Жанр: Драма
Откровение егора анохина
...! Егор повеселел, начал насвистывать. В том
месте, где с высокого края оврага виден клин их поля, поднялся наверх, глянул вдаль из-под
щитка ладони и увидел на поле два ряда снопов, уложенных в крестцы. Но людей не заметил,
только телега возвышается возле одного крестца, да Чернавка рядом. Выехали уже, подумалось
с беспокойством, кто же косит? Неужто один Ванятка? И на других полях возвышаются
крестцы: на одних больше, на других меньше. Но людей тоже не видать. Отдыхают. Самая
жара. Тихо. Только неумолчный треск кузнечиков стоит в воздухе. Егор заторопился, стал чаще
смахивать пот с бровей, чаще вытирать щеки. На своем поле обратил внимание, что крестцы
невысокие, стоят редко. Сорвал колос: легкий, не в пример прошлогоднему.
Шел к телеге, прячась за крестцы, крался, чтоб не увидели его раньше времени, и ступать
старался, чтоб не громко хрупали под ногами скошенные стебли. Чернавка заметила его раньше
всех, подняла голову, смотрела, помахивала хвостом. Анохин вышел из-за крестца, увидел под
телегой в тени Любашу, прислонившуюся спиной к колесу. Она склонила голову к ребенку,
кормила его грудью. Под телегой на раскиданном по земле тряпье лежали мать, Ванятка и
неожиданно для Егора - Николай.
- Бог в помощь! - громко крикнул Егор.
Николай подскочил, стукнулся затылком о телегу, сморщился, но, увидев Егора, выбрался
из-под телеги улыбаясь. Его опередил Ванятка. Он проворно выскочил, заорал:
- Егорша! - обнял брата.
- Ой-ой-ой, сыночек! - на четвереньках ползла из-под телеги мать.
Наобнимались радостные, только Гнатик кряхтел недовольно, что мать отвлеклась, не
накормив его досыта. Егор приложился к горшку. Пил, глотал кисленький, приятный,
пахнущий мятой квас. Одна мать могла такой вкусный варить. Выдохнул:
- Ух, ты! Сытный какой, и есть не надо! - Поставил горшок в тень, к колесу, накрыл
тряпкой.
Мать суетливо развязала узелок с остатками от их обеда. Егор спросил у Николая:
- Давно дома?
- Третий день.
- Чиркуна встречал?
- Не видел... если б встретил...
- Оставь его мне...
- Пудяков заходил... Я сказал, что в Шапкино у однополчанина скрывался...
- А он?
- Знаем, говорить, твоих однополчан...
- Ты совсем? - сел Егор под телегу к еде. - Иль на время?
- Совсем! Хватит, побегал и ладно, - быстро ответила Любаша.
- Пока не трогают, зачем скрываться? - сказал Николай.
- Не вмешивайся ни во что, и не тронуть, - буркнула мать. Она, довольная, радостная,
слушала сыновей.
- А Антонов отпустил или сбег?
- Как сказать. Потрепали нас под Курдюками. Кто куда разбеглись. А я домой...
- Под Курдюками? - быстро спросил Егор. - В Каширке?
- Там... А чо?.. Это ты не там ли получил? - указал Николай на забинтованную голову.
- За пулеметом-то не ты ли сидел? - усмехнулся Егор.
- Я! - ахнул Николай.
- Что ж ты брата родного не узнал?
- Ох, братуха-братуха! - обнял Егора Николай.
- Эт чаво жа? - глядела на них мать. - Эт вы друг в дружку стреляли. Ах, убивцы!
- Да мы шуткуем, мам, - засмеялся Егор, с холодком в груди представляя, что было бы,
если бы он доскакал до пулеметчика и узнал родного брата.
Пообедал Егор, и снова все прилегли под телегой, пережидая жару. Приятно пахло
скошенной соломой, дегтем от колес, травой, сухой землей. Дремотно и сухо перекликались
кузнечики. Загудел, зажужжал и плюхнулся на землю возле Егора рыжий жучок. Анохин взял
его в руку. Жук начал сердито возиться в ладони, царапать, щекотать кожу тугими шершавыми
ножками, шуршать жесткими крыльями. Егор разжал руку, и жук суетливо побежал по ладони
вверх, остановился, быстро раскрыл, выставил, распустил тонкие палевые крылышки,
спрятанные под жесткими щитками, царапнул напоследок кожу, поднялся в воздух, загудел с
облегчением, превратился в маленькую точку и скрылся в небе.
