Жанр: Драма
Откровение егора анохина
...не в настроении был. Но потом
все-таки рассказал о Мишке, о Насте, о себе.
Слава Михаила Трофимовича как праведного старца по мере того, как уходили из жизни
свидетели его бурной юности, росла. Все чаще к нему приезжали люди из дальних мест со
своими болячками, кто с душевными, а кто с физическими. Приезжали священники для бесед.
Один раз, было это недавно, явился митрополит Тамбовский с большой свитой, на трех
машинах. Беседовал о чем-то с Михаилом Трофимовичем целый час. Выйдя из избы,
митрополит перекрестился сам, перекрестил толпу, перекрестил избу Насти и произнес:
- Да будет благославенна земля, которая рождает таких праведников!
Этим же летом, после приезда митрополита, Анохин возвращался из Уварова на автобусе.
Сидел, покачивался на ухабах. Впереди его разговаривали две старушки в платках. Одна
рассказывала другой, что в Масловке появился святой праведник, чудотворец, все болезни
исцеляет. К нему даже сам митрополит приезжал, посоветоваться, поучиться уму-разуму. Егор
Игнатьевич не выдержал, громко сказал:
- Этот чудотворец в тридцать седьмом году в Тамбове чекистами командовал, невинных
людей в лагеря отправлял. Столько чудес натворил!
Обе старушки повернулись, глянули на него осуждающе.
- Будя врать-то! - сердито сказала одна из них. - Он сам двадцать пять лет в лагерях
провел. Пострадал...
- Прежде чем самому пострадать, он стольких людей страдать заставил...
- Вот, докажи таким попробуй, - переглянулись старушки. - Ляпают, чо попало!
- Нет пророков в своем отечестве, бабули! - весело вмешался в разговор молодой
парень. Карие глаза его задиристо блестели. - Это еще в писании сказано! - проговорил и
повернулся к Егору Игнатьевичу, спросил, подмигивая: - Завидуешь чужой славе, а, дед?
Анохин глянул на него, сказал:
- По обличью ты, вроде, похож на Поликашиных!
- Ну да, Поликашин я... А чо?
- Аксютка Поликашина бабка твоя?
- Да.
- Спроси у нее, куда делись твои дед с прадедом. Она помнит...
- А куда они делись? - весело и задиристо спрашивал парень.
- Этот святой чудотворец их вместе с двадцатью масловскими мужиками в двадцать
первом году расстрелял. Это, кстати, было не первое его чудо в Масловке и не последнее. Я его
многие чудеса своими глазами видел... А прадед у тебя был веселый, Аким Поликашин, ты на
него сильно шибаешь...
Парень смутился, замолчал. А какой-то мужик, морщинистый, небритый, поддержал
Егора Игнатьевича, стал громко рассказывать:
- И церкву в Масловке он развалил... Я мальчишкой был, в Коростелях мы жили. Как
прослышали, что в Масловке церковь рушить будут, прискакали смотреть... Купола у нее были
небольшие, аккуратные, всегда радовали глаз. Их смахнули трактором быстро. Цепляли по
одному канатом, дергали, и летели они вниз. Хряснутся о землю, только красная пыль во все
стороны брызжет, как при взрыве. Правда, командовал не он, а Шавлухин, был такой
председатель, его потом тут же в Масловке и застрелили, достукался. А Чиркунов большим
начальником в Тамбове был, мож, и правда чекистами командовал... Помню, он такой важный
стоит, смотрит, как купола падают, и в ладоши хлопает, как в театре. Одобряет, значит...
Обе старушки притихли. Молчал и Егор Игнатьевич. Скверно было на душе, ругал себя,
зачем в их разговор встрял. То, что Чиркунов присутствовал при разрушении церкви, он до сих
пор не знал, а то бы не раз ткнул ему в глаза в споре.
