Жанр: Детектив
Аукцион
...нограда в этом году я еще не пробовал, надо загадать
желание, всегда, когда пробуешь что-то новое, чего еще не ел
в этом году - будь то свежий картофель, редис или виноград,
- загадывай желание, сбудется, только Загадывай не после
того, как съешь сладкую желто-зеленую виноградину, а до;
все-таки май, черт подери; двадцатый век; везут самолетом,
знай плати деньги...
...В восемь часов он подошел к "Клариджу"; лакеи в
коричневых фраках и высоких цилиндрах дружески распахнули
дверь; ни тени подобострастия или раболепия; делают свою
работу, и все тут; в лобби князя не было; Степанов спросил
портье, приехал ли "принс Ростопчин".
- О да, сэр... Он у себя, номер пятьсот три. Вас
проводить?
- Нет, благодарю.
- Из лифта направо, пятая дверь, сэр...
Степанов постучал; услыхал "входи"; Ростопчин сидел у
телефона; прикрыв трубку ладонью, шепнул:
- Замучили звонками, прости, что не спустился, садись,
угощайся фруктами.
На столике была такая же ваза, как в "Савойе", виноград,
груши, яблоки и бананы; орешков Степанов не увидел.
После бесчисленных "да неужели", "не может быть", "что вы
говорите" Ростопчин наконец повесил трубку; вздохнул,
покачал головою.
- Совершенно невероятная история! Меня разыскал здесь
Зенон, мой друг по маки. А лотом какие-то идиоты звонили,
словно сумасшедшие. Как это хорошо, что ты приехал, я
страшно рад. Неужели ты не мог взять паспорт и прилететь в
Цюрих? Ты мне был очень нужен у Лифаря.
- Не мог.
- Неужели?! Почему?
- Потому что сначала я должен договориться с тем, кто
пошлет меня в командировку... Это раз... Потом я обязан
запросить визу и ждать ответа... Два. После этого получу
паспорт - три.
Ростопчин вздохнул.
- Знаешь, я задал такой же вопрос одному журналисту из
Москвы... Он ответил, что паспорт у него постоянно в
кармане, ездит когда и куда хочет. Зачем он лгал?
- А дурак, - отмахнулся Степанов.
- Да?! - князь по-детски удивился/очень открыто и
доверчиво. - Но он же доктор искусствоведения, чуть ли не
профессор.
- Ты разве не видел глупых профессоров? Нарушена
пропорция головы и задницы, усидчивости и ума - вот тебе и
глупый профессор.
Ростопчин рассмеялся.
- Ты прав, Митя. Вопрос пропорций - вопрос вопросов
человеческого бытия... Дураков так много, увы!
(Фол взглянул на своего сотрудника Джильберта; вместе
слушали разговор князя и Степанова в соседнем номере,
усмехнулся; в свое время Джильберта направили в Оксфорд;
учился в семинаре китайской истории; последние два года
посвятил себя исследованию русской литературы.)
- Ты выглядишь усталым, - сказал Степанов.
- А я и есть усталый, - отозвался Ростопчин. - В Лондон
приехала стерва...
- Кто?
- Моя бывшая жена... Так что запомни, на этот раз я
ничего не плачу. Ты привез мне пятнадцать тысяч долларов из
Министерства Культуры и попросил быть твоим консультантом,
ясно?
- Нет, не ясно... Сколько тебе передал Розен?
- Я его и в глаза не видел. Он мне даже не позвонил...
- Не может этого быть, Женя! Я проводил его в
Шереметьево! Он сел на самолет! В Цюрих...
- Не звонил, - повторил князь.
- Может быть, тебя дома не было?
- Там всегда дворецкий и повар Жена дворецкого бежит к
каждому звонку, страшно любопытна, ты же знаешь ее, а в
офисе постоянно дежурит секретарь.
- Ничего не понимаю. Он сам предложил передать тебе
десять - двадцать тысяч...
- Не думай об этом, Митя. Научись спокойно относиться к
потерям. Золле привезет документы, он будет внизу через
полчаса. Бедный, у него нет денег на самолет, я оплачу ему
проезд, но он такой гордый... Мы предъявим документы Золле
о том, что Врубель был похищен нацистами, и мы выиграем эту
драку, поверь... А те пятнадцать тысяч, которые у меня
остались... Да, да, да, увы, только пятнадцать. Я не хочу
скандала, ты же знаешь женщин... Стареющих женщин... Боже
как прекрасны молодые, верные подруги, как рады каждому дню,
как счастливы даже часом доброты, надежности и веселья...
