Жанр: Детектив
Аукцион
...любимой своей полке, где стояли
справочники "Who is Who" (2), достал советский
энциклопедический словарь, открыл двести пятьдесят пятую
страницу и внимательно прочитал заметку о Врубеле, Михаиле
Александровиче, 1856 года рождения, русском живописце,
произведения которого "отмечены декоративностью и
драматической напряженностью колорита, "кристаллической"
четкостью, конструктивностью рисунка, тяготел к символикофилософской
обобщенности образов, нередко принимающих
трагическую окраску...". Иллюстрировал "Демона", сделал
росписи Кирилловской церкви в Киеве; произведения
прикладного искусства близки к стилю "модерн"...
Фол не поленился открыть восемьсот двадцать восьмую
страницу того же энциклопедического словаря и посмотрел
разъяснение по поводу "модерна", из коего явствовало, что
это стилевое направление в европейском и американском
искусстве конца прошлого, начала нынешнего века... Стремясь
преодолеть эклектизм буржуазной художественной культуры XIX
века, "модерн" использовал новые технически конструктивные
средства и свободную планировку для создания необычных,
подчеркнуто индивидуализированных зданий, все элементы
которых подчинялись единому орнаментальному ритму и
образно-символическому замыслу. (X. ван де Велде в
Бельгии, И. Ольбрих в Австрии, А. Гауди в Испании, Ч. Р.
Макинтош в Шотландии, Ф. О. Шехтель в России.)
"Изобразительное и декоративное искусство "модернистов"
отличают поэтика символизма, декоративный ритм гибких
текучих линий, стилизованный растительный узор..."
На этой же странице, только чуть ниже, "модернизм"
определялся как общее направление искусства и литературы
(кубизм, дадаизм, сюрреализм, футуризм, экспрессионизм,
абстрактное искусство и тому подобное), выражающее кризис
буржуазной культуры и характеризующееся разрывом с
традициями реализма...
Вернувшись к себе, Фол полистал старые записные книжки,
потом достал из нижнего ящика стола специальные альбомы для
визитных карточек (на каждой стояла дата, краткая
характеристика человека, вручившего ее), отобрал тот,
который был укомплектован фамилиями критиков, экспертов по
живописи, репортеров, освещавших наиболее интересные
аукционы произведений искусства, проводимые лондонской
фирмой "Сотби", медленно пересмотрел каждую страницу,
заставляя себя вспоминать лица людей, заложенных в это его
личное досье, и наконец отложил три визитки: Мишель До,
обозреватель "Ивнинг пост" по вопросам театра, кино,
телевидения и живописи, работал в Праге, Лондоне, Берне,
Москве; жгучий брюнет лет сорока, нет, сейчас уже больше;
хороший возраст, никаких шараханий, устоявшаяся позиция;
Юджин О'Нар, владелец картинной галереи "Старз", и Александр
Двинн, посреднические услуги при страховании библиотек,
картинных галерей и вернисажей, устраиваемых крупнейшими
музеями мира.
Мишеля До, однако, ни в Вашингтоне, ни в Нью-Йорке не
было, телефонный автомат- ответчик пророкотал голосом
журналиста, что тот прилетит в конце недели, сейчас отдыхает
на Багамах, просит оставить свои координаты, позвонит
немедленно по возвращении в конце этой недели.
Юджин О'Нар был на месте, предложение поланчевать (3)
принял сразу же; уговорились встретиться в рыбачьем
ресторане на берегу Потомака; Александр Двинн попросил
назначить встречу на девять; у меня люди из Прадо, объяснил
он, возможен вернисаж Эль Греко, предстоит разговор о том,
как транспортировать его картины, самолет или корабль; все
доводы про то, что корабли тонут чаще, чем самолеты бьются,
на людей из Мадрида не действуют, что вы хотите,
мореплаватели...