На Рождество Егор Игнатьевич чувствовал себя плохо: болела поясница, еле разогнулся с
утра, ноги дрожали, вихлялись, голова мутная, туманная. Выпил полстаканчика бальзама
"Битнера", который привез ему из Москвы племянник, истопил печку, посидел возле нее в
тепле, послушал, как гудит в трубе, посмотрел, почитал уваровскую газету, которую принесла
вчера почтальонша. Читал, а мысли были у Насти, у нее сегодня день рождения, почему-то
вспоминалась она молодой, совсем девчонкой, угловатой касаточкой. Эх, если бы не
революции, не войны, как хорошо можно было бы с Настенькой жизнь прожить! Детей
нарожали бы, сколько бы сейчас внуков-правнуков было! Бог дал долгие лета, а к чему они, к
чему?.. Нет, не помешали бы их счастью ни войны, ни революции, если бы не Мишка, это он,
только он, этот святой подлюга, испортил, искромсал, порушил его счастье с Настенькой. Надо
было убрать его с пути давно, смалодушничал, не убил в Есипово, а он в отместку всю жизнь
искалечил! Эх-хе-хе! Чего ж теперь вспоминать! И вдруг мелькнуло в голове, что, оказывается,
для любви нет срока, можно любить и в девяносто лет, можно любить, пока сердце живо. В
обед он решил сходить, поздравить Настю, каждый год поздравлял, а тут... Надо, надо... И стал
собираться, приготовил для подарка большую бутылку бальзама.
Шел по пустой, молчаливой деревне потихоньку, скользил резиновыми галошами по льду,
отворачивал в сторону лицо от летевшей навстречу измороси, прикрывал щеку рукавицей.
Снега на улице мало, оттепель, дождичек весь снег почти слизнул, одни наледи на дороге, того
и гляди - упадешь, ногу сломаешь.
Настя встретила его радостно, ждала. Михаил Трофимович тоже встретил с улыбкой, был
он в праздничной рубахе, белый, чистый, ухоженный. В избе жарко натоплено. Клубы
морозного воздуха пыхнули в прихожую, когда Егор Игнатьевич отворил дверь из сеней.
- А мы уж думали, не придешь: дождь на улице, лед один на дороге, шагу шагнуть
нельзя!
- Как же, поздравить надо, - вытащил он из-за пазухи коричневую плоскую бутылку.
Настя начала ставить на стол холодец, моченые яблоки, блины, бутылку водки. Михаил
Трофимович, несмотря на свою святость, от водочки не отказывался, говорил, это мусульманам
Бог запретил пить, а нам он запрета не ставил. В Священном писании нигде об этом не сказано.
И в Божьих заповедях нет.
- Ты все блины печешь, не устала?
- Праздник, надо... Помню, как ты их любил, - засмеялась она, - да и Михаил
Трофимович пока не отказывается.
Поздравили Настеньку, пожелали ей доброго здоровья, выпили. Стали ругать погоду: в
этом году совсем зимы нет.
- Надо любой погоде радоваться. Какую Бог дал, такой и радоваться, - благостно, сыто
сказал Михаил Трофимович.
Даже эти невинные слова Чиркунова вызвали непонятный протест, раздражение в душе
Егора Игнатьевича. Надо бы уйти, поздравил и хорошо, подумал Анохин, но остался, вздохнул:
- Не дай Бог мороз сейчас вдарит, все яблони побьет, без урожая останемся...
Еще немножко выпили, и беседа оживленней пошла. Частые воспоминания о Боге
Михаила Трофимовича, как всегда, привели к разговору о Нем, об Иисусе Христе. Сегодня
было Рождество Христово, и пересуды о Сыне Божьем были уместны. Анохин сказал, что не
понимает, почему день рождения одного человека празднуют в разные дни: католики на две
недели раньше. Михаил Трофимович начал объяснять, но Егор Игнатьевич не слушал его,
изначально не верил никаким объяснениям. День рождения один, двух не бывает. Иль в этот
день, иль в тот - и все.
- Как ни объясняй, убедить все равно нельзя, что у человека может быть два дня
рожденья, - стараясь говорить спокойно, сказал Егор Игнатьевич. - Это все люди придумали,
церковники никак общий язык найти не могут, потому-то у нас за тыщу лет народ не
особенно-то в Христа поверил: пришел спасать людей, а никого не спас, даже самого себя
спасти не смог, распяли...