- Мож, пора, - пробормотал глухо Николай, выглядывая из-под телеги на солнце. К
русой, густой бороде его с толстыми, как у конской гривы, волосами прилипли былинки.
Любаша, улыбаясь, стала выбирать их из бороды.
Николай вылез, потянулся, покрутил руками, двигая лопатками под старой выцветшей
рубахой, размялся, спросил у Егора:
- Не забыл, как косу в руках держать?
- Посмотрим.
Егор переобулся в лапти. В них и свободней, и легче косить.
Не торопясь направились к началу загона. Николай и Егор шли с косами впереди, хрупали
лаптями по жнивью, распугивали разлетающихся из-под ног кузнечиков.
Николай зазвенел бруском по косе, перекрестился и, почти не размахиваясь, провел косой
по стеблям ржи. Тонко пропело лезвие, укладывая стебли полукругом. Егор подождал, пока
брат отойдет от края шагов на пять, и взмахнул косой. Сухие, звонкие стебли шуршали, звенели
колосьями, ложились в ряд. У брата ряд плотный, колосок к колоску, удобно Любаше собирать
в сноп, связывать, а у Егора ряд рассыпался, колоски - вразброд.
- Можа, ручку перевязать? - спросила сзади мать. - Коротка?Чей-та ты горбисси?
Егор и сам чувствовал, что неловко идет, гнется, и после слов матери выпрямился, ровнее
пошел - не руками, а всем корпусом стал косить. Дзинь - дзенькала коса, шшу-у -
шелестела скошенная рожь. Дзинь - шшу-у, дзинь - шшу-у - монотонно шумело в ушах.
Шуршали позади соломой мать с Любашей, скручивая свясло и связывая им снопы. Ванятка
подбирал готовые снопы, складывал в крестцы. Егор приноровился, задумался, вспомнил
Настеньку, сжалось сердце болью, но отпустило быстро, когда представил, как встретится с ней
сегодня вечером, и перестал замечать, как косит. Взмах, дзинь и одновременно выдох. Взмах -
выдох, взмах - выдох. Дзинь - шшу-у, дзинь - шшу-у. Ровным, густым рядом ложилась
рожь, колосок к колоску. Егор отвлекся от мыслей, увидел, что ладно получается, стал следить,
как ложатся срезанные стебли, и опять получился плохой ряд - вразброс. Не дошли до конца
гона, а у Егора заныла спина, пот тек со лба по бровям, мылом щипал глаза. Начала
пощипывать и намокшая рана, сладко кружилась голова.
Николай словно почувствовал, что брат устал, приостановился, вытер рукавом лицо и стал
звенеть бруском по своей косе, потом кинул брусок Егору.
Дошли до конца гона, стояли, глядели, как мать и Любаша быстро мелькают руками,
скручивают жгуты, захватывают в охапку сухо шуршащие стебли, связывают сноп, обнимая
его. Ванятка таскал снопы. Он остановился возле крестца, задрал вверх лицо и замер, застыл
так, потом шлепнул себя ладонью по лбу, убил дурную муху, которая, видимо, нудила, летала
вокруг головы, выбирая место, где можно присосаться. Егор засмеялся, наблюдая за братом.
К вечеру косить стало легче, прохладней, да и стебли отмякли чуточку. Но косы
притупились, да и усталость крепко давала знать. Ноги горели, чугунные стали, волоком
волочил их Егор. Когда вечерняя заря разгорелась над Коростелями, Николай остановился
напротив телеги, устало кинул косу на плечо, кивнул Егору и захрупал лаптями по жнивью.
- Искупнемся? - предложил Егор.
До речки версты полторы. Алабушка летом мелеет, но местами - озерки, ополоснуться
можно.
- С Ваняткой беги, мы потом, с Любашей... И кизяков захватите, молодую картошку
испекем.
