Жанр: Драма
Откровение егора анохина
...ем,
отбивается шашкой от седого мужика с редкой бороденкой, который деловито ширяет в него
вилами. Лицо у мужика серьезное, словно он выравнивает завершенный стог. Егор махал
шашкой, бил по деревянной ручке вил, щербатил ее, пока она не переломилась. Мужик
замахнулся обломком на налетевшего на него сбоку на коне красноармейца, но боец опередил,
коротко блеснул саблей. Седая голова мужика треснула с таким звуком, словно раскололась
тыква.
Анохин рвал удилами губы коню, отбивался, отступая: желание было одно - сохранить
эскадрон. И капли уверенности не было, что председатель губисполкома выиграет бой. Анохин
видел, что, как только конница мятежников вылетела навстречу сводному отряду, председателя
окружило несколько кожаных тужурок и оттеснило назад, за спины бойцов. Остервенело
крутясь на коне в центре кипевшего, хрипевшего месива людей, зло и дико взвизгивавших
раненых лошадей, Егор успевал замечать, как председатель с группой кожаных тужурок кричал
что-то в отдалении, вытягивал руку то в одну, то в другую сторону. Видел Анохин, как вся эта
группа комиссаров быстро развернула коней и начала уходить галопом. И сразу остатки почти
тысячного сводного отряда стали панически отступать, удирать, думая только о спасении.
Окруженные сдавались, бросали винтовки. Анохин со своим сбившимся в кучу эскадроном
вырвался из орущего месива и напрямик по пашне, прижимаясь к шее коня от пуль, летевших
вслед, поскакал вдогонку за председателем. Копыта коней тонули в мягкой пашне, швыряли в
лицо землю. Хорошо, что мятежники не преследовали, иначе не избежать бы полного разгрома.
Отступали до деревни Сергиевки. Здесь остановились, соединились с ротой курсантов
полковой школы 21-го запасного стрелкового полка, подошедших с двумя орудиями и тремя
пулеметами. Батарею спешно установили на околице у колодца под старой ивой с
потрескавшейся корой, с большим дуплом в метре от земли, и когда показались повстанцы,
полыхнул залп, другой. Пашня у дороги неподалеку от мятежников взметнулась.Они
откатились и больше до конца дня не показывались.
Председатель губисполкома, насмешливый, уверенный утром, теперь раздраженный,
злой, требовал отступать дальше к Тамбову, мол, мятежники могут обойти их и, пока они будут
здесь прохлаждаться, занять город. Еле убедили его в том, что повстанцы не такие уж дураки,
чтоб идти на Тамбов, оставляя в тылу армию с батареей. Пытались вернуть председателя в
город, но он уперся, мол, будет там, где отряд. Всю ночь совещались, как действовать дальше, и
решили отступить в Тамбов, просить помощи у Центра, а с мятежниками расправляться
жестоко, уничтожая, сжигая дотла все села, откуда раздастся хоть один выстрел.
В тот день с утра было пасмурно. Небо серое. Наволочь. Прохладно. Намечался дождь.
Выступили из Сергиевки рано. Анохин со своим эскадроном прикрывал отход, и не знал, отчего
и с кем возникла перестрелка возле села Коптево. Позже узнал, что небольшой отряд
повстанцев, может быть, их разведка или разъезд обстреляли курсантов полковой школы,
никого, впрочем, не задев. Обстреляв, ускакал вглубь села.
Анохин видел издали, как разворачиваются войска, разъединяются, растекаются вокруг
села. Конница стремительно обходила Коптево с двух сторон, а пехота, молча выставив
винтовки со штыками, атаковала деревню, рассыпавшись по полю, хотя оттуда доносился
только лай собак, а на улицах тишина- никого не видно. Солдаты ворвались в деревню,
рассыпались по дворам. Улица опустела на мгновение, и почти тотчас же донеслись крики,
визги, хлопки выстрелов. Анохин, въезжая в Коптево, не понимал, что происходит, почему
солдаты вышвыривают из изб мужиков, баб, детей. Прояснил Траскович. Он выскочил
навстречу эскадрону из проулка, увидел Егора, крикнул:
- Анохин, с экскадроном - на ту улицу! - указал он плеткой в ту сторону, откуда
выскочил. - Там людей мало!