- Народ у нас богобоязненный, веру глубоко принял. Сейчас в церковь валом валит, -
твердо, убежденно, как о факте, не нуждающемся в возражении, заявил Михаил Трофимович.
- Если бы он был богобоязненный, церковь чтил глубоко, он бы за нее горой встал, не
дал бы ее разрушать ни в Москве, ни в Масловке! - живо, с некоторым ядом возразил Егор
Игнатьевич. - Вспомни, при тебе было, противились у нас люди сносу церкви или нет?
Только, наверно, две-три старушки особо богобоязненных скорбели, а остальные только
любопытничали, когда купола в пыль превращались. А почему, почему? Богохульники? Нет,
нет... Чужая вера глубоко в душу народа за тыщу лет внедриться не смогла. Как ни пытались
церковники вытравить веру народную, как ни притягивали христианство поближе к народным
верованиям, до сих пор народ в домовых да леших верит. Троицу придумали ему для
убедительности от цифры три, которую народ всегда считал магической... Найди в писании
хоть слово о троице, почитай внимательно. Нигде не найдешь! Сам Христос называл себя
сыном человеческим. Только через триста лет после смерти Иисуса церковники его вторым
Богом сделали, а еще через сто лет третьего Бога придумали - Святой дух. Чтобы народ
завлечь, плюнули даже на первую заповедь Божью - Бог един, три Бога у них стало...
- Они единосущны, - перебил, вставил Михаил Трофимович.
- Вот-вот... Когда церковников потом ткнули носом в это новоявленное многобожие,
язычество, они еще двести лет спорили, как из этой глупости выбраться, и придумали, что все
три Бога эти: Бог-отец, Бог-сын и Бог Святой дух, единосущны. Мол, это и есть сам Бог в трех
ипостасях, единый Бог. А вышло еще глупее! Вышло, что Бог самого себя послал спасать
людей, а потом самому себе молился в Гефсиманском саду, восклицал: "Отче! О, если бы Ты
благоволил пронести чашу сию мимо меня! Впрочем, не моя воля, но твоя будет!" Что же это
он, Бог, всевидящий, всемогущий, всезнающий, забыл вдруг, что он бессмертен, испугался
креста. А на кресте, на кресте как себя повел? Возьми Евангелие, прочти, увидишь, как Иисус
восклицал: "Боже мой, Боже мой! Для чего ты меня оставил?" Выходит Единосущный сам к
себе обращался, сомневался в себе, скорбел о себе, к себе взывал. Каким-то шизофреником
церковники Бога выставили, и давай спорить еще триста лет, так и не нашли из своей глупости
выхода и объявили: верить в троицу и все! Она единосущна, и никаких вопросов. А кто
вопросы задает, тот еретик, на костер его! Выход найден! Верь, и вопросы не задавай. А народу
что, народу приятно, как было у него двадцать Богов, так и осталось, только имена другие.
- Откуда двадцать взялось? Кого ты еще к Богам причислил? - засмеялся
снисходительно Михаил Трофимович.
- Разве тебе неведомо, кому еще народ молится? Разве ты сам не молился Пресвятой
Богородице? - запальчиво спросил, воскликнул Егор Игнатьевич, уязвленный
снисходительным тоном Чиркунова: за дурачка почитает. - Иль Николаю Угоднику? Дальше
перечисляй сам, их много апостолов, святых и Божьих угодников, кому в церкви молятся.
Раньше греки за главного бога почитали Зевса, который вместе со своей богиней Герой народил
множество богов и боженят, разных венер с гермесами, да афин с меркуриями. Римляне
оставили себе этих богов, только имена поменяли: Зевс стал Юпитером и так далее. У славян
был свой неведомый бог Род, и множество богов поменьше, а считали славяне себя внуками
доброго солнечного божества - Дажьбога... Когда молния блистала, греки говорили, что это
Зевс-громовержец гневается, стрелы свои пускает, древние славяне приписывали гром и
молнию Перуну, а сейчас что народ говорит, когда гром грянет? Вспомни, вспомни, что в
Масловке говорят?
Михаил Трофимович молчал, а Настя сказала:
- Илья-пророк на колеснице скачет.