Егор с сожалением глянул на быстро утончающуюся зарю. Ему хотелось сбегать в
Масловку, надеялся увидеть Настеньку. Весь день мечтал о встрече, весь день не выходила она
из головы. Кизяков они принесут, недолго, но ждать, пока картошка испечется - некогда.
Ванятка с радостью согласился искупаться, побежал впереди. Егор тоже бегом за ним:
крикнул, присвистнул, словно догнать брата хотел. Ванятка быстрее помчался. Егор слышал,
как сзади мать проговорила с одобрением:
- Гля-кось, на них всю ночь пахать можно!
Вода парная - прелесть! Ванятка первым прыгнул в озерок, поплыл, выбрасывая руки.
Но далеко не разгонишься, озерок маленький. Дно глинистое, уступами. Наверху вода горячая,
а внизу прохладнее. Приятно холодит, остужает ноги. Егор нащупал ногой рачью нору в
глинистом уступе, нагнулся, сунул в нее руку. Рак хватанул его за палец, сдавил клешней. Егор
зажал его сверху в ладонь и вытащил, выкинул далеко на берег. Ванятка думал, что брат
бросится за ним, удирать начал, но увидел, что Егор поймал рака, подплыл, тоже стал шарить
руками по дну, искать норы.
- На улицу-то пойдешь? - спросил Егор. - Иль наработался? Спать...
- Сбегаю.
- Вместе пойдем... - сказал Анохин и запустил руку в другую нору, но она оказалась
пустой, спросил как бы между прочим: - Поповна бывает? - Он ожидал с тревогой, что брат
ответит, что ее нет в Масловке, но Ванятка быстро кинул в ответ:
- А что ей теперь ходить?
Радостью полыхнуло - здесь Настенька, и в то же время тревога усилилась от его слов,
хоть и непонятно было, что имеет в виду брат.
- А чего так? - спросил Егор как можно спокойнее, отплывая от берега. Держал он
голову вверх, вытягивал шею, чтобы не замочить бинт.
- Тебе Миколай не говорил разве? - Ванятка смотрел на Егора.
- А чо он мне должен сказать?
- Она замуж выходит... Просваталась.
Анохин, услышав это, не удержался, с головой ушел в воду, хлебнул пахнущую тиной,
глиной теплую гадость, вынырнул, крикнул:
- Брешешь!
- Чего брехать? Ее Мишка Чиркун усватал. Запой был...
- Брехня, - пробормотал Егор. Кожу у него вдруг всю стянуло, вся в мурашках, словно
полдня из воды не вылазил.
- Какая брехня!.. Он же ее снасильничал... Они бы и свадьбу сыграли, да не договорятся
никак. Поп без венчания не отдает, а Чиркуну в церковь идти нельзя: партейный...
Егор выскочил на берег и, дрожа, стал натягивать на мокрое тело солдатские брюки,
гимнастерку.
- Ты куда? - с беспокойством крикнул Ванятка.
Егор сапоги надевать не стал, держа их в руке за голенища, быстро пошел босиком по
колючей мелкой траве. Не слышал, что кричал ему вслед Ванятка. Издали увидел, как ведет по
скошенному полю Николай Чернавку к реке. Рядом с ним Любаша. К Мишкиной избе в
Крестовне он прошел вдоль берега реки по ветлам, потом по меже Чиркунова огорода. Что
будет делать, когда увидит Мишку, не знал. Знал одно: убьет сразу! Так и подошел к избе с
сапогами в руке. На завалинке сидел Трофим Чиркунов с цигаркой, звездочкой светящейся в
полутьме.
- Где Мишка? - спросил Егор.
Трофим не торопился отвечать, вгляделся в Анохина, узнал, и только тогда неспешно
ответил:
- В Борисоглебе.
- Зачем он туда? - опешил Егор и поставил сапоги на землю.
Трофим затянулся цигаркой, осветил свое небритое лицо.
- Он мине не сообчаеть. Сам командер?... А ты откуля? Чей-та огородами?
- С поля.
- А-а.
Егор сел на землю, стряхнул ладонью с подошвы ног пыль и прилипшие былинки, обулся.
Посидел немного: тоска давила грудь, душила, хотелось убить Трофима. Еле сдерживался.
- А зачем тебе Мишка-та? Ай чо случилось?