- А что происходит? - недоуменно глядел на него Егор.
- Приказ не слышал?
- Какой?
Траскович торопливо объяснил, что председатель приказал немедленно окружить
Коптево, чтоб ни один человек не ушел, арестовать всех жителей поголовно. Мужское
население, способное носить оружие, - в тюрьму, остальных в концлагерь, произвести полную
фуражировку, не оставляя ни одной овцы, ни одной курицы, а деревню сжечь.
- Выполнять, быстро! - крикнул Траскович и ускакал.
Это был, вероятно, самый страшный день в жизни Егора Анохина. По крайней мере, когда
он потом слышал слово ад, перед ним вставал день второго сентября 1920 года, проведенный в
селе Коптево... Нет, он не помнит четко шаг за шагом, как прошел этот день. Он вспоминается
как единая картина: мечущиеся в дыму остервенелые, ошалевшие люди, дикие вопли, визги
детей, баб, закалываемых свиней, истошный вой недобитых собак, крики кур, ржанье лошадей,
хлопки выстрелов, гул и треск жарко горевших изб. Кажется, все небо потемнело, сумерки пали
на землю от галок соломенного пепла. И кровь, кровь, кровь! Вот память выхватывает из
глубины четкую картину: седой дед с редкой бородой, в серой длинной, чуть ли не до колен,
рубахе вывернулся откуда-то из-за сарая, ловко насадил на вилы бойца Анохина эскадрона,
который, сидя на коне, чиркал спичкой у низенькой соломенной крыши избенки, насадил на
вилы и зачем-то пытался выковырнуть из седла обмякшее вялое тело красноармейца,
уронившего коробок со спичками на землю. Но сил выковырнуть из седла у деда не было.
Другой боец почти в упор выстрелил в него, и дед выпустил из рук вилы, согнулся пополам и
ткнулся седой головой в навоз рядом с коробком спичек. А вот Мишка Чиркунов верхом на
коне, скаля зубы, весело гонит босого парня лет шестнадцати. Парень мелькает пятками, а
Мишка догонит его, сплеча огреет плеткой, приотстанет, догонит - хлестнет - приотстанет. И
весело, со свистом, словно играют они в какую-то увлекательную игру. Увидел Чиркуна Егор,
узнал, выхватил шашку, дернул за уздцы так, что конь взвился на дыбы, прыгнул и помчался по
улице. Анохин нетерпеливо бил шашкой плашмя по боку коня: в голове возбужденно стучало
- наконец-то они встретились, наконец-то посчитаются! Сейчас один из них падет на землю.
Из проулка навстречу им выскочило несколько всадников. Один из них что-то крикнул Мишке,
махнул рукой. Чиркун оставил в покое подростка и быстро поскакал к ним. Егор с досадой
попридержал коня.
Встретил Мишку еще раз, когда уже все горело, трещало, хлопало, когда небо закрыло
пеплом. Чиркун деловито командовал погрузкой имущества крестьян на подводы, был среди
красноармейцев.
Караван подвод в двести, если не больше, растянулся по дороге на Тамбов. Коптево -
большое село. Сотни четыре изб, три лавки было, церковь. Молча идет обоз. Лишь колеса
монотонно скрипят, постукивают; вздрагивают на телегах сундуки, тугие мешки с зерном, узлы
с тряпьем, кровавые тушки свиней, кур, гусей. Так, должно быть, татары возвращались с набега
на Русь. А позади гудит, полыхает село, жутко вздымается над огнем черный крест церкви. Он
то скрывается в дыму, то появляется вновь.
Помнится, жгучая тоска, как кол, сидела в душе Егора при виде всего этого. И самое
ужасное то, что он, Анохин, участвовал в этом грабеже, резне, в этом мамаевом набеге. Какая
же народная власть, если народ изничтожает? Но все заглушает чувство неотвратимого
торжества добра над злом в будущем, чувство священной законности возмездия: непременно
восторжествует добро с предельной беспощадностью. Придет срок! Не может такого быть, чтоб
не восторжествовало! Есть же, должна быть на земле и праведная кара! И пусть, пусть падет
она и на него. Без трепета и ужаса встретит он ее: ведь падет она заслуженно, по делам его.