Словом, пятнадцать тысяч мы пустим на то, что интересует
твои музеи - письма, книги, документы, а Врубель будет нашим
так или иначе. Знаешь, сюда летит чартерный самолет из
Нью-Йорка Закупили коллекционеры, так что, судя по всему,
предстоит драка.
- Я должен позвонить Розену...
- Что это тебе даст? Откуда он взялся? Ты мне не
объяснил толком. Такой милый голос... Он понравился мне по
телефону говорит по-русски прекрасно...
- Розенберг тоже говорил по-русски прекрасно.
Ростопчин удивился.
- Какой? Майкл Розенберг? Из "Нешнл корпорэйшн"?
- Нет, Альфред Розенберг.
- Тот, что воровал картины в музеях?
- И расстреливал ни в чем не повинных людей...
(Фол шепнул Джильберту:
- Розенберг и Штрайхер - два самых черных мерзавца из
гитлеровской камарильи, Степанов прав.)
- Ешь виноград, - сказал князь.
- Спасибо, я уже ел.
- Где?
- В моем отеле. В "Савойе". У меня же здесь
выступление... Только это дало мне возможность приехать к
тебе. Женя. Спасибо Андрею Петровичу...
- Это он организовал?! Какой чудный человек! Он не
скучает в Москве? Все-таки быть послом интереснее, чем
руководить компанией...
- Его компания имеет такой оборот, как иное государство,
не до скуки. Думаю, сейчас забот у него не меньше, чем
раньше. Но все-таки я должен позвонить Розену, Женя... С
ним что-то случилось, уверяю тебя.
- Не надо меня ни в чем уверять. Он человек бизнеса. Я
тоже человек бизнеса. Увы, не умею писать книги. Столько
сюжетов, таких поразительных сюжетов. Забудь о нем...
Пойдем вниз, вдруг Золле уже пришел... В утешение нам обоим
я должен тебя порадовать: Лифарь на этот раз не пустил в
продажу письма Пушкина. Я уговорил его.
- Как тебе это удалось?
- Знаешь, лучше после... Все это слишком больно...
(Фол дождался, пока закрылась дверь в номере князя,
выключил диктофон, на который шла запись, снял со стены
прослушивающее устройство, убрал его в "дипломат", запер
особым ключом, подстраховал специальным кодом на защелках -
пять букв алфавита, попытка повернуть хотя бы одну из них
приведет к тому, что из ручки бабахнет парализующий газ, -
посмотрел на часы, сказал:
- Ну, а про все дальнейшее, Джильберт, мы узнаем позже от
наших ребят, они сидят внизу... Или хотите пойти послушать
сами?
- Мне было бы крайне интересно.
- Валяйте, почему нет. Я не люблю смотреть на тех, кому
готовлю зло; сердце начинает щемить.)
Золле был бледен, до синевы бледен; он поднялся навстречу
Ростопчину и Степанову, руки не протянул, кивнул, ломко
уронив голову на узкую грудь.
- Добрый вечер, господа.
Степанова поразила перемена, происшедшая с профессором:
он еще больше похудел, щеки запали, длинные,
пронзительно-черные глаза казались потухшими.
- Поедем куда-нибудь ужинать? - спросил князь. - Я
приглашаю. Здесь довольно дорого. В районе Сохо
великолепные итальянские кабачки, очень вкусно и почти без
денег...
- Нет. Благодарю, - покачал головой Золле.
Степанов удивился:
- Почему? Я бы с радостью заправился. После полета у
меня всегда дикий аппетит...
- Я бы предпочел, - сказал Золле, - первую часть нашей
беседы провести здесь, господа, а потом - в зависимости от
результатов - будет видно, что мы станем делать дальше,
- Что с тобой, Зигфрид? - Степанов недоумевающе смотрел
на профессора. - Объясни, бога ради, я ничего не понимаю.
- Объясню, господин Степанов, - ответил Золле. - Для
этого и приехал сюда... Они сели за столик, подошел
официант, поинтересовался, что будут пить гости.
