колхозную работу. Ее
там всегда невпроворот. На обед на часок забежишь домой, пять минут на еду, остальное время
- на огород, полоть-окучивать, иначе все травой зарастет, с голодухи зимой ноги протянешь.
Вся деревня только огородом да домашней скотиной кормилась. За колхозную работу палочки
ставили, трудодни. После обеда - с огорода снова в колхоз до вечерней зари. Оттуда бегом
встречать из стада скотину, доить корову, а если днем была жара на улице, надо успеть до
темноты полить овощи. Зимой без них с одной картошкой плоховато будет. Дети на весь день
сами себе предоставлены. Что такое детский сад или ясли в Масловке никогда не знали.
Хорошо тем, у кого в семье была бабушка, отработавшая свое, или подростки, еще не
поспевшие для работы. Они присматривали за детьми. А если нет таковых, душа у матери за
день изорвется, не случилось ли что дома, все ли в порядке с детьми. Не до чистоты, не до
ухода за собой. Поскорее бы детей покормить, спать уложить, да самой упасть в постель часика
на три-четыре. Летом больше спать не удавалось.
В сравнении с такой жизнью крестьян Настя с Егором жили легко. В начальной школе
всего четыре урока, к обеду они уже были дома. Проверка тетрадей больше двух часов не
занимала. Много свободного времени оставалось, можно было почитать, покопаться в саду,
если это была весна. А летом вообще три месяца предоставлены самим себе, поэтом в доме у
них всегда было чисто, ухоженно, и по саду приятно пройтись - ни одного сучочка сухого,
сломанного, ни одного листочка червем тронутого. Мальчишки стеснялись, побаивались
забираться в сад к учителям. И баньку всегда можно было им неторопко истопить и спокойно,
от души попариться.
Так в душевном покое и довольстве прожили Егор с Настей несколько лет. Болезни их
пока щадили, не трогали. Только у Егора Игнатьевича к перемене погоды раны побаливали,
напоминали о бурной шальной юности, о прошлом,
...Закладка в соц.сетях