- Вот-вот, видишь, еще один Бог - Илья-пророк! Ему и молятся, крестятся, когда гром
гремит... Как было язычество, так и осталось, только своих родных богов на чужих поменяли,
чужим богам молятся и ропщут, стонут: почему на русскую землю напасти одна за другой
сыпятся? Сколько еще народу страдать? Почему от нас Бог отвернулся? Нет, спросить, за какие
такие заслуги Бог чужому народу помогать будет, когда у него свой есть? Японцы молятся
своим богам и живут по-человечески, а мы своих богов отринули и почему-то у чужого Бога
хорошей жизни просим. Ждите, ждите!.. Нечего ее ждать нам. И из перестройки толку не будет.
Увидите, обретет народ только новые страдания, только новое тяжкое и бесполезное испытание
будет, опять же за грехи наши, за то, что своих Богов отвергли, пошли за пьяницей и деспотом
князем Владимиром, который и принял-то христианство потому, что лишь эта религия
утверждает, что "всякая власть от Бога", только эта религия могла оправдать его убийство
родного брата, насильственный захват власти. И этого братоубийцу, предателя родного отца,
которого убили греки, а сын взял в жены гречанку Анну, родственницу этих убийц, за то, что
он поставил над русским народом чужого первосвященника, присланного враждебным
государством и подчинявшегося главе этого государства - византийскому василиску, за все
это князя Владимира объявили не просто святым, а равноапостольным, молитесь, мол, этому
кровавому извергу, братоубийце и предателю отца. А праздники? Чего мы празднуем, что
отмечаем?
- Чем тебе праздники наши не нравятся? Хорошие праздники, - улыбнулся Михаил
Трофимович.
- Масловский престольный праздник возьми - Покров. И церковь у нас была в честь
Покрова Пресвятой Богородицы. А что это за Покров?
- Землю снегом покрывает в эти дни, вот и Покров, - вставила Настя.
- Если бы так, если бы так...
- А чего же?
- В девятьсот восьмидесятом году наши русские войска пошли на Царьград, своих людей
из плена выручать, а Пресвятая Богородица накрыла покровом город да сожгла все наши
корабли. Сколько сирот, вдов осталось на Руси! Византия этот день праздником объявила, как
мы День победы над Германией, и отмечаем мы теперь сотни лет свое поражение, как великий
праздник Покров! И после того, как мы приняли эти насмешки, стали молиться
равноапостольному князю Владимиру, праздновать свое поражение и так далее, и так далее, мы
ждем от Бога хорошей жизни? Ждите, ждите! - Анохин распалялся, дрожал.
- Бог милостив, - спокойно произнес Михаил Трофимович. - Он принял к себе, сделал
святой великую грешницу Магдалину, князя Владимира, великого грешника, возвысил в
Равноапостольные...
Егор Игнатьевич не дослушал, все в нем кипело от несправедливости жизни, перебил:
- Может быть, и ты в святые метишь?.. После всех своих злодеяний?
- За грехи свои я достаточно пострадал, искупил вину свою перед Богом...
- Искупил, значит... Простил тебе Бог твои злодеяния? А где отец мой? Почему Бог не
вернул его на землю? Где брат мой? Где другие, убитые тобой, невинные мужики? Где ее
крестный отец Докин? - указал на Настю Анохин.
- Крови Докина на мне нет, - сказал Михаил Трофимович. - А за других я денно и
нощно молюсь!
Но Егор Игнатьевич его не слушал, продолжал говорить страстно и как-то яростно:
- Где все они, умерщвленные тобой? Может быть, они сейчас, ублаготворенные твоими
молитвами, под окошком стоят? - Анохин повернулся к окну, глянул на улицу. - Что-то я их
не вижу? Нету, нету их, и простив тебя, Бог не вернет им жизни, отнятые тобой! Разве можно
искупить грех убийства?
- Богу одному ведомо, что прощать, что нет, - кротко вставил Михаил Трофимович, с
таким видом, будто им с Богом все ясно, понятно, и смешно смотреть, как суетится,
раздражается до исступления Анохин.
Эти слова, тон Чиркунова показались Егору Игнатьевичу до отвращения лицемерными,
кощунственными.