Ростопчин заказал кофе, назвал свой номер попросил
передать счет портье, внезапно побледнел, сунул под язык
пилюлю и как-то жалко улыбнулся.
- Господин Степанов, - начал Золле.
- Мы были на "ты", Зигфрид, - заметил, Степанов, - Я
чем-то тебя обидел?
Золле словно бы споткнулся; замер; произнес по слогам:
- Вы вели себя все время нечестно по отношению ко мне!
- Только не надо ссориться, - сказал Ростопчин. - Я
очень прошу вас, господа! Нам грешно ссориться. Что
стряслось?
Золле между тем, не взглянув даже на Ростопчина,
продолжал:
- Я получал неопровержимые данные о том, что вы постоянно
платили деньги господам Шверку, Цоппе и Ранненброку за те
скудные материалы, которые они получили в процессе их
поисков...
- Я?! - Степанов даже руками всплеснул; вспомнил Розена
- тот так же махал ладошками, ну, скотина, ну, прохиндей, -
но потом сразу же забыл коротышку; что это говорит Золле,
бред какой-то. - Я никогда ничего не платил никому, Зиг...
господин Золле! Все то, что делали Штайн, Тэрри и
остальные, как я полагал, делали это из чувства
справедливости, из желания помочь возвращению в музеи
награбленного.
Золле по слогам, звеняще продолжал, словно бы не слыша
Степанова:
- Вы прекрасно знаете, что я истратил все мои сбережения
на поиски! Все! До единого пфеннига! Поиск - не хобби для
меня, а жизнь! Вот, - он достал из толстого потрепанного
портфеля большую папку, - Тут записаны все мои траты. Судя
по тем суммам, которые вы переводили моим
малоквалифицированным коллегам, здесь сущая безделица, всего
восемь тысяч марок. Если вы платили им, то тем более
обязаны уплатить мне!
- Только не ссорьтесь, господа, - снова попросил
Ростопчин. - Нельзя же, право! Ты должен уплатить
Профессору Золле, если платил другим, Митя...
- Но я же не платил! - как-то жалобно, негодуя на себя
за эту жалкость, крикнул Степанов. - Откуда у меня деньги?!
- Русские иногда выкупали вещи на аукционах. Это было в
Париже и Монте-Карло, - продолжал Золле. - У меня есть
факты! Вы не смеете отрицать факты, господин Степанов.
- Ну, хорошо, хорошо, - сказал Ростопчин. - Я оплачу вам
расходы, профессор, нам нужны ваши документы о картине
Врубеля, ради этого мы и собрались здесь...
- Я мог прислать вам эти документы по почте, - тем же
звенящим голосом ответил Золле, побледнев еще больше. -
Меня привело сюда чувство негодования! За какие- то
дерьмовые бумажки господин Степанов платил другим людям,
плохим людям, с дурным прошлым, а я пустил по ветру все, что
было, как последний осел! А я не осел! - голос его
сорвался, и он заплакал. Плакал молча, только слезы
катились по щекам, быстрые старческие слезы.
- Зигфрид, Зигфрид, ну что ты?! - сказал Степанов,
положил руку ему на колено. - Нас с тобою кто-то хочет
поссорить! Это все неправда! Я был убежден, что мы
работаем от сердца, а не для денег...
- У господина Ранненброка есть расписка, данная вами, -
ответил Золле, плача по-прежнему. - И эта ваша
отвратительная ложь делает невозможным наше сотрудничество.
- Дайте телефон господина Ранненброка, - сказал Степанов,
- мы позвоним ему сейчас же.
- У меня нет оснований не верить расписке. Там была ваша
подпись!
- Это фальшивка!
- Значит, три человека, мои соотечественники, лгут, и
только вы говорите правду?!
- Повторяю, - отчеканил Степанов, - я никому, никогда и
нигде не платил денег! Я неофициальное лицо, я... Словом,
я настаиваю, чтобы мы сейчас же позвонили этому самому
Ранненсбургу!
- Ранненброку! - так же отчеканил Золле. - И мне стыдно
за вашу ложь!
- Я не стану продолжать разговор в таком тоне!
- Господа, ну нельзя же так! - лицо Ростопчина сделалось
морщинистым, стало видно, что он очень постарел. - Надо же
обо всем говорить спокойно...
