Жанр: Драма
Откровение егора анохина
... которое в тихой текучке дней забылось,
ушло в туман. Когда вспоминалось Егору Игнатьевичу, как он летал по полям с обнаженной
шашкой со своим эскадроном, как рубил ошалело бегущих во все стороны таких же мужиков,
как сам, или вспоминал, как гонялся по Тамбову за бандитами иль ускользал от них, ему
казалось, что не было с ним этого, просто увидел в кино или прочитал в книге.
Николай, сын Насти, изредка присылал письма из своего Красноярска. Только однажды
приезжал проведать мать, приезжал со всей семьей, с женой, с двухлетней тогда дочкой, а
теперь у него родился сын. О Михаиле Трофимовиче Чиркунове все эти годы ничего не было
слышно, думалось: сгинул в лагерях, пропал, навсегда исчез из их жизни. Мнилось, доживут
они с Настей тихо, в довольстве, тепле и покое в родной деревне, а придет срок, отнесут их на
Киселевский бугор, на погост, положат рядышком.
Но никому не дано предугадать, что будет завтра.
Однажды, было это осенью пятьдесят шестого года, помнится, они с Настей только что
вернулись из школы, Егор Игнатьевич уже работал тогда в Масловке, сидели за столом,
обедали, хлебали щи, вдруг открылась дверь и в избу через порог шагнул высокий костлявый
старик. Был он совершенно сед, сутул, худ, впалые щеки гладко выбриты, глаза какие-то
смиренные, тихие, какие бывают у странников. Егор Игнатьевич не узнал Мишку, Михаила
Трофимовича, невозможно было узнать в нем Чиркуна. Ничего не было в этом седом сутулом
старике от самоуверенного, энергичного, шального Чиркуна. Не узнал его Егор Игнатьевич, но
сердце мгновенно сжалось в тревоге, в какой-то неожиданной щемящей тоске, а Настя
ошеломленно глядела на старика, потом как-то осторожно, бережно положила ложку на стол и,
не спуская глаз со странника, начала подниматься, вставать с лавки.
Старик неспешно, трижды перекрестился в передний угол, где висела небольшая иконка,
каждый раз низко кланяясь, перекрестился и произнес Мишкиным голосом, но каким-то
неожиданно смиренным и доброжелательным:
- Приятного вам аппетита!.. Вижу, не во время я... Прошу простить, видит Бог, не
стерпел... Как заприметил вас на лугу, из школы... так и засобирался... не стерпел...
Егор тоже поднялся, не зная, что делать, что говорить, как вести себя, чувствуя, как
трепещут, дрожат руки, потом спохватился, придвинул табуретку к столу, поближе к Михаилу
Трофимовичу, и заговорил дребезжащим голосом:
- Садись, садись, поешь с нами... Голоден, небось, с дороги...
Настя все стояла за столом, онемевшая, с полуоткрытым ртом, и слезы бежали по ее
щекам, текли и капали на краюшку черного хлеба на столе.
- Я поел... Ермолавна меня покормила, но и с вами не откажусь... Все ем и никак не
наемся... Вижу, смутил я вас... Простите, перед Богом говорю, не хотел...
Михаил Трофимович нагнулся, взялся за табуретку, переставил ее к столу, поближе к
двери и сел. А Егор Игнатьевич тем временем коснулся рукой плеча Насти, погладил,
проговорил:
- Настенька, успокойся, успокойся!
Она ожила от его прикосновения, всхлипнула, сжала глаза рукой, смахнула, размазала
ладонью по щекам слезы и села, упала на лавку, крепко сжимая пальцами свой подбородок,
покачала головой, говоря скорбным голосом:
- Откуда ты взялся? Не с того ли света смущать явился?
- Простите меня, - поклонился вдруг им смиренно Михаил Трофимович, - больше
всего не хотел я смущать ваш покой. Говорю перед Богом, - повторил он, поднял глаза на
икону. - Он знает, не хотел. Ермолавна говорила, как вы живете... И дай вам Бог, так жить до
ста лет. Смущать не намерен...