Сожгли и соседние с Коптевом деревни Новосельское и Еланино. В Еланине сдался в плен
без боя отряд мужиков. Только у двоих были винтовки, остальные с топорами на длинных
ручках, с вилами. Председатель губисполкома приказал расстрелять их и добавил, глядя
сердито на попытавшегося возразить ему военкома:
- И впредь всех пленных расстреливать на месте! Немедля!
Анохин видел, с какой неохотой, мрачно, сурово выстраивались красноармейцы с
винтовками. О чем они думали? Может быть, о том, что, возможно, где-то так же ставят к
стенке их братьев, отцов, вина которых только в том, что не захотели умирать голодной
смертью, смотреть, как пухнут с голоду их дети, не выдержали гнета, бесконечных грабежей
народной власти? А крестьяне сгрудились возле стены катуха, обмазанного потрескавшейся
глиной, стояли понуро, покорно ждали, что с ними будет дальше, должно быть, не веря, что их
сейчас расстреляют - за что? Только трое были в сапогах, остальные в лаптях. Был среди них
подросток с мягким редким золотистым пушком на остром подбородке, который он выставил,
подняв голову вверх, глядел, как в сером пустом небе длинной полосой летят над деревней
грачи, кричат беспрерывно, тревожно и зловеще. Егор дернул поводья и поехал по улице, чтоб
не видеть расстрела. Стиснув зубы, с содроганьем ожидал залпа.
Ночь пришла быстро, внезапно, кажется, не было сумерек. Как только полыхнул залп и
прекратились шлепки револьверных выстрелов, так сразу стемнело, будто кто-то накинул
темную шаль на деревню.
Ночевал Анохин в просторной риге на необмолоченной просяной соломе вместе со своим
сильно потрепанным, поредевшим эскадроном. Карабкался наверх по соломе, слышал, как
шуршит, сочится просо, осыпаясь. Старался лезть осторожней, хотя понимал, что завтра все
сгорит. Сжималось сердце при мысли об этом: зачем, зачем сжигать добро? Сколько труда
вложено! А сколько людей накормить можно. Ведь многие даже рожь не успели обмолотить. А
просо, овес, чечевика вовсе не тронуты. Но председатель отступать не будет, приказал сжечь
беспощадно, значит, все сгорит.
Не было этой ночью привычного храпа, только беспрерывное шуршание да вздохи.
Забывался ненадолго Егор и быстро просыпался. Черно и в риге и на улице. Ни щелочки не
светится. Казалось, что лежать неудобно, ворочался, устраивался по-иному. То ли под утро, то
ли посреди ночи услышал шепот.
- А деда Гришку срубили за что? Он рази бандит? У него двое сынов в Красной... Я и
вскрикнуть не успел, как его энтот... - говоривший выругался, - шашкой сплеча и копец...
Вернутся Васька с Митькой, ой, - вздох, - не скажут они нам спасибо... Ой, не скажут.
Такую бяду наделали!
- А энтих мужиков за что? - горячо зашептал другой. - Они ж ничаво. Они ж сами
сдались. Ускакать могли...
- Да-а... Мамай так на Руси не бесновался!
- Куда ему до большевиков.
- И нашими руками все делають!
- Ох, господи, господи! - вздохнул кто-то из слушавших. - Анчихристу служим...
- Точно, анчихристу... Рази это по-божески людей земле не предавать?
- Эт каво жа?
- Ты чо, не слыхал? Тех, расстрелянных-то председатель приказал в избу втащить.
Завтра с утра сгорять!
- Не... не будет народ терпеть. Еще одну-две деревни сожгем, и от нас народ шарахаться
зачнеть... Только прослышить - идем, деревнями в леса убягать будуть... Подымется, смететь
нас к чертовой матери! Так и нада...