- Ну да, ну да! - воскликнул он неистово. - Принял же Он к себе в равноапостольные
братоубийцу, а с тобой еще проще: чужих жизни лишал! Тебе до святого одного шага не
хватает: мученической смерти!
- Я каждый день ее у Бога вымаливаю...
- Считай, что вымолил! - выкрикнул исступленно Егор Игнатьевич. - Вот она,
десница Божья! - вытянул он свою руку с растопыренными пальцами, показал Михаилу
Трофимовичу и вдруг схватил этой рукой столовый нож и ткнул им в шею Чиркунова.
10. Совершилось!
Ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет;
ибо прежнее прошло.
Откровение. Гл. 21, ст. 4
Егор Игнатьевич лежал, чувствовал слабую дрожь во всем теле. Сознание туманилось,
стены расплывались. Вдруг дальний, самый темный угол светлеть стал потихоньку, озаряться,
через минуту из яркого сияния вырисовались прозрачные очертания человеческой фигуры,
вроде бы женской фигуры. И чем явственней она проявлялась, тем радостней и покойней
становилось Егору Игнатьевичу. Еще через минуту он стал различать лицо, глаза, лоб, губы.
"Настя, Настенька, касаточка!" - прошептал он, медленно растягивая свои губы в улыбке.
Анохин потянулся к ней навстречу, но сил не было. Тогда он резко дернулся, чтобы подняться,
но только судорога пробежала по телу. И все же радость не покинула его. Егор Игнатьевич стал
ждать, когда Настенька приблизится к нему, ждал со счастливой улыбкой: она не оставила его,
пришла к нему! "Настенька!" - еще раз прошептал он и умер.
Утром милиционер Олег Поляков, носатый двадцатилетний парень с узким сухощавым
лицом, заглянул в глазок в камеру, увидел покойно лежащего на нарах старика, подумал:
"Спит, как у себя дома!", постучал ключом в железную дверь и крикнул жизнерадостно:
- Подьем!
Олег чувствовал себя бодро, выспался хорошо. Ночь спокойно прошла, всех вчерашних
хулиганов, которые напились на праздник и попали к ним, днем выперли из камер. Один
старик-убийца остался, но он всю ночь на нарах провалялся, лежал, похрапывал. Поляков
дважды подходил, смотрел в глазок: безмятежный старик. Сейчас он почему-то не откликнулся
на стук, на голос, не шевельнулся. Милиционер тревожнее и резче постучал в дверь,
вглядываясь в старика. Тот по-прежнему не шевелился. Олег Поляков торопливо и беспокойно
вернулся в комнату охраны, сказал своему напарнику Юрке Ледовских испуганным голосом:
- Старик не просыпается... видно, того...
- Ты же ночью ходил, проверял, - безмятежно, хладнокровно сказал Ледовских,
поднимаясь с нар, потягиваясь, выставляя свой большой кадык.
- Ходил, спал он, - словно оправдываясь, встревоженно сказал Поляков.
- Чего ты волнуешься, - зевнул, на мгновенье показал желтые прокуренные зубы
Ледовских. Он работал в охране больше десяти лет, всего повидал. - Ты ж его не убивал,
надеюсь? - хохотнул он.
- Человек же... А если он вправду умер?
- Все умрем... Идем глянем.
Они открыли дверь камеры, подошли к Егору Игнатьевичу, посмотрели на его
осунувшееся открытое лицо, на приоткрытые глаза, на улыбающиеся губы.
- Легко, видать, умер. Ишь, улыбается, - шепнул дрожащим голосом Поляков.
- Всю жизнь, должно, на печке просидел, дожил до глубокой старости. Дай Бог нам
столько прожить и так умереть, - невозмутимо сказал Ледовских и пальцами прикрыл
холодные веки Анохина.
- Не, я в камере умирать не хочу, - возразил тихо Поляков. - Лучше в своей постели.
- Ладно, пошли докладывать, - взялся Ледовских за пальто Егора Игнатьевича
Анохина, закрыл им его бледное осунувшееся неподвижное лицо, говоря: - И умер он в
доброй старости, насыщенный жизнью, богатством и славою...
Петр Алешкин: "Откровение Егора Анохина"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