Частое обращение к Богу, смиренный вид Михаила Трофимовича казались Егору
Игнатьевичу наигранными, очередной причудой, шутовством. Сидел Анохин натянутый,
напряженный, слушал, ждал подвоха, не понимал, почему Чиркун принял такую позу, такую
игру. Но чем больше говорил Михаил Трофимович, тем яснее становилось Анохину, что это не
игра, не поза, а настоящая суть теперешнего Чиркунова. Егор вспомнил, что видел его в
последний раз в тридцать седьмом году, почти двадцать лет назад. Грозные годы были. В конце
тридцатых Михаил Трофимович сам отправлял в лагеря, немало, должно, судеб порушил,
немало насмотрелся страстей человеческих. Что он думал в те годы? Что переживал? Потом
война, а после нее лагеря, лагеря... Такие потрясения любого человека сломать, перевернуть
могли, потрясти душу. Так думал Егор Игнатьевич, слушая Чиркунова, а тот взял ложку,
которую придвинула к нему по столу Настя, зачерпнул щи из общей чашки, хлебнул и
продолжил говорить прежним, тихим смиренным голосом:
- Я зашел про Николая узнать... Где он? Как живет? Ермолавна сказывала, что бывал он
со снохой и внучкой в Масловке года два назад, а где он, кем работает-служит не сказывала, не
знает. А я, ить, намерен к нему податься... Может, примут-согреют, может, Бог даст счастья, с
внучкой на руках окончить дни мои, замаливая грехи тяжкие...
- Далеко он, далеко, - ответила Настя, скорбно глядя на Михаила Трофимовича.
Видимо, жалость к этому седому сутулому старику сжимала ей сердце. - Много дней до него
добираться. В Красноярске. Геологами они с женой работают...
- В Красноярске? - сильно удивился Чиркунов, задержал ложку на полпути к чашке. -
Я недавно через Красноярск ехал... Знатно бы, сошел там, не смущал бы вас. Зачем было сюда
даром трястись? - Он покачал седой головой, зачерпнул щи и шумно хлебнул.
- Теперь у них не только внучка, но и внучек есть, Мишка, - добавила Настя.
- Мишка? - удивился радостно Михаил Трофимович. - Ишь, Мишка Чиркунов! Это
хорошо! Не чаял я там... внучка поняньчить...
Настя тоже улыбнулась в лад ему, и эта улыбка, скорбный вид жены, жалость ее к
Михаилу Трофимовичу, больно кольнули Егора Игнатьевича, и он не сдержался, спросил,
скрывая ехидные нотки в голосе, чтобы не обидеть Настю:
- Надеешься грехи свои замолить? Думаешь, Бог с объятиями примет тебя безгрешного в
рай?
-У Бога милости много, Он рассудит: кому в ад, кому в рай... Он в земной моей жизни
тяжко наказал меня за мои грехи, но сохранил ведь там, уберег, должно, для того, чтоб я
остатние дни грехи свои замаливал... Кого Бог любит, того и наказует. А страдания Он дал мне
немалые, как Иов, прошел через болезни, язвы, мор...
- Насколько мне помнится, - сказал Анохин, когда Михаил Трофимович умолк, - Иов
жил праведной жизнью, чист был; не убивал своих ближних, не насиловал, почитал Бога всю
жизнь!
- Это так, так, - кивнул согласно Чиркунов. - Но ведь Бог, явившись ему в облаке,
спросил: откуда ты, Иов, знаешь, что нужно Богу, чтобы Он считал человека праведником? Ты
что, Иов, пытаешься разгадать мнение Бога? Того, кто создал мир и тебя грешного, того, кто
заставляет течь реки, дуть ветер, солнце всходить? И не пытайся, Иов, все равно не поймешь!
Надо будет Богу, он тебя сотрет в пыль, и никакая праведная жизнь и безгрешность не
помогут...
- Бог у тебя выходит какой-то злой царь земной: понравишься ему - облагоденствует,
не понравишься - в пыль сотрет. Выходит Бог ответственен за все зло на земле. Либо Он не
всемогущ и не в силах уничтожить зло, либо Сам допустил это зло и наслаждается им.
Выходит, не проклинай Бога, а в остальном делай, что хочешь... Так, что ли? Ты думаешь, Он
тебе простит то, что вот здесь, в этой самой комнате, - потыкал Анохин пальцем в стол, - ты
решил заменить Его, решил, что ты Бог, глумился над отцом Александром, распинал его на
этой стене?