Потом Фол поднялся в сектор информации, запросил все
данные на русского художника Врубеля и его семью; живут ли в
России, на Западе ли, если да, то где; особенно выделил
вопрос о том, не был ли Врубель связан с большевиками
подобно футуристу Маяковскому (он понимал, что этот вопрос
наверняка вызовет ироническую улыбку у заместителя шефа
подразделения информации, ничего, пусть улыбается, улыбка -
не укус, можно пережить, русские - люди непредсказуемые, их
суть определяют таинственные пересечения, непонятные
прагматической логике западного человека; только там
бизнесмен Морозов мог давать деньги на нужды революции,
смешно представить себе, чтобы наш Рокфеллер давал деньги
бунтарям) и, наконец, сформулировал последний вопрос таким
образом, чтобы получить исчерпывающий однозначный ответ:
действительно ли Врубель представляет для русских
историческую, художественную ценность, и если да, то почему.
По прошествия десяти минут зеленоватый экран
телевизора-ответчика засветился своим пугающим светом,
забили молоточки ЭВМ" отстучав два слова: "Нет информации".
И все. Никаких иллюзий, будь проклята объективность
техники; нет ничего слаще и надежнее людских слухов и
мнений, их бы запускать в компьютеры, и не только на
дипломатов и разведчиков, но и на модернистов; пусть надо
мною смеются, перетерпим, все великое начинается с мелочи,
как, впрочем, и все великое кончается малостью, диалектика.
Юджин О'Нар носил в петличке темного пиджака (шил в
Париже) розетку какого-то странного ордена (скорее всего,
ливанского); причесывался каждое утро у парикмахера, хотя
давно уже начал лысеть, как-никак семьдесят два; суждения
его были безапелляционны:
- Хитрить со мною вам не по плечу, Джос, проиграете, я
научился хитрости в сорок третьем, когда меня сбросили с
парашютом во Францию. Да и потом я ирландец. Я не "Мак",
то есть "сын", я "О", то есть "внук", это еще престижнее, За
мною предки - четыре столетия борьбы против британских
оккупантов. Мы, из Ольстера, умеем не только гранаты
кидать, но и вступать в необходимые для родины коалиции,
будь то король Испании или двор Людовика, читайте историю...
Эрго (4): говорите правду. Что вас интересует? У вас
хорошие связи, а это в наше время ценнее денег, я помогу
вам, но при условии: карты на стол, игра в открытую...
- Я люблю темную только в покере, Юджин. Я действительно
интересуюсь русским художником Врубелем, ценою на его
картины, его письмами, покровителями, коллекционерами,
отношением к нему в мире живописцев...
- Странный интерес... К странному художнику... У него
врожденная маниакальность; родовая травма или дурная
наследственность... На аукционах идет довольно неплохо...
Хотя, на мой взгляд, краски его несколько странны, словно у
человека, который хочет кричать, но от страха лишился
голоса... Размеры его живописи впечатляют, но в полотнах
сокрыта избыточная нервность, истерия какая-то... Очень
нравилось семейству Клайфердов, он-то наш, а жена то ли из
Киева, то ли из Москвы Они покупали его полотна в Париже и
Женеве. Кажется, году в семьдесят третьем или пятом, могу
ошибиться, цена была пристойной, но не сумасшедшей, как на
Пикассо. Что-то восемь тысяч долларов к продаже. Торги
дошли до пятнадцати, не более того. Да, пятнадцать,
Клайферды уплатили пятнадцать, я подучил эту информацию от
Саймонза, он тогда ставил на русскую живопись, хотел собрать
коллекцию для Штатов.
- Коллекцию одной лишь русской живописи?
- Да.
- Резон?
- Какой-то фонд, из тех, что работают на Центральное
разведывательное управление, обещал поддержку. Видимо,
политическая акция, ставка на обиженных и гонимых в
России...
- Отчего же он не купил Врубеля?
- Саймонз не смог купить не только Врубеля, но и Рериха,
Пастернака-отца, Малявина... Все-таки фонд-это фонд, а банк
Клайферда располагает большими возможностями, когда речь
идет о приобретении тех картин, в которых заинтересована
мадам...
- А как ценится Врубель в России?
- Джос, я ничего не знаю про эту страну, кроме того, что
там правят коммунисты... Пытался начать бизнес с их
художниками, которые уехали на Запад, но из этого ничего не
получилось.
- Отчего?