- Вы, ребята, как хотитя, - снова зашептал горячий. - А я уйду! Я к Антонову уйду. У
меня в Курдюках свояк. Он к Антонову дорогу знает, проведет!
- А чо знать-та, рази Антонов все в лесу? Вышел таперь, он от народа не отстанет. За
народ поднялся, с народом и будет!
- Ребята, а чаво ждать, - быстро проговорил горячий. - Пошли щас!
- Тише ты! - шикнули на него. - Эскадронный услышит!
- Анохин-та? Хэ, - хмыкнул горячий. - Ты не видал, как он зубами скрипнул, когда
председатель мужиков застрелить приказал. Я уж за шашку схватился, думал, дасть приказ,
первым председателю башку снесу... Удержался он, жалко... Слышь, ребята, мож, его
разбудить, да всем эскадроном к Антонову, а?
- Сиди, шустер! - осадили его.
Замолчали. Потом раздался молодой голосок молчавшего до сих пор красноармейца.
- Ребята, хотите знать, чем отличается ЦК от ЧК?
- Чем? - мрачно буркнул кто-то.
- ЦК - цыкает, а ЧК чикает.
Смешок, фырканье сдержанное послышалось. А молодой красноармеец, видимо, желая
отвлечь от неприятного разговора, начал рассказывать анекдот:
- Собрались хирург, агроном и большевик и заспорили, что раньше появилось: хирургия,
агрономия или коммунизм? Хирург говорит: Бог сделал первую операцию - из ребра Адама
сделал Еву. Значит, хирургия. - Нет, возразил агроном, - первое, что сделал Бог, - это
отмежевание: отделил твердь от воды! А большевик вскинулся: - Нет-нет-нет! До всего этого
был хаос - значит, было царство коммунизма!
- Ну, вы, если хотите болтать, болтайте, а я пошел, - решительно зашуршал соломой
горячий. - Кто со мной?
Егор притих, слушал. Сердце его гулко колотилось. Тихонько скрипнула дверь. Вышло из
риги несколько человек. Сколько - понять было нельзя. Мелькнула мысль - догнать, уйти с
ними.
- Дождичек, - услышал шепот с улицы.
- Это хорошо, - отозвались ему. - А то озимые чахнуть.
- Вы куда? - донеслось от избы. Должно быть, часовой спросил.
- В разведку.
В риге полная тишина: ни вздохов, ни храпа, ни шуршания соломы. Наверное, никто не
спал. С улицы изредка доносилось негромкое позвякивание сбруей. Седлали, взнуздывали
коней. Кто-то вдруг быстро зашевелился в риге, зашуршал соломой, скатился вниз и выбежал.
Вскоре стук копыт послышался, приглушенный влажной землей, пофыркивание лошадей, и все
стихло.
3. Вторая труба
Второй ангел вострубил,
и как бы большая гора, пылающая огнем,
низверглась в море.
Откровение. Гл. 8, cm. 8
В Тамбове подсчитали потери, пополнили поредевшие части мобилизованными
крестьянами из спокойных северных уездов, рабочими-коммунистами. Прибыл из Орла новый
командующий войсками Тамбовской губернии, объединил все воинские части в две ударные
группы по полторы тысячи сабель и винтовок в каждой. Анохин со своим эскадроном оказался
в Первой ударной группе. Командующий в своем приказе объявил населению мятежных уездов,
что все бандиты и дезертиры, захваченные с оружием в руках, будут расстреляны на месте, а
села, оказывающие сопротивление революционной Красной армии, будут немедленно сожжены
дотла.
В те дни, впервые в связи с восстанием, возникло имя Антонова и все чаще стало
повторяться. Одни говорили, что мятежники позвали Антонова возглавить движение; другие
утверждали, что он сам вышел к ним и объединил разрозненные отряды восставших. Теперь уж
никто не спрашивал, кто руководит крестьянами: Антонов.