- Грешен, грешен, сатана и святых искушает, - смиренно перекрестился Михаил
Трофимович. - Бес, а не Бог владел тогда душой моей...
- Хватит вам, хватит! - остановила Настя Анохина, который хотел говорить дальше.
Смиренный вид Чиркуна-старика раздражал его. - Вспомнили, что было пятьдесят лет назад.
Не интересно слушать... Расскажи лучше, - глянула она на Михаила Трофимовича, - как это
на тебя сошла благодать Божья?
- Я еще перед войной задумываться стал о грешной жизни нашей. К чему она? Почему
мы во зле живем? Может, помнишь, я иногда с тобой разговоры об отце Александре заводил?
- Помню, помню, - закивала Настя.
- Это я ответы искал, зачем я сам зло творю? Для чего, для чьей радости я столько крови
пролил?.. На фронте решил: если останусь в этом аду жив, значит, Бог есть, значит, это Он дал
мне срок грехи мои замолить... В сорок шестом дали команду митрополита Тамбовского
арестовать... Я сам его допрашивать вызвался, не допросы, долгие беседы с ним вел. Они-то
душу мне на место поставили...
- И ты из Савла в Павла превратился, как просто! - усмехнулся, перебил Егор
Игнатьевич.
- Не просто, ой как не просто... Отпустил я митрополита и с радостью открыл объятья
страданию, как испытанию Божьему. Бог долго ждет, да больно бьет. И в лагерях Он меня ни на
минуту не покидал, любящих и Бог любит, сохранил Он меня и привел сюда, в эту комнату, где
душой моей бес овладел и повел по бесовскому пути, радуясь моим грехам. Может быть, Бог
привел меня сюда, чтоб я мог здесь покаяться... - Михаил Трофимович положил ложку на
стол, поднялся, перекрестился, поклонился низко в передний угол и вдруг рухнул на колени,
снова, на этот раз истово перекрестился, поклонился в пол, ткнулся в чистый половик лбом и
застыл, выставил костлявые лопатки на худой спине.
Одиноко и тоскливо звенела, билась муха о стекло. Настя беззвучно вытирала со щек
безостановочные слезы, а Егор Игнатьевич видел себя на полу со связанными руками и с
заткнутым ртом, видел, как течет кровь по белой стене из пробитой гвоздем руки отца
Александра.
Дня через три Михаил Трофимович уехал в Красноярск, к сыну. Он зашел попрощаться к
Егору и Насте. Был таким же смиренным, просил простить его за все зло, которое он принес им.
- Бог простит, а вину передо мной ты давно искупил. - Настя вдруг перекрестила
его. - Живи с Богом!
Простились навсегда. Уезжал Михаил Трофимович уверенный, что никогда больше не
увидит Масловки, родных мест, уезжал умирать на чужбине.
- Как меня тянуло сюда, в деревню!.. Тут хотелось доживать, - признался Чиркунов. -
Не привел Господь! Видно, в чужом краю упокоятся мои косточки...
- Тебе только пятьдесят восемь лет, чей-то ты помирать собрался? - усмехнулся
Анохин и еле сдержался, чтобы не добавить: "Тебя убивать будешь, не убьешь!" Побоялся
обидеть Настеньку. Не прощала Чиркуна душа Егора Игнатьевича, словно знала, что еще
немало страданий принесет ей этот смиренный старик.
- Я, когда бреюсь, вижу себя в зеркало, вижу, что от меня осталось... Это тебя время
почти не тронуло, как сорокалетний смотришься, здоровье сохранил. А мне, видать, не долго
осталось топтать землю...
- Все в руках Божьих, - проговорила быстро Настя, опасаясь, что они снова заспорят,
не дай Бог, поссорятся напоследок. Она тоже уверена была, что больше никогда не увидит
Михаила Трофимовича. - Богу одному ведомо, кого вперед к себе призвать...