- Странные люди... Вы вообще-то знаете, как мы создаем
художника?
- Нет.
- Объясняю Вы дипломат, занимавшийся вопросами культуры,
должны это знать. Итак, мне сообщают, что в некоем городе
появился талантливый, молодой - Обязательно молодой - или,
на худой конец совершенно не приспособленный к жизни
художник. Естественно, никто у него ничего не покупает, нет
денег на квартиру, краски, холст и на аборт спутнице жизни.
- Если талантлив, отчего не покупают?
- Причин много. О том же, насколько он талантлив, мне
скажут эксперты, занимающиеся ситуацией на рынке. Если меня
убедят, что конъюнктура в нашу пользу, я поговорю с людьми
из прессы. Затем начну зондаж моих клиентов из мира
большого бизнеса, которые строят дома и хотят иметь
живопись. Липа после этого вызову художника и предложу ему
договор: я снимаю тебе, молодой Рубенс, ателье, плачу за
страховку, краски, холсты, электричество, воду, телефон, за
еду, а ты отдаешь мне свою живопись... Всю, целиком. Если
он согласится - а он согласится, ибо безвыходность жизненной
ситуации толкает на все, - мы оформим наши отношения у
юриста, срок три года, не меньше) мне это влетит в тысячу
двести долларов за месяц, талант стоит того, сорок три
тысячи двести долларов за три года да плюс еще тысяч десять
прессе и не менее двадцати пяти - телевидению...
- Для рекламы?
- Конечно... И пару тысяч на организацию слухов о новом
гении. Кстати, самое эффективное в рекламе именно это, хотя
обходится дешевле остального.
- А как вы организуете слухи?
- Очень просто... Устраиваю коктейль по поводу приезда в
Вашингтон великого испанского ученого, сводного брата
Сальвадора Дали...
- Но у Дали нет сводного брата...
- Спасибо, я это лучше вас знаю... Нанимается испанец,
кто-то из старых актеров, показывается приглашенным
меценатам, произносит заученные фразы о моем гении, потом
его быстренько накачивают виски и уводят почивать в отель, а
мои сотрудники начинают "выдавать" тайну о "новом Пикассо",
который вот-вот завоюет Европу; качественно иной стиль; надо
покупать, пока не взвинтили цены до уровня шагаловских;
старый черт - это я, как понимаете - никому его не
показывает, бережет, хочет сделать выгодный бизнес... Шар
пущен. Мне начинают звонить. Я открещиваюсь, говорю, что
речь идет о человеке, которого еще надо опробовать на
вернисаже, нет смысла продавать товар, не прошедший оценки
прессы и экспертов, словом, темню... Но интерес уже стал
реальностью, фактом... Наступает время устроить вернисаж я
организовать три статьи. Одну разгромную: "Хулиганство от
искусства". Другую восторженную: "Старый ирландец вновь
открыл гения, цены невероятны, до самым приблизительным
подсчетам, картина размером семьдесят сантиметров на сорок
пять идет за десять тысяч". И третью, главную, в которой
будет сказано, что шарахание из одной крайности в другую
чуждо свободному обществу, это удел тоталитарных режимов, мы
не должны ни захваливать, ни хулить чрезмерно, однако
объективности ради стоит заметить, что новый художник,
конечно же" через два-три года станет украшением лучших
музеев мира, поэтому, видимо, следует ожидать торгов на его
полотна для наиболее престижных коллекций, потом будет
поздно, все разойдется по частным собраниям. Этот мой
пассаж, как понимаете, бьет без проигрыша. Десять банкиров,
которые купят работы нового гения, вернут мне все, что я
затратил на него за три годе... Несколько лет он будет
моим, потом выпорхнет из рук - и бог в помощь... Гений
создан, да здравствует гений! Меня он больше не интересует,
мой бизнес кончен, на вложенную единицу капитала я хочу
получить семь процентов, больше и не надо, мне хватит...
- Поразительно, - улыбнулся Фол, - истинная индустрия. А
отчего у вас не вышло с русскими?
- Один просто-напросто убежал со своими картинами...
Сейчас его ищет полиция... А три других спились... Я
поселил их в одном доме, думал, как лучше, так они вздумали
писать доносы консьержке, кто к кому водит баб с Пигаль.