Егор в те дни как бы раздвоился; один деловой, серьезный, хлопотал по делам эскадрона,
принимал пополнение, размещал, проверял боевое состояние; другой - хмурый, подавленный,
тоскующий, часто оглядывался, мучительно вспоминая, куда и зачем едет, или ловил себя на
том, что, возвращаясь из губкома партии в казармы, которые находились за железнодорожной
линией на берегу Студенца, непременно свернет к базару, чтобы ехать мимо
Христорождественского собора, полюбоваться его, словно искусно вырезанными из кости,
башенками с маленькими золотыми куполами. Возле Христорождественского собора,
бело-голубого, легкого, воздушного, с каким-то пронзительно-грустным тонким звоном
колоколов, всегда чувствовал себя Егор легко, благостно, возникало ощущение вечности,
почему-то радостно было от мысли, что и тогда, когда его, Егора Анохина, не будет на земле,
этот собор с его маленькими золотыми луковками будет парить в небе... Ошибался Егор,
крепко ошибался! Он все еще тоскует на земле, а на месте собора давно уж торчит мрачная
коробка "Дома быта".
Сделав необходимые приготовления, командующий двинул обе ударные группы на
подавление мятежа: одну на юг Тамбовского уезда, где было главное бандитское гнездо,
другую в Кирсановский уезд. Сожгли по пути село Золотовку, откуда обстреляли конный
разъезд красных, и возле деревни Афанасьевка Каменской волости столкнулись с отрядом
Антонова. В том бою эскадрон Анохина не участвовал. По пути в Каменку командующего
известили, что в деревне Вязники находится отряд бандитов, и командующий войсками
отрядил туда эскадрон Анохина. Небольшой отряд повстанцев не стал дожидаться эскадрона,
ушел неизвестно куда. Преследовать, искать его было бесполезно, и Анохин стал догонять
ударную группу.
В Каменскую волость эскадрон прибыл, когда бой, который длился больше пяти часов,
закончился. Анохин узнал у крестьян, что был большой бой в Федоровке, соседней с
Афанасьевкой деревне, и повернул туда.Выезжая на пригорок перед Федоровкой, услышал стук
пулемета, затем легкие хлопки винтовочных выстрелов и поскакал рысью, думая, что бой
продолжается. Но выстрелы утихли сразу. Неподалеку от Афанасьевки увидел на краю оврага
возле большой кучи свежей земли мужиков, человек пятнадцать. Они быстро мелькали
лопатами, зарывали яму, работали суетливо и молча. Когда Анохин остановился возле, не
обернулись, не заинтересовались, словно не заметили эскадрона. Жухлая трава, земля аршина
на два от края ямы с противоположной от мужиков стороны густо залита кровью, будто кто
полил ее из ведра, а потом топтался в ней, месил ногами, волочил что-то волоком по этому
кровавому месиву. Егор догадался, что произошло здесь, и хрипло спросил, выдавил из себя
только одно слово:
- Пленных?
Никто ему не ответил, никто не посмотрел в его сторону. Анохин расстегнул кожанку на
груди, покрутил головой и тихо спросил:
- Сколько их было?
Один мужик, в старой овечьей шапке, в дырявом зипуне, перехваченном на поясе
веревкой, глянул на Егора исподлобья, буркнул:
- Двести... не меньше...
И продолжал, как машина, ритмично загребать мягкую черную землю лопатой и швырять
в яму. Работал он, казалось, с закрытыми глазами.
Ударная группа была еще в Афанасьевке. Разгоряченные красноармейцы рассказывали,
как, когда антоновцы начали их теснить, кавалерийский дивизион Переведенцева лихой атакой
врезался в их пехоту, изрубил, опрокинул. Если б не Переведенцев, худо бы пришлось. В штабе
командующего, в просторной чистой избе зажиточного крестьянина, накурено так, что лица
людей маячат в сизом тумане, как в сумерках. Душно, шумно, колгота. Егор пробрался к
командующему, сидевшему за столом, заваленном бумагами, доложил о прибытии. Глядя на
сытую довольную морду командующего, на его красные многочисленные чирьи на щеках и
шее, Егор все время видел кровавую грязь на краю ямы, и хотелось поскорей выбраться из
дымной душной комнаты. Командующий выслушал рассеянно, расспрашивать не стал, и
Анохин с облегчением выскочил на крыльцо. Здесь тоже многолюдно, цибарят курцы, смеются,
поскрипывают портупеями и кожей курток. Трое сосредоточенно читают какие-то листки, не
обращают внимания на смех, разговоры. Егор остановился возле них, спросил:
- Что это?