Золле сбросил руку Степанова со своего колена и обернулся
к Ростопчину.
- Это вы можете говорить спокойно! И он, - кивнул на
Степанова. - А я не могу! Не могу, ясно вам!
И, резко поднявшись, выбежал из "Клариджа".
(Через две минуты после того, как позвонили из холла и
сказали, что ждут внизу на бутылку белого вина
"либефраумильх" семидесятого года - пароль, означавший, что
операция с Золле прошла успешно. Фол набрал цифры 7529712;
когда в отеле ответили, он попросил телефониста семнадцатый
номер, мистера Грибла; представился Ваксом из Нью-Йорка,
фирма по реставрации старины и скупке произведений изящных
искусств, сказал, что все улажено, серьезного конкурента во
время завтрашнего мероприятия не будет; интересующую картину
Врубеля можно взять по вполне пристойной цене, дело сделано.
Мистер Грибл только что прилетел из Америки;
действительно любитель русской старины; арендовал чартерный
рейс; последние два года он собирал коллекцию русской
живописи и икон; недавно вышел из дела с девятью миллионами
на личном счету; земли в Техасе сдавал в аренду - лишняя
подстраховка на случай "черной пятницы", инфляции типа
двадцать девятого года; земля - она и есть земля, самое
надежное вложение капитала.
- Мистер Вакс, я признателен за информацию. Гонорар, как
и уговаривались, будет переведен вам после завтрашних
торгов, спокойной ночи.
фол поднялся, закурил, прошелся по номеру; черт с ним, с
этим гонораром; все что угодно, только бы развалить троицу,
поставить крест на альянсе: Ростопчин - Степанов - Золле;
даже если немец вдруг и пошлет почтовым "экспрессом" свои
документы о том, что Врубель был похищен, Ростопчин их не
получит, вопрос проработан; Степанов тем более, да и потом
Золле не знает, где остановился красный; можно спускаться
вниз, рейнское вино со странным названием "молоко любимой
женщины" воистину прекрасно, почему бы не начать с него?!
фол позвонил Джильберту, сказал, чтобы за немцем
присмотрели, не более того; события ни в коем случае не
форсировать; он нам нужен живым и в полнейшем сознании;
сейчас джентльмен на последнем градусе истерии, возможен
срыв; я должен знать, каким теплоходом он отплывет или когда
вылетит в бремен; его обязаны встретить наши люди; дорога
успокаивает или же, наоборот, доводит до криза; и то и
другое равно выгодно комбинации.
Позвонил Ричардсону в Гамбург, попросил запустить вдело
прессу; время, место прибытия Золле и точную дату сообщит
Джильберт, включите автоматический ответчик на телефонном
аппарате, если отлучитесь надолго.)
- Ну и что? - спросил Степанов. - Конец предприятия?
Ростопчин вздохнул.
- Едем отсюда к чертовой матери.
- Едем.
- К итальянцам? Или китайцам?
- Ты ж хотел к итальянцам... Только у них все мучное, не
боишься разжиреть?
- Боюсь. Едем к китайцам.
Ростопчин чуть поднял руку, и нему сразу же подошел
официант; склонившись, по- воробьиному повернул голову,
словно рассматривал какую-то невидаль.
- Пожалуйста, подскажите, какой китайский ресторан
считается в Лондоне самым хорошим? - спросил князь.
- Сейчас же наведу справки, сэр, - официант отпорхнул к
портье, что-то сказал ему, тот ловко открыл один из двадцати
справочников, лежавших у него под рукой; через три минуты
официант вернулся, принес листок бумаги (весь в тисненых
разводах, герб "Клариджа", шрифт золотой, нет на них,
дьяволов, бумажного голода) с адресами и телефонами
Тринадцати ресторанов.
- Это наиболее престижные, сэр. Всего в городе более
двухсот китайских заведений, однако мы не считаем возможным
рекомендовать их Вам. Если позволите дать совет, я бы
предпочел ужин В "Пекинз мун" (Родней роуд, шесть), очень
любопытная кухня - не Кантон, те фокусничают, - настоящий
Пекин...
- Благодарю. - Ростопчин поднялся. - Завтра я скажу,
насколько ваш совет был удачным.