На том и расстались. Поговорили Егор с Настей, повспоминали о Михаиле Трофимовиче,
поудивлялись перемене, произошедшей с ним, и снова потекла у них, казалось бы, обычная,
покойная жизнь: школа, дом, книги. Но Егор Игнатьевич заметил, что Настя стала задумчивей,
нетерпеливей ждала почтальона, интересовалась у того: нет ли письма? Видел, что, когда
наконец-то получила письмо со знакомым почерком, стала быстро, нервно рвать край конверта,
распечатывать - руки дрожали. Пробежала, затаив дыхание, глазами, как обычно, короткое
письмо и с облегчением взглянула на Егора Игнатьевича.
- Ну, как там? - старался он не выдать своего интереса и того, что заметил, как она
волновалась, вскрывая письмо.
- Приняли отца... Комнату ему, по-соседству, в том же бараке, добились. Теперь он за
детьми смотрит, когда Николай с Валюшкой на работе. Слава те, Господи!
Егор Игнатьевич купил в Уварове, в церкви, Библию и начал внимательно перечитывать.
Держал он ее в руках в последний раз сорок лет назад, подростком, когда учился в
Борисоглебске. Помнил библейские события, но теперь видел их по-иному, удивлялся
жестокостям, о которых рассказывала Священная книга, поражался, что творились они с
Божьего благословения, одобрения, а иногда по его прямому наущению. Библейский Бог
показался ему слишком жестоким и несправедливым. Душа не хотела принимать такого Бога.
Не готов был Анохин принять слово Божье, закрыт был для него.
9. Седьмая чаша
И они кусали языки свои от страдания.
Откровение. Гл. 16, ст. 10
Появился снова в Масловке Михаил Трофимович Чиркунов через год, появился не один
- с внуками.
Как сейчас помнит Егор Игнатьевич этот день. Помнится, Настя еще утром пожаловалась:
сердце щемит что-то, тоскует, ай беда какая?
- Погода меняется, вот и щемит... Стареем мы с тобой, касаточка! - вздохнул Егор
Игнатьевич. - Вот и начинает то там, то тут щемить...
- Нет-нет, что-то не так, чует мое сердце...
Летний день был. Август. На работу не идти. Они позавтракали и пошли в сад собрать
яблоки. За ночь много нападало. Настенька из одних яблок варенье готовила, а другие на мочку
пускала. Небо хмарное. Тучи, как осенью, небо закрыли сплошной пеленой. Прохладно.
Дождем пахнет. Как всегда, в сад прибежал восьмилетний Петя, Дуняшкин сын, стал помогать
им собирать в ведра опавшие яблоки. Помнится, они тогда успели полсада пройти, несколько
ведер яблок Егор Игнатьевич отнес в избу. Собирают, переговариваются, вдруг слышат голос
соседки, рыжей и рябой старухи, ехидной, шумоватой. Она, увидев их в саду, громко спросила
с межи, с некоторым ехидным любопытством в голосе:
- Анастасия Александровна, Михал Трофимыч отдохнуть, что ль, приехал с внуками?
- Как приехал? Когда? - разогнулась, повернулась к соседке Настя и начала растерянно
вытирать внезапно задрожавшие руки о передник.
- Рази ты не знаешь? - сделала удивленное лицо соседка. - Он у Ермолавны
остановился?
- Я ж тебе говорила? - скорбно взглянула Настя на Егора Игнатьевича. - Сердце
чуяло... Пойду я... Не случилось ли что с Колюшкой? Ой, чей-та я дрожу вся! - И она, не
взглянув больше на соседку, быстро направилась к избе.
Егор Игнатьевич сказал племяннику:
- Беги домой, завтра придешь!
Он тоже взволновался, шел следом за Настей, говорил, старался успокоить:
- Обязательно что-то случиться, что ль, должно? Отдохнуть приехали... Лето... Если б
случилось что, давно написали бы...
- Письма-то с мая месяца не было... Так долго они раньше не молчали, - возражала
Настя дрожащим голосом. - Нет, что-то там не то, я уж давно волноваться начала...
В сенцах она сняла передник, кинула его на ларь, отряхнула платье, в избе умылась,
торопливо причесалась перед зеркалом, повязала платок, а Егор Игнатьевич только руки
вымыл. Он прихватил с собой ведро яблок для внучат, и они пошли по деревне к Ермолавне.