- А ты еще не начинал жатву? - не отвечая, спросил Егор и потер грудь ладонью.
- Успеется... Никуды не деница... - равнодушно поплевал на цигарку и растер ее ногой
Трофим Чиркунов.
- Осыплется, - буркнул Егор, поднялся, пристукнул сапогами и пошел от Трофима.
Издали заметил, что окна поповой избы черны. Летом редко кто свет зажигает. На лугу
неподалеку от церкви, где обычно собиралась по вечерам улица, негромко бренькала балалайка,
слышался девичий смех, голоса. Егор обошел церковь с другой стороны, чтоб его не узнали, и
направился к поповой избе. Подходя, услышал, как поскрипывает журавль колодца, как глухо
стукает ведро о деревянный сруб; белеет платок во тьме. Забилось сердце - вдруг Настенька.
Подошел. Нет, дочь соседа попа доставала воду - Грушка Субочева. Наверное, на улицу
собралась, да мать за водой отправила. Грушка увидела, что кто-то подходит, отцепила
наполненное ведро, звякнув цепью, но не ушла, ждала, придерживая ведро за дужку на лавочке.
- Откуда ты узнала, Груш, что я пить хочу?
- Ой, кто эта? - не узнала его девушка, вскрикнула испуганно.
- Бык мирской. Забрухаю... - неестественно, с тоской, засмеялся Егор, забрал у нее
ведро, поднял и стал пить через край.
- Ой, напужал!.. Я думала - дезентир какой...
- Уф, вкусная водица у попа.
- А ты к ним?
- Нет, к тебе.
- Их нету. С утра в Борисоглеб уехали... И ваших нет - в поле...
- Не бойся, Ванятка прибегеть... Весь день работать не давал, жужжит и жужжит, как
муха дурная: Грушенька, Грушенька, Грушенька, - говорил, шутил Егор, а сердце ныло, ныло.
Голова кружилась от обиды, горечи, тоски, хотелось сесть на землю и выть, раскачиваясь.
- Ой, болтун! Ну, болтун, - взяла у него ведро Груша и пошла домой, но через два шага
обернулась, спросила: - А чо ты с такой головой? Ранетый?
- Мою милку ранили на войне в Германии... - пропел, захлебнулся Егор и пошел от
колодца быстрыми шагами.
Мимо своей избы прошел, даже не взглянув в ее сторону, умылся в Алабушке. С высокого
бугра у пчельника увидел далеко в поле огонек, смутные тени возле него. Когда кто-то, наверно
Николай, шевелил палкой угли, искры снопом взлетали вверх, освещали телегу и быстро гасли.
Егор представил, как он будет сейчас есть молодую картошку с черной подгоревшей корочкой,
горячую, рассыпчатую, парующую, перебрасывать с руки на руку, чтоб остудить, не обжечь
пальцы, сидеть рядом с матерью, с братом, с Любашей, слушать их разговор о хлебе, о погоде, о
завтрашнем дне, представил все это и неожиданно зарыдал. Шел, всхлипывал по-детски,
вытирал слезы рукавом гимнастерки.
2. Первая труба
И помрачилось солнце и воздух от дыма.
Откровение. Гл. 9, ст. 2
Лежать на голых досках неудобно. Егор Игнатьевич часто ворочался. Пальто сползало с
него, казалось коротким. Ноги мерзли. Наконец он не выдержал, постанывая, охая, поднялся
потихоньку, сел на нарах. Надел валенки, посидел, оглядывая мрачную голую камеру. Потом
долго устраивался на нарах, выбирал удобное положение. И снова накатили воспоминания...
Увидел Мишку Чиркуна Егор недели через две после отъезда из Масловки в селе Коптеве,
во время уничтожения села красными. Много событий произошло за этот малый срок.