Они вышли из отеля, швейцар в своем коричневом котелке
сделал рукою факирский жест, сразу же подкатил старомодный
черный "Остии"; Ростопчин назвал адрес; поехали; внезапно
лицо его замерло, осунулось даже.
- Мне это очень не нравится, - заметил он.
- Мне тоже.
- Я не о том... За нами следят, Митя.
- Зачем? Кто?
- Не знаю... Те двое, что сидели рядом за столиком и
лобби, выскочили следом и едут за нами... Очень странно...
- Пусть себе... Для тебя авантюра, для меня сюжет...
- Официант сказал "Пекинз мун"... Они слышали.... Очень
хорошо... Ты же не воевал, Митя?
- Я не воевал, Женя.
- Видишь, а я воевал. Точнее, сражался. Партизаны
сражаются... Послушайте, - ^ обратился он к шоферу. - Я
вам буду очень благодарен, если вы сделаете так, чтобы наша
машина проехала под желтый свет. Следом идет автомобиль с
теми людьми, которых я не хочу более видеть.
- Да, сэр, - ответил шофер, - но штраф довольно высок.
- Не сомневаюсь, - согласился Ростопчин, сказав Степанову
по-русски: - Наверное, они не поедут на желтый свет, они же
убеждены, что мы отправились любоваться пекинской луной...
Он достал из кармана бумажку, принесенную официантом, дал
шоферу другой адрес: Холливуд роуд, шесть, ресторан
называть не стал; уроки маки; покачал головою.
- Знаешь, перебирать мы с тобою не будем. Есть что
анализировать. А эту работу можно делать лишь на трезвую
голову...
(Люди Фола, потеряв такси Ростопчина, действительно
поехали в "Пекинз мун".)
Ростопчин я Степанов устроились в "Голден дак" в глубине
зала; официант сразу же принес свечу, зажег ее; подал
тяжелые меню, выслушал заказ и засеменил на кухню. Лоб
Ростопчина был по-прежнему изрезан морщинами; Степанов не
видел его таким никогда еще - маска, а не лицо.
- Сейчас будем звонить к юристам, - сказал Ростопчин. -
Хорошо бы найти зубастых журналистов. У тебя здесь никого
нет?
- Никого. Ты убежден, что за нами следили?
- Да.
- А почему нам нужны юристы или зубастые журналисты?
- Загибай пальцы, - сказал Ростопчин, - Истерика Золле...
Ты действительно никому не платил денег за документы?
- Могу побожиться.
- Не поверю. Вы все атеисты... Итак, истерика Золле...
Раз. В высшей мере странная истерика... Его, видимо,
кто-то чем-то невероятно обидел, понимаешь? Сказали про
тебя такое, чего он просто не мог вынести... Он очень
чистый, незащищенный человек...
- Мне могли говорить про него что угодно, я бы никогда не
поверил...
- Даже если предъявить доказательства?
- Какие?
- Ну, такие, например, что он намеренно вводит наш поиск
в заблуждение.
- Этого не может быть!
- Эмоции, - сухо оборвал Ростопчин; он и говорил сейчас
иначе; рублено, коротко, сухо. - Если бы тебе показали
документы и выложили на стол факты, ты бы поверил. Да, да,
не спорь. Значит, ему тоже выложили факты.
- Почему он не согласился звонить к этому самому
Равеибрюку?! Я же предлагал...
- Потому что там был не один лишь господин Ранненброк.
Там были еще двое. И они беседовали с ним на его родном
языке, Митя. Это очень важно, когда с человеком говорят на
его родном языке. Он пережил в "Кларидже" трагедию...
- Почему?
- Потому что ты вел себя неверно.
- Как я должен был себя вести?
- Как врач. Как добрый доктор, который говорит с
тяжелобольным человеком,
- Что же он, псих, что ли?!
Ростопчин вздохнул.
- В какой-то мере да... Как и ты, кстати. И как я...
Это происходит незаметно, исподволь, но, если ты засыпаешь с
мыслью о чем-то одном, крайне важном для себя, и с этой же
мыслью просыпаешься, все твое естество постепенно
подчиняется одному, единственному. У меня есть бизнес, сын,
наконец, у тебя журналистика, дочки, кино, а он один.