Они в Париже обосновались, я туда к ним летал. Склоки, друг
на друга грязь льют, не хватило нервов, пришлось списать
десяток тысяч - цена риска, ничего не попишешь, такова
жизнь.
5
В отличие от старого ирландца Александр Двинн, видимо,
догадывался, что Фол - никакой не дипломат; это его
радовало, потому что большинство своих деловых операций он
вел в Европе, а люди типа Фола располагают прекрасной
информацией; что ж, услуга за услугу, как это принято в
бизнесе; вполне достойная сделка.
Выслушав вопросы Фола, он моментально просчитал самую
выгодную для себя линию поведения - на это ушло те
шестнадцать секунд, пока он доставал из кармана зажигалку
("Пьер Кардэн"), сигареты ("Честерфилд" без фильтра),
прикуривал и делал первую затяжку.
- Врубель, конечно, интересен, но об этом на Западе знаю
я да еще кое-кто из специалистов. С какой точки зрения он
интересен'' Во-первых, то, что его сейчас чтят в России,
весьма симптоматично. Раньше замалчивали. Он ведь церкви
расписывал; на определенном этапе это не поощрялось. Теперь
они поумнели, научились отделять злаки от плевел, мистику от
искусства, а может, даже соединять оба эти понятия.
Во-вторых, Врубель и поныне некое орудие в схватке
традиционалистов и новаторов. Как вы заметили, обе эти
позиции носят политический оттенок. Вас ведь интересует
именно такой аспект?
- Отнюдь, - Фол сразу же понял, что собеседник уловил
фальшь в его ответе; глупо; тут надо в лоб, чувственен, как
баба, ничего не скроешь. - Меня интересует все, связанное с
этим художником.
- Тогда спрашивайте.
- Если б я знал, что спрашивать, - улыбнулся Фол. -
Друзья, занятые проблемами математики, объяснили мне суть
революции, произошедшей в их науке: если раньше высшим
достижением являлось получение однозначного ответа, то
теперь смысл математики заключен в том, чтобы расчленить
ответ на тысячу вопросов, а уж потом засадить их в
компьютеры. Проблема выбора, множественность, очень
актуально...
- Врубель ныне очень популярен в России, на Западе он
почти неизвестен, - кивнув, продолжил Двинн. - Вообще мы
сейчас переживаем определенный спад цен на рынке живописи.
Абстракционисты, по сути, кончились, их берут только для
дизайна в тех виллах, которые строят на берегу океана с
широкими окнами без рам; кто-то, конечно, готовит новых
гениев, но на это уйдет года три-четыре, надо уловить
тенденции среди тех, кто согласен платить деньги... Точнее
говоря, надо поначалу сформулировать и донести эти тенденции
до них; процесс, как понимаете, непростой, дорогостоящий...
Дали и Пикассо, считайте, умерли; попытка поставить на
русских, приехавших сюда, не оправдала себя. Возрождение
разошлось полностью, в продаже циркулирует всего десяток
работ Тинторетто и Боттичелли...
- "Возрождение разошлось полностью..." - повторил Фол. -
А скажите, с какого времени вы определяете точку отсчета?
Какой век?
- Век нынешний, точка отсчета - конец сороковых годов,
когда на аукционы стали вываливать сокровища Возрождения и
русской иконописи; циркуляция трофеев, хаос в мире,
отсутствие точного учета похищенного немцами в коллекциях
Парижа. Польши, Чехословакии, России Власти думали о том,
как накормить людей поднять Европу из разрухи, план Маршалла
и все такое прочее... А уж когда напились и наелись снова
стали думать об искусстве, воистину, бытие определяет
сознание. Мне приятно быть вам хоть в чем-то полезным...
Запишите фамилию - Грешев, Иван Грешев, живет в Лондоне:
Челси; Голливуд роуд, возле лучшего китайского ресторанчика
без почтового индекса в Лондоне запутаешься так что
запишите. С Грешевым надо заранее списываться о встрече, он
знаток русского искусства конца прошлого века...