Помнится, начались они с ареста председателя Губчека Окулова. Арестовали его за
какие-то злоупотребления. Правда, в Тамбове никто не удивился этому. Менялись председатели
Губчека часто, и почти каждый оказывался за решеткой. Арестовали Окулова восемнадцатого
августа, запомнилась эта дата потому, что буквально на следующий день, девятнадцатого
августа, в Борисоглебском уезде в селе Туголукове восстали крестьяне, разгромили продотряд,
и началась долгая, страшная крестьянская война, которую впоследствии назвали
Антоновщиной. Конечно, арест предгубчека случайно совпал с началом восстания, которое не
было неожиданным для Анохина. В Масловке, когда они с Николаем свезли рожь в ригу, ясно
стало, что намолочено будет вдвое меньше прошлогоднего, а значит, продразверстку ни при
каких обстоятельствах они не выполнят. Для этого просто не хватит хлеба, не говоря уж о том,
что нечего есть будет самим, ничего не останется на семена. Выполнить разверстку, значит,
умереть с голоду. И так в каждом дворе. Тогда еще ясно стало, что, если не скостит
губисполком продразверстку, будет кровь!
В Тамбове Егор узнал, что троица тамбовских руководителей: председатель
губисполкома, секретарь губкома партии и губпродкомиссар сообщили в Москву перед жатвой,
что в Тамбовской губернии должны взять урожай в шестьдесят два миллиона пудов, а собрали
всего лишь тридцать два миллиона. Непонятно было Егору, как умудрились руководители
губернии ошибиться в два раза? Непонятно было и то, почему почти половину продразверстки,
положенной двенадцати уездам Тамбовской губернии, наложили на три южных уезда:
Тамбовский, Кирсановский и Борисоглебский, на те как раз уезды, где был самый большой
недород, где была засуха. "Быть крови, быть!" - ныло сердце, когда Егор думал о Масловке.
Новым председателем Губчека стал Траскович, жесткий, безжалостный, взбалмошный
человек. Он сразу стал подбирать себе преданных людей, освобождаться от тех, кто ему не
нравился. Восстанию крестьян в Туголукове он не придал значения, должно быть, посчитал
рядовым явлением. Но на другой день пришло известие, что захвачен и разгромлен совхоз в
Ивановке, а еще через день срочно собрали всех коммунистов Губчека и сообщили, что
председатель Тамбовского уездного комитета Союза трудового крестьянства Григорий
Наумович Плужников выступил в селе Каменка, в соседнем с Туголуковым, на сходе с большой
речью и объявил о начале крестьянского восстания. Поднялись мужики, демобилизованные
красноармейцы и с вилами, косами, а кое-кто с винтовками двинулись в сторону Тамбова.
Устраивают по пути сходы, митинги, обрастают, как снежный ком. Захватили уже
железнодорожные станции Сампур, Чакино. В тот день Егор впервые услышал имя
Плужникова, хотя о существовании Союза трудового крестьянства знал, но не интересовался
им: мало ли в России после революции возникло союзов. Имя Антонова ни разу не
упоминалось в связи с восстанием. Кто руководитель - не знали. Называли бывшего
красноармейца Авдеева, еще какие-то имена упоминались. Наверное, поднялся народ стихийно,
попытались возглавить его руководители Союза трудового крестьянства. Но все утверждали,
что Плужников - человек гражданский, говорун, а не командир. Потом, дней через десять, все
чаще стали упоминать имя Богуславского, по-разному иначили это имя: Богослов,
Богословский, будто бы офицер царской армии, подполковник. В Тамбове занимал в военном
комиссариате видные должности. С командиром ли, без командира, но мятеж разрастался,
охватывал новые волости. При Губчека был создан военно-оперативный штаб во главе с
Трасковичем. Срочно формировались новые воинские части, и Егора Анохина назначили
командиром эскадрона, дали бумажку в распределитель, приказали получить положенную
командиру войск ЧК кожанку, портупею и другие вещи. Помнится, шел в распределитель
нехотя, с таким чувством, что толкают его в нехорошее дело, надо отступиться, вывернуться, но
как? Шел, бормотал хмуро услышанную в Масловке прибаску: "Комиссар, комиссар, кожаная
куртка! Налетишь на базар - хуже злого турка!"