Настя впереди, торопилась. Анохин едва поспевал за ней. Издали увидели возле старой
покосившейся избы Ермолавны несколько человек, узнали хозяйку, двух соседок ее, соседа и
Михаила Трофимовича. Когда Егор с Настей подошли поближе, они повернулись навстречу им,
умолкли и стали глядеть, как они подходят. У всех были скорбные, мрачные лица. Ермолавна и
Михаил Трофимович поднялись. Чиркунов поправился за год, распрямился немного, дряблая
сухая кожа на лице разгладилась, скулы не так сильно выпирали, выглядел он не таким
стариком, как когда уезжал в Красноярск. Ермолавна, горбатая от времени старуха, смотрела на
них мокрыми глазами из-под опущенного низко на лоб белого платка с таким видом, будто она
готова сейчас же зарыдать, заголосить. Настя запыхалась, тяжело дышала, подходя к ним.
- Ай что случилось? - спросила она быстро, тревожно, испуганно.
Михаил Трофимович шагнул к ней навстречу, плечи у него затряслись, лицо сморщилось.
- Нету больше Колюшки... - выговорил он с трудом.
- Как нету! - ахнула, не хотела понимать его слова Настя, и ноги у нее стали
подгибаться.
И Анохин, и Чиркунов бросились к ней. Михаил Трофимович обнял, обхватил ее своими
длинными руками, склонился к ней, зарыдал беззвучно, затряс седой головой, а Егор
Игнатьевич поддерживал Настю сзади. Она только икала, дергала бледным безжизненным
лицом. Вдвоем они подвели ее, усадили на порог, сняли платок, расстегнули кофту, платье на
шее, чтоб дышалось легче. Бабы плакали, всхлипывали, вытирали концами своих платков глаза.
Настя выплакалась, отошла, успокоилась малость, если это можно назвать успокоением,
начала расспрашивать Михаила Трофимовича. И выяснилось, что Николай погиб вместе со
своей женой Валюшкой и еще тремя геологами еще месяц назад.
- А чего ж ты не писал? - горько упрекнула его Настя.
- Как же писать! - оправдывался он. - Вначале они просто пропали в тайге, в горах...
Вся группа. Мож, заблудились?.. Искали их все время... Мож, они живы, а я напишу,
обеспокою... Нашли под горой, камнями засыпаны... Ночевали в палатке, а тут обвал,
каменная лавина, и унесло их всех, засыпало...
- Что ж похоронить-то не вызвал, телеграмму дал бы, я бы на крылышках прилетела,
чтоб взглянуть на них последний разочек...
- На что глядеть-то? Их в закрытых гробах хоронили... Камни... Да месяц на жаре
лежали... На что глядеть! - повторил тяжко Михаил Трофимович и махнул рукой.
Настя снова заголосила вслух. Раскачивая головой, приговаривала, что не проводила она в
последний путь своего сыночка, на могилке его не была, слезы не роняла, не увидит, не
обнимет она теперь свою дорогую кровиночку, ножки ее никогда не придут к нему на могилку.
Чиркунов сидел рядом и тихонько похлопывал ее по спине рукой, успокаивал. Егор Игнатьевич
молча вытирал свои слезы.
Михаил Трофимович похоронил сына со снохой и решил уехать из чужого незнакомого
края, решил поднимать внуков на родной земле. Отец его умер года три назад, изба стояла
заколоченная. Она и так была бедновата, низенькая, с земляным полом, а без трехлетнего
присмотра совсем покосилась, скосомордилась. Крыша прохудилась, глина со стен осыпалась,
из печки кирпичи выпали, но Чиркунов взялся ее отремонтировать, чтоб к зиме перебраться с
внуками - семилетней Светланой и двухлетним Мишей - в свою избу.