Совершенно один... Да, да, я вполне серьезно... Если бы ты
распластался перед ним, говорил, как с женою, страдающей
истерией, можно было бы договориться. А - ты...
- Ладно, допустим, с Золле ты прав. Дальше?
- Дальше... Я пока не рассказывал тебе... Вдруг узнаю
совершенно неожиданно накануне вылета: мой сын,
оказывается, в безвыходном положении - кто-то хочет
доказать, что он купил землю, часть которой принадлежала
фирме, строящей дороги. Юристы из Буэнос-Айреса говорят
мне, что дело странное, но процесс, если его начинать, может
вылиться в чудовищную сумму, противники моего сына - могучие
люди, перепилят... Включилась стерва... Нервотрепка...
Истерики... Это уже удар против меня. Я должен был
выложить деньги, чтобы спасти сына. Да, да, те деньги,
которые были приготовлены на Врубеля. Пятнадцать тысяч я
сохранил, но не убежден, что нам хватит... То есть
наверняка не хватит... Драка на аукционе будет невероятная,
у "Сотби" умеют нагнетать страсти. Это два. Теперь Розен.
Если он сам к тебе пришел, если имеет бизнес с Россией,
заангажировал себя предложением помочь нам, завязал под это
связи - а он, я убежден, с твоей помощью это сделал - и даже
не позвонить мне... Он ведь не дурак? Нет? Тогда почему
не позвонил? Не знаю. И ты не знаешь. Но это три, Митя,
это три. И последнее. Два молодых человека, которые сидели
рядом с нами в "Кларидже", а потом бросились в машину и
поехали следом. Это четыре. Можешь возразить?..
- Могу. По пунктам...
- Не надо, милостивый государь, - услыхали они за спиной
скрипучий старческий голос; фраза была произнесена
по-русски, без акцента; обернулись резко, будто кто-то
толкнул их; за соседним столиком сидел старик с водянистыми,
чуть навыкате глазами; тонкая пергаментная шея торчала из
широкого воротника старомодной рубашки, "бабочка" болталась
где-то на груди - черная в белый горошек. - Вы не
опровергнете доводов вашего знакомца. Это говорю вам я,
Иван Грешев. С вашего позволения, я занимаюсь не одним
только Врубелем, но и им тоже, вот уже семьдесят лет... Я
живу по соседству, милости прошу ко мне, там побеседуем.
6
В Нью-Йорк Розен вылетел той же ночью, что прилетел в
Цюрих, благо шел самолет из Индии; домой приехал совершенно
разбитый, сразу же сел к телефону, связался с Эндрю -
адвокатом, который работал с ним последние пятнадцать лет;
тот рассердился:
- Посмотри на часы! Это у вас в Москве день, а у нас еще
не началось утро!
- Мне надо срочно тебя увидеть, Эндрю, - сказал Розен, -
Срочно, понимаешь?
- Завтраком накормишь?
- Да.
...Уже за столом у Розена, выслушав Жаклин (она объясняла
лучше мужа, как-никак английский был ее родным языком),
Эндрю пожал плечами.
- Какого черта ты вообще полез в это дело, Джозеф?
- Не учи меня делать бизнес с русскими, - отрезал Розен.
- Скажи, как сейчас поступить. Чтоб и волки были сыты, и
овцы целы.
- Это сложное дело. И оно мне очень не нравится.
- Можно подумать, что нам оно нравится, - заметила
Жаклин.
- Надо бы немедленно, - задумчиво протянул Эндрю, -
посоветоваться с кем-то из польской общины.
- Это безумие, - сказал Розен. - Ты прекрасно понимаешь,
что они посоветуют.
- Ну, так отправь деньги этому красному князю телеграфом.
- Если они записали мой с ним разговор из Москвы, то и
телеграфный перевод будет зафиксирован.
- У тебя есть какое-то предложение, я вижу это, -
объяснил Эндрю, - Так прямо и говори, что у тебя на уме. А
я отвечу тебе, стоит или нет. С точки зрения закона. Вот и
все.
- Ты, лично ты можешь вылететь в Цюрих или в Лондон и
передать этому князю деньги?
- У меня послезавтра начинается очень важный процесс.
- Во сколько обойдется перенос дела?
- Это невозможно. "Электрисити" уплатили мне большие
деньги, речь идет об аренде земли, так что неустойка тебя
разорит.