Повстанцы разбили несколько высланных им навстречу отрядов. Остановить их удалось
только с помощью бронелетучки у железной дороги. Двадцать шестого августа большая группа
войск, в которую входил и эскадрон Анохина, выступила из Тамбова. Но в том месте, где
должны были быть повстанцы, их не оказалось. Войска стремительно заняли Каменскую
волость, прочесали ее насквозь - нет мятежников. И на следующий день - спокойно. Прибыл
Траскович, объявил Каменскую и прилегающие к ней волости на осадном положении, назначил
комендантом Каменского района уполномоченного Губчека, учредил в каждой волости
военные трибуналы для наказания участников восстания, предписал произвести суровую
революционную расправу с соучастниками бандитов: в течение двух суток в двадцать одной
деревне произвести полную конфискацию имущества всех граждан, арестовать всех мужчин в
возрасте от шестнадцати до сорока лет и отправить их на принудительные работы в концлагеря.
Объявил, учредил, предписал, приказал и посчитал, что с мятежом покончено.
Невесело начали выполнять красноармейцы приказ о полной конфискации имущества
крестьян. Эскадрон Анохина был разделен на две части и приступил к аресту мужиков в двух
соседних деревнях: Моздочек и Петровское. Детский плач, крики, женские вопли, мольбы,
уверения, что мужья их никакого отношения к повстанцам не имели, рвали душу. Злился
Анохин, понимал, что среди арестованных большинство невиновных. Огромную толпу
понурых мужиков, поглядывающих исподлобья, злобно на взмокшего в своей кожаной тужурке
и кожаном картузе Анохина, собрали, сбили в кучу и повели по пыльной дороге на
железнодорожную станцию в Ржаксу. Обошли стороной большое волостное село Степановку.
И правильно сделали. За селом увидели скачущих наперерез им прямо по полю двух всадников.
Подскакали они, осадили коней. Егор узнал бойцов своего эскадрона, из тех, что брали
мужиков в соседнем селе. Они должны были впереди гнать арестованных крестьян. Один из
подскакавших, взволнованный, отозвал Анохина в сторону. Конь бойца приплясывал на месте
испуганно, нетерпеливо, ощерившись из-за натянутых поводьев, громко грыз удила, ронял
зеленоватую пену в пыльную траву.
- Банда! - прошептал, выдохнул боец белыми губами, продолжая сдерживать коня. -
Мужиков отбили... Наших - кого постреляли, кого в плен... Неожиданно... Окружили...
Ахнули...
- Сколько их? - хмуро перебил Егор, поглядывая на толпу мужиков, которые следили
за ними, видно, старались понять, о чем речь идет. Некоторые приободрились, подняли головы.
- Сто пятьдесят... не меньше...
- Пешие?
- Есть и конные... но немного...
Егор подумал: если налететь неожиданно, будет паника - отбить своих можно. А что с
мужиками делать? Оставить здесь? Но тут же мелькнуло: а если последние полэскадрона
потеряет? Но без боя потерять половину...
- Эскадро-он! - заорал Анохин, вытягиваясь в седле. - К бою! - И крикнул в толпу
мужиков. - Ждите нас здесь! Вернемся скоро! - Он был уверен, что крестьяне разбегутся.
Правда, стояли они на полевой дороге. Степь. Справа ровное темно-серое поле с редкими
стрелами озимых. Слева жнивье. Но в полверсте - овраг.
Анохин поскакал по дороге в сторону видневшихся за бугром соломенных крыш села.
Скакал рысью, не оглядывался, слышал позади стук копыт. Когда вырысил на бугор и увидел
село в низине, выхватил шашку, ударил коня. Он перешел в намет, вскачь, распластался над
дорогой. Чтоб взбодрить себя, взвинтить, заорал во всю глотку: "Ура-а-а!" Услышал позади
такой же крик, приободрился. На улице села заметались люди, прячась в избы, в катухи, в
кусты. Выстрелы хлопали редко, испуганно. Влетели в широкую улицу, крича, поднимая пыль.
Куры с истошными воплями взлетали из-под копыт, разбегались в стороны. Пронеслись по
улице на площадь возле волостного правления, никого не тронув и, кажется, ни одного бойца
не потеряв. Вдали, в конце улицы, клубилась пыль за удирающими всадниками. На площади у
коновязи - лошадей сорок. Налет был неожиданный для крестьян: попрятались, бросив коней.
Были тут и кони красноармейцев. Егор увидел старика, торопливо семенящего к избе, и
поскакал к нему. Дед далеко вперед выбрасывал бадик, опирался на него, суетливо семенил, но
ноги не слушались. Он увидел, что к нему скачет всадник с оголенной шашкой, понял, что не
уйти со своими больными ногами, остановился и выставил вперед бадик, словно надеялся им
защититься. Егор осадил коня, крикнул:
- Где арестованные красноармейцы?!