Внучата от Ермолавны перебрались к Насте. Михаил Трофимович хотел ночевать в своей
избе один, чтоб не беспокоить, не смущать Егора Игнатьевича с Настей, но Света с Мишей не
хотели засыпать без деда, плакали, рвались к нему. И пришлось Чиркунову остаться один раз на
ночь в бывшей избе попа, потом другой. Настя стала помогать ему готовить избу к зиме,
обмазывать стены, печь глиной, затирать их, белить. Утром они вместе с внуками уходили в
Креставню, появлялись только на обед, и снова спешили готовить избу к зиме. Егор Игнатьевич
один работал в саду, в огороде. Он все молчаливее становился, грустнее, мрачнее. Видел, что
Настя замечает его состояние, тоже мается, но что делать, внуки, родная кровиночка. Егор
Игнатьевич понимал ее, но покоя не было, не стало его. Однажды он пришел в Креставню,
начал помогать Чиркунову крыть, ремонтировать крышу. Отдыхали, полдничали в избе, за
столом. В комнате пахло сыростью, плесенью, затхлостью нежилого дома, несмотря на то, что
земляной пол был застелен свежей соломой, а стены подмазаны, затерты Настей. Деревянные
подоконники подгнили, провалились к перекошенным рамам с потрескавшимися стеклами.
"Ремонтом не обойтись, все выбрасывать надо!" - подумал Егор Игнатьевич с тоской и сказал:
- Разве можно здесь детям зимовать?... Померзнут. Сколько эту печку не топи, -
кивнул он на присевшую на один бок русскую печь, - не натопишься. Все тепло мигом
выдует... Да и чем топить? Навоз-то не приготовлен... Я вот что думаю, - вздохнул он, -
нечего время и силы тратить. Эту избу не поднять. Ее всю разбирать, перетряхивать надо.
Тогда, может, толк выйдет... Время в этом году ушло... Я думаю так - перезимуйте у нас.
Весна придет, видно будет...
- И я так думаю, и я! - подхватила Настя.
Михаил Трофимович перекрестился истово, поклонился Егору Игнатьевичу:
- Не за себя благодарю, за внуков. Бог воздаст вам за дела ваши. Детишки пусть у вас
зимуют, а я к Ермолавне переберусь до весны...
Светлана, услышав слова деда, вдруг заплакала, перекосила большой рот, зажмурила глаза
и тонко запищала:
- Я с дедой хочу-у-у!
Миша, брат ее, сидел на коленях у Егора Игнатьевича, он почему-то быстро привязался к
нему, с удовольствием ходил с ним по саду, держась за его палец, играл, бегал за Петей,
племянником. Услышав плачь сестры, он тоже залился, разинул рот, заорал.
- А ты-то чего? - засмеялся грустно, погладил его по голове Егор Игнатьевич. -
Неужто понимаешь уже? Не ревите вы, - потрепал он по косичкам Светлану. - Никто у вас
деда не отберет. Никуда он не денется, будет он с вами...
- Ну, будет, будет тебе, - с другой стороны погладила внучку Настя.
С этого дня они перестали ходить в Креставню, снова заколотили избу. У Насти в избе, в
саду теперь стало шумно, особенно, когда приходил Петя. Михаил Трофимович вначале
пытался ночевать у Ермолавны, но внуки сразу начинали волноваться, спрашивать: где деда,
почему его нет, и рвались к нему. Потом он заночевал один раз у Насти, другой и прижился. А
Егор Игнатьевич стал чувствовать себя чужим в доме, лишним, грустил, все чаще бывал у
Дуняшки, ночевал у нее, рассказывал сказки Пете, заставлял его читать книжки вслух. Егор
Игнатьевич научил его читать еще в пять лет, и теперь он читал бойко, опережал своих
сверстников в учебе. Носил из школы одни пятерки. И Анохин втайне гордился им, как
собственным сыном. Настя переживала, видя, как мучается Анохин, ворчала, когда он уходил к
Дуняшке, говорила, что летом подправят, подремонтируют избу Михаила Трофимовича, и тот
перейдет туда с внуками. Но Егор Игнатьевич видел, как привязались к ней ребятишки, какую
радость они приносят ей, и понимал, что не отпустит она никогда от себя внуков. Как ни
печально, как ни тяжко сознавать это, но, видно, снова кончилось его время. Было ему уже
шестьдесят лет, думалось порой, что не долго ему осталось топтать масловскую землю.
Зиму Егор Игнатьевич провел в двух домах, а весной к Дуняшке стал заглядывать Иван,
тракторист, вдовец, жена у него еще осенью простудилась, зачахла и угасла к зиме. И здесь
Анохин почувствовал себя лишним, стал подумывать о собственном гнезде. Утвердился в этой
мысли особенно после того, как Дуняшка почувствовала себя беременной, и Иван перешел к
ней жить. Как раз в то время на краю Масловки освободилась небольшая избенка. Жившая в
ней стурушка умерла. И Анохин перебрался на край деревни. Весной посадил сад: китайки,
груши, вишни, и зажил один.