Вернувшись в офис после ужина Фол попросил дать ему новую
информацию - если она понятно поступала - на Фрица Золле;
написал телеграмму в гамбургское представительство (работает
"под крышей" Немецко-американского института по
"исследованию проблем океанского судоходства" охватывает
регион от Бремена до границы с ГДР) в которой сформулировал
аспект своего интереса к Золле затем набросал план
завтрашнего разговора с шефом и лишь после этого поехал
домой.
...Председатель Совета директоров выслушал Фола
внимательно, с улыбкой поинтересовался:
- Вы на самом деле слабо верите в возможность русской
шпионской сети? Я имею в виду группу Степанова Золле.
Ростопчина... Признайтесь, Джос. вы же не верите?
- Слабо верю. Но не отвергаю такого рода вероятности.
- В конечном счете, нашу фирму не очень-то волнует
шпионаж, даже если б он и был. Пусть себе, только б нам не
мешали.
- Пусть себе, - усмехнулся Джос Фол, - согласен.
- Значит, вам просто-напросто хочется прокатиться в
Европу?
- Нет. Я там был прошлым летом. Устаю от Европы. Лучше
всего я чувствую себя в этой стране... Дело в том, что
альянс красного писателя с русским аристократом, живущим по
швейцарскому паспорту, и глубоко верующим немецким историком
представляется мне более опасным, чем шпионская сеть...
- "Третья корзина" в Хельсинки и все такое прочее? -
вздохнул председатель Совета. - Что ж, хорошо думаете.
Такого рода контакт, конечно, беспрецедентен, а потому
нежелателен. Когда вы намерены лететь?
- Я доложу вам. Главное, что вы поддержали меня,
спасибо...
Редактор Андреев, старый знакомый, - выслушав Степанова,
вздохнул.
- Митя, побойся бога, о чем ты?! Мы съели все наши
валютные запасы в первом квартале. Я отправлял Игоря на
Ближний Восток, а Ваню в Латинскую Америку... Могу
финансировать твою поездку в Лондон только осенью.
- Но ты ведь понимаешь, что мне Лондон не нужен осенью?!
Он нужен мне в мае, в начале мая, я ж объяснил тебе!
Клянусь, материал будет сенсационным.
- Можешь не клясться, я верю тебе. Ты вольный художник,
ты не знаешь, что такое план и смета, не имеешь
представления о режиме валютной экономии, счастливый
человек...
- Сам просился в это кресло, - ответил Степанов. - Мог
бы сидеть дома и писать книги.
- Не доставай меня, Митя, не надо. Если у меня что-либо
получится с фунтами, я тебе позвоню. Ты где сейчас
обитаешь?
- В мастерской, где же еще...
- С Надеждой, в разводе?
- На Западе это называется "живем сепаратно"...
- Большой ты мастер на формулировки, Митя...
"Он поразительно изменился, - думал Степанов, наблюдая за
тем, как Андреев метался от одного телефонного аппарата к
другому; голос менялся в зависимости от того, кто звонил;
пятьдесят с лишним лет, а с начальством говорит, будто
школьник; но ведь это не всякому начальству нравится; рано
или поздно глупых начальников все-таки взашей гонят; и с
подчиненными не надо б так уж иронизировать; поддевать можно
только тех, кто вправе ответить тем же: ты б начальство
поддевал, так ведь нет же, стелешься. Доктор наук,
писатель, публицист... Неужели поддался вирусу
чинозанимательства?
...Степанов вспомнил, как они познакомились с Андреевым
четверть века тому назад; Андреев был тогда душою компании;
никто так не умел вести застолье, танцевать, шутить, как он,
сварить пельмени; никто не был так щедр на советы.
Потом он надолго уехал за границу, вернулся, встретились
в Доме журналистов. Андреев достал какую-то мудреную
книжечку (Степанов раньше таких и не видел), перебросил пару
страниц, пояснив, что это "денник" - расписание встреч,
звонков, памятных дат (не забыть, кого и когда поздравить),
сказал задумчиво, что послезавтра в семнадцать тридцать у
него есть "окно" и он рад был бы выпить со старым другом
чашку кофе.