Один из чтецов молча сунул ему в руку листок. Егор прислонился к столбу крыльца и стал
читать.
"В борьбе ты обретешь право свое"
ПРОГРАММА СОЮЗА ТРУДОВОГО
КРЕСТЬЯНСТВА
Союз Трудового Крестьянства ставит своей первой задачей свержение власти
коммунистов-большевиков, доведших страну до нищеты, гибели и позора. Для
уничтожения этой насильственной власти и ее порядка Союз, организуя
добровольческие партизанские отряды, ведет вооруженную борьбу, преследуя
нижеследующие цели:
1. Политическое равенство всех граждан, не разделяя на классы, за исключением
Дома Романовых.
2. Созыв Учредительного Собрания по принципу всеобщего, прямого, равного и
тайного голосования, не предрешая его воли в выборе и установлении политического
строя, с сохранением права за избирателями отзыва представителей, не выражающих
воли народа.
3. Впредь до созыва Учредительного Собрания установление временной власти на
местах и в центре на выборных началах союзами и партиями, участвующими в борьбе
с коммунистами.
4. Свобода слова, совести, печати, союзов и собраний.
5. Проведение в жизнь закона о социализации земли в полном его объеме,
прямого и утвержденного Учредительным Собранием.
6. Удовлетворение предметами первой необходимости, в первую очередь
продовольствием, населения города и деревни через кооперативы.
7. Регулирование цен на труд и предметы производства фабрик и заводов,
находящихся в ведении государства.
8. Частичная денационализация фабрик и заводов. Крупная промышленность
(каменноугольная, металлургическая) должна находиться в руках у Государства.
9. Рабочий контроль и государственный надзор над производством.
10.Допущение русского и иностранного капиталов для восстановления хозяйства
военно-экономической жизни страны.
11. Немедленное восстановление политических и торгово-экономических
сношений с иностранными державами.
12. Свободное самоопределение народностей и населения бывшей Российской
Империи.
13. Открытие широкого государственного кредита личности.
14. Свобода производства кустарной промышленности.
15. Свободное преподавание в школе и всеобщее, обязательное обучение грамоте.
16. Организованные и действующие ныне партизанские и добровольческие
отряды не должны быть распускаемы до созыва Учредительного Собрания и
разрешения им вопроса армии.
Тамбовский Губернский Союз Трудового Крестьянства.
Да здравствует Союз Трудового Крестьянства!
Да здравствуют боевые орлы, ведущие народ по программе правды!
На другой день командующий двинул свой двухтысячный отряд в Борисоглебский уезд и
неподалеку от Туголукова снова столкнулся с Антоновым. На этот раз бой был короткий.
Антоновцы быстро рассеялись, разбежались. Конница рубила бегущих. Приказ был в плен не
брать, рубить, колоть, стрелять на месте. Преследовали недолго.
Командующий войсками в этот же день издал приказ о полном и окончательном разгроме
банды Антонова, распустил по домам мобилизованных совработников, а красноармейцев
призвал напрячь все силы к единому побуждению крестьян к выполнению хлебной разверстки.