Дед опустил чуточку свой дрожащий бадик, указал на здание волостного правления и
пискнул тонко:
- Вон тамона!
Егор оглянулся - бойцы открывали широкие ворота дома рядом с волостным
правлением, выводили красноармейцев. Поскакал к ним. Арестованных было человек тридцать.
"Половину выкосили!" - ахнул Анохин. Позже он узнает, что еще одиннадцать бойцов
отбились, ускакали в Березовку.
- По коням! Быстро! - крикнул Анохин, указывая на лошадей у коновязи.
Подождал минутку, глядя, как, торопясь, отвязывают, подпруживают, взнуздывают коней
красноармейцы, и поскакал назад. Выехал на пригорок, удивился - что-то вроде огорчения
почувствовал: мужики были на месте. Только человек шесть, видно, самых отчаянных, бежали
по жнивью к оврагу. И то двое из них, те, что отбежали недалеко, увидев эскадрон, повернули
назад, а остальные четверо стреканули в овраг. До чего же послушные, до чего же терпеливые!
Но не успел эскадрон подскакать к мужикам, как позади на пригорке появились всадники.
Человек сто - не меньше! Остановились, стояли, чего-то ждали. Потом показались пешие с
винтовками, с вилами. Многовато.
- Уходим в Каменку! - приказал Егор.
Атаковать их, как и предполагал он, повстанцы не решились.
Каменка была занята восставшими, заняты и прилегающие к ней деревни. Где оврагами,
где напрямик по полям - только к вечеру вывел Анохин эскадрон в Сампур, к железной
дороге. Здесь узнал, что поднялись крестьяне не только на юге Тамбовского уезда, но и в
Кирсановском и Борисоглебском уездах.
В Сампуре на рассвете, помнится, разбудила его стрельба, треск пулеметов, крики.
Поспешно оделся, выбежал и сразу попал в паническую суету. Кричали, что Сампур окружают
повстанцы. Выстрелы приближались. Кое-как собрал эскадрон и вместе с беспорядочно
бегущими пехотными частями карательного батальона стал отступать вдоль железнодорожной
линии по направлению к Тамбову. Возле станции Бокино соединился с передовыми частями
сводного отряда, выступившего из Тамбова во главе с самим председателем губисполкома. К
полудню председатель прибыл в Бокино. Узнал, что Анохин посылал конный разъезд в
разведку, вызвал Егора.
Все революционеры были молодыми, горячими, поэтому, помнится, Анохин поразился,
увидев в избе на лавке у окна в окружении молодых людей, поскрипывающих кожаными
куртками, пожилого человека с узкой бородой, обиженно поблескивающего глазами. Слушал
он доклад недоверчиво и все время казался каким-то обиженным, сердящимся на всех за то, что
его оторвали от дел, не смогли справиться с мужиками без него, и теперь он вынужден мотаться
по полям, ночевать черт-те где среди вшей и клопов. Переспросил насмешливо, когда Егор
сказал о приблизительной численности мятежников.
- Аж три тысячи?
- Сам не видел, но разведчики говорят - не меньше. Командуют Богуславский и
Матюхин.
- У страха глаза с ведро, - усмехнулся председатель и при Анохине распорядился
выслать разведку, чтобы уточнить местонахождение войск мятежников и их численность.
Анохин не знал - подтвердила ли разведка данные его разъезда, но утром сводный отряд
выступил и быстрым маршем двинулся навстречу повстанцам. Шли по направлению к
Сампуру, чуть восточней. Километров через пятнадцать, неподалеку от села Хитрово,
неожиданно были атакованы в лоб большим конным отрядом повстанцев. Едва задержали,
отбили атаку, как с обоих флангов поднялись засевшие в оврагах крестьяне. Бежали молча с
вилами, топорами, косами. Отбитые конники вновь сгруппировались и пошли в атаку. Осталась
от того боя полная бестолковщина, сумятица, резня. Стоит в памяти, как он вертится с кон
...Закладка в соц.сетях