- Бели ты вылетишь сегодня, завтра вечером сумеешь
вернуться.
Жаклин зябко поежилась.
- Если они следили за тобой, почему бы им не организовать
такую же слежку за Эндрю?
- Не повторяй глупостей о тотальном шпионаже в стране, -
снова отрезал Розен. - Работает группа, которая имеет свой
интерес в культурном бизнесе, это понятно. Видимо, они
вколотили в дело крупные средства. Вот и все. А я поддался
тебе, когда ты перезвонила в Цюрих, мне передалась твоя
нервозность.
- Все-таки я чувствую острее тебя, Джозеф. Я женщина.
- Битый мужчина вроде меня, - оборвал ее Розен, -
чувствует опасность лучше. Ты не очень-то себе
представляешь, что меня ждет в Москве, когда я туда вернусь.
Они не любят болтунов. Понимаешь? Они их попросту не
терпят.
- Я могу отправить мою секретаршу, - предложил Эндрю. -
Она позвонит князю.
Розен запротестовал:
- К нему не надо звонить, Эндрю. Я же сказал тебе.
- Ты тоже не поддавайся панике, - заметил Эндрю. - Одно
дело - звонок из Москвы, а другое - из Нью-Йорка.
Розен поднялся, быстро заходил по комнате, потом хрустнул
пальцами, остановился возле окна.
- Между прочим, это довод. Пусть она позвонит ему и
скажет, что вылетает сегодня, попросит встретить в
аэропорту, объяснит, что везет деньги... Нет, этого
говорить нельзя... Я чувствую, что нельзя, понимаете вы
меня?! Я чувствую, что этого говорить нельзя! У меня есть
его адреса, пусть она летит в Цюрих и едет к нему в бюро.
Или домой. Или в Лондон, если он уже там. Без следов. -
Розен посмотрел на часы. - Банк откроется через десять
минут, я возьму деньги, а ты отправишь свою девушку в Цюрих,
мне нравится это предложение. Только пусть она молчит, кто
передал деньги, откуда и почему...
- Это несерьезно, - возразил адвокат. - Он же не хиппи
какой-нибудь, он обязательно спросит, кто передал деньги. Я
понимаю, что десять тысяч - это чепуха, но, если этот князь
- серьезный человек, он обязан задать вопрос, кто, зачем и с
какой целью прислал ему деньги. Он ведь ждал тебя, Джозеф,
именно тебя, а не мою Кэрол Эн.
- Хорошо, что ты предлагаешь, Эндрю? - спросила Жаклин.
- Ты все отвергаешь, но не вносишь никаких предложений. Так
у Джозефа снова начнется стенокардия.
- Вылечат, - усмехнулся Эндрю. - Вставят стимулятор.
Это научились, были бы баки. Единственная возможность:
Кэрол Эн открыто говорит князю, что тебе угрожали и поэтому
ты просишь держать в тайне твой вклад в его предприятие...
- Я не убежден, что он с этим согласится. Он достаточно
состоятельный человек и подачки не примет. Тем более он
русский, они ж все либо Обломовы, либо Мцыри...
- Кто? - в один голос спросили Жаклин и Эндрю.
Розен досадливо поморщился.
- Ах, ну не знаете вы про них ничего! Словом, так он
может не взять деньги. А если письмом?
- Ты же сам говорил, что хочешь работать без следов, -
заметила Жаклин.
- Он напишет, чтобы князь запер письмо в сейф, а еще
лучше сжег, - сказал Эндрю. - И расскажет правду про то,
что произошло. По-моему, это вполне достойно. Вызови сюда
твоего русского содиректора, пусть срочно вылетит из Панамы.
Объясни ему, что случилось, он передаст своим, Москва
отнесется к такой ситуации с пониманием, - Эндрю вдруг
усмехнулся. - Мне кажется, им это даже понравится -
несколько напоминает то, что они про нас пишут.
- Откуда ты знаешь, что они про нас пишут? - Розен пожал
плечами. - Пользуешься информацией, которую печатают наши
газеты, а они печатают лишь то, что нужно ополоумевшим
политикам. А рассказать Паше надо, ты прав... Между
прочим, это вообще вых
...Закладка в соц.сетях