Но уже на другой день пришло известие, что Антонов с крупным отрядом захватил большое
село Знаменка в тридцати километрах от Тамбова. Значит, за ночь он прошел семьдесят
километров. Вслед ему была брошена вся конница: дивизион Переведенцева в Знаменку, а
дивизион Угарова, усиленный эскадроном Анохина, в сторону Хитрово, чтобы отрезать
Антонова от Кирсановских лесов. В этом дивизионе комиссаром оказался Максим, бывший
заместитель Маркелина. Он увидел Анохина, обрадовался, обнял, поцеловал в щеку, словно
были они давние друзья. Егор смутился. У него эта встреча радости не вызвала. Душевное
состояние было такое, что лучше бы знакомые не встречались. А Максим был весел, возбужден,
говорлив. Рассказывал, какой озорной командир Угаров, к черту на рога вспрыгнет и "барыню"
сбацает. Похохатывая, сплевывая, цыкая слюной сквозь зубы, вертясь в седле, говорил, какую
сдобную девку он прижал в катухе в Афанасьевке, как она дрожала от страсти, когда он ее на
солому уложил, и как отец ее, здоровяк-бородач, после всего хорошего кланялся, благодарил,
провожал его до калитки. Благодетелем называл. Ехали они рядом в середине отряда между
дивизионом Угарова и эскадроном Анохина. Спокойный топот сотен копыт коней сливался с
шумом, шелестом, звоном сухих листьев молодого оголившегося наполовину, посветлевшего
леса, с говором всадников, с пофыркиванием коней. Из лесу несло теплым влажным запахом
опавших листьев, привычно пахло едким конским потом и кислым запахом размякшей от пота
кожи. Осенняя дорога, подсохшая после недавнего недолгого дождя, шла вдоль извилистой
опушки леса. Справа - лес, слева бугристое, овражистое поле с густыми всходами зеленей.
Ярко-зеленое, бархатное.
- Дрожит вся, ахает, - смаковал Максим, цыкая слюной сквозь свои редкие зубы на
землю. - Я поначалу думал, б... темная, а она - целка...
- От страха дрожала, - буркнул, перебил Егор, с тоской вспоминая утробный хрип
Настеньки, доносившийся из горницы.
- Ну-у, брось!
- Шмякнула бы разок по шее, ты б отстал?
- Не-е... Разгорелся, терпежу нет. Ты б глянул на нее... Устоять нельзя!
- А если б отец ее, здоровяк, заступился? Как щенка б выкинул тебя из катуха?
- Я б выкинул! - перебил, усмехаясь, Максим. - К стенке, как контру...
- Вот те и страсть! - едко и зло фыркнул Егор. - Страх. Жить охота... Запугали
мужиков... На моего б отца, он те сразу хребет переломил!
- Чего ты злишься?..Ой, беду какую сделал... Встала она, отряхнулась и пошла...
Максим не замечал, что Егор сжимает зубы так, что желваки вздуваются на скулах,
старается не глядеть на него, чтоб не вспылить, не взвиться.
- Я ж не только для себя, я и для нее старался, - продолжал Максим. - В Тамбове
девки ох как липли... Они, должно, во мне за версту козла чуют. Дух особый, - хохотнул он.
- Смотрите, братцы! - услышали позади вскрик, оглянулись и напряглись.
Сзади на пригорок выскочили две пароконные тачанки, наверное, из оврага, и понеслись
друг за другом наперерез к дороге, по которой только что прошли красноармейцы. Не доскакав
до дороги, прямо на зеленях развернулись разом, остановились, ощерились пулеметами. И
тотчас же впереди из лесу навстречу дивизиону выкатили неторопливо еще две тачанки и тоже
развернулись. А из оврага сбоку показалась широкая густая цепь пехоты. Человек триста,
прикинул Егор. Дивизион и эскадрон молча сгрудились, скучились плотно у леса. Пехота
появилась и сразу залегла в зеленя. Чернели, возвышались на пригорке только бугорки голов.
Максим рванулся рысью к Угарову. Анохин неторопливо затрюхал следом, испытывая
непонятное злорадное чувство: мол, допрыгались, сейчас всыпят! Ни волнения, ни напряжения,
как всегда, перед боем он не чувствовал. Наоборот, какая-то вялость, сонливость напала.
Угаров, усатый парень лет двадцати, с загорелым дочерна лицом с густыми прямыми бровями,
вытянувшимися под козырьком фуражки в сплошную ленту: когда он хмурился, они
соединялись, сливались в ровную линию, - сидел на коне в окружении своих эскадронных,
смотрел, как впереди, там, где лес клином врезался в поле, появлялась, копилась конница с
красным флагом, который трепало ветром над головами. Конный отряд небольшой, сабель
двести, а у Угарова с Анохиным около пятисот. Смять можно, если, конечно, в лесу не прячется
столько же.
- Сам Антонов, - кивнул головой
...Закладка в соц.сетях