К Насте, его касаточке, его по-прежнему тянуло неудержимо. В каждом возрасте любовь
имеет свои страдания. Осенью, зимой и весной он видел ее ежедневно, кроме воскресенья.
Работали вместе. Встречались на переменах, после уроков подолгу сидели, разговаривали в
пустом классе. В такие дни приходил Анохин домой удовлетворенный, спокойный. Проверял
тетради, читал книги, ковырялся в саду. К нему часто прибегали ребята, Петя приводил. Летом
в саду играли, зимой, накатавшись в овраге на лыжах, мокрые, раскрасневшиеся, лезли на
печку, играли там в карты, в шашки. Петя почему-то не водился со сверстниками, играл с теми,
кто младше его, любил командовать, верховодить, и его охотно слушались. С ним было
интересно. Света, внучка Насти, всегда была в его компании, часто бывала на печке у Егора
Игнатьевича, а когда Миша подрос, он тоже стал прибегать с ними.
Дуняшка родила мальчика Митю, Дмитрия Ивановича, как стал его ласково звать Егор
Игнатьевич. Все лето он почти проводил у Анохина. И Дуняшка, и Иван от темна до темна
работали в колхозе, а детского садика в деревне не было.
Многие годы, годы застоя, как теперь их называют, пролетели как один день в обычных
деревенских делах, в обычных простых человеческих радостях, без больших потрясений, без
больших запоминающихся горестей.
Анохин изредка не удерживался, заглядывал к Насте. И почти каждый раз уходил
неудовлетворенный из-за споров с Михаилом Трофимовичем. Чиркунов становился все
набожней, смиренней, много молился. К нему стали тянуться старушки для бесед о Боге, о
жизни. Это раздражало Егора Игнатьевича, он не верил в праведную жизнь Михаила
Трофимовича. Когда он приходил к Насте, разговор их, с чего бы он не начинался, с погоды, с
болезней рано или поздно заходил о Боге, о Библии. Благостный вид Чиркунова, с которым он
судил о слове Божьем, вызывал у Анохина раздражение. Он выходил из себя, а Михаил
Трофимович всегда был спокоен, непоколебим: не возвышал голос, не сердился, возражал тихо,
мирно и твердо. Чиркунов стал травами интересоваться, собирать, сушить, стал заговаривать
бородавки, и они действительно у людей пропадали, Анохин специально следил за этим, чтоб
разоблачить Михаила Трофимовича.
С годами Чиркунов побелел совсем, отпустил бороду, вид у него стал совсем смиренный,
покойный, глаза умиротворенные. Внуки его выросли, Светлана вышла замуж, а Миша уехал из
Масловки в Тамбов. Улетел в Москву и баловень Егора Игнатьевича Митя. Он стал писателем,
выпускал свои книги. В Масловке Митя появлялся часто, приходил к Егору Игнатьевичу, и они
подолгу разговаривали. Анохин гордился племянником, частенько думал о нем, с грустью
вспоминал детей своих, оставшихся в Германии. Может быть, теперь у него собственные
взрослые внуки. Иногда ему страстно хотелось попытаться найти детей, списаться с ними, но
приходили мысли, что они подумают, что он разыскал их потому, что изжился, одряхлел,
нуждается в помощи. Когда был крепок, силен, а они малы, не искал, а теперь уж не к чему
душу себе и им травить.
Изредка они с Митей ходили к Насте, сидели на лавочке возле крыльца, разговаривали,
спорили о Боге. Митя, как и Настя, не вмешивался в спор Егора Игнатьевича с Михаилом
Трофимовичем, слушал, бросал реплики, но свое суждение говорил редко.
- Почему ты так раздражаешься, когда споришь с ним? Он дедок безвредный, тихий...
Почти святой, - сказал однажды Митя, когда они шли домой после такого спора.
- Этот святой в свое время полмасловки истребил, - буркнул Егор Игнатьевич, но в
этот день не стал рассказывать племяннику о делах Чиркуна,
...Закладка в соц.сетях