Степанов ощутил какую-то холодную пустоту. Перед ним был
Андреев - прежний, красивый, резкий в движениях, - но в то
же время это был уже совершенно другой человек, записывающий
дату встречи с другом в "денник", в то "окно", которое
свободно от деловых свиданий и нужных звонков.
Тогда Степанов подумал: "А может, он и раньше был таким,
просто играл роль рубахи-парня?" Он одернул себя: ты не
смеешь так думать о том, кого называл другом, это
предательство обида - плохой советчик в человеческих
отношениях, но, с другой стороны человек не умеющий
обижаться, есть явление зловредное, приспособленец в
конформист.
- Завтра перезвонимся, - сказал Андреев.
- Когда?
- Вечером.
- Конкретно?
- Около десяти, идет?
- Буду ждать.
На телевидении посмеялась.
- Товарищ Степанов, у нас уже в Лондоне сидят
корреспондент и оператор! Мы могли бы послать вас туда, где
нет наших людей... Да и то надо все это было обговорить в
начале года, когда уточняется план поездок...
- Но в начале года никто не знал, что состоится аукцион в
Лондоне и что на нем будут торговать Врубеля. Того,
который, вполне возможно, был похищен из одного нашего
музея.
- А сколько он стоит? Тысячи. Откуда деньги? Кто даст?
- Это моя забота.
- То есть?
- Моя забота, - повторил Степанов, - не хлебом единым жив
человек. Есть на земле добрые души, которые радеют о
русском искусстве не словом, но делом...
В Госкино предложили командировку в Лондон на второе
полугодие; в Министерстве культуры назвали точную дату:
Эдинбургский фестиваль, сентябрь, очень интересно,
съезжаются лучшие музыканты мира.
Степанов слушал собеседников, а в ушах его звучал голос
Ростопчина: приезжай восьмого вечером, жду в холле отеля
"Кларидж", это совсем неподалеку от Нью-Бонд стрит, именно
там в "Сотби" станут торговать Врубеля и других русских
художников, будем сражаться.
(Стоп, сказал себе Степанов, не пори горячку, не паникуй.
У тебя еще есть время. Езжай на Тишинский рынок, купи
творог, зелень, сметану, чекушку; хотя вряд ли, их теперь
почти не выпускают, видимо, нерентабельно, много тары
уходит, устрой царский пир, достань записные книжки и толком
подумай, кто может тебя поддержать. Только не надо смотреть
все записные книжки, возразил он себе, там еще есть телефоны
тех, кто уже ушел, господи, сколько же друзей ушло, а
телефоны остались; самое Страшное - звонок в пустоту.
Он отчего-то вспомнил, как хоронили режиссера Ивана
Пырьева; после гражданской панихиды Марк Донской поцеловал
его в лоб и тихо сказал:
- До свидания, Ваня.)
...Федоров пришел в новую газету с первой "командой";
пересидел всех редакторов, стал наконец шефом, быстро обрел
"начальственную форму" и поэтому слушал Степанова с плохо
скрываемым раздражением, передвигал на большом полированном
столе прибор, то и дело поправлял стопку бумаги, ровняя ее
так, будто готовился продать придирчивому клиенту, а потом
все же не выдержал, прервал:
- Слушай. Дмитрий Юрьевич, давай-ка я внесу тебе
встречное предложение, а?
- Давай, - согласился Степанов, поняв уже, что зря он
сюда пришел.
- Хочешь, я дам тебе командировку на Кубань? В Сибирь?
На Ставрополье? Напиши о посевной. О том, как решается
деле с культурным охватом тружеников полей. О новом в
сельском строительстве, о бригадном подряде, наконец, о
нерешенных проблемах экономики,
- Ладно, - легко согласился Степанов. - Напишу. А ты
съезди в Лондон и постарайся вернуть Врубеля. Сговорились?
- Пусть этим делом Министерство культуры занимается, это
им вменено в обязанность. Им, а не тебе. И не мне.
- "Вменено в обязанность", - повторял Степанов. -
Каждому человеку вменено в обязанность то, что он, как
гражданин, считает долгом себе вменить. И никак иначе.
Если иначе, то дров много наломаем; хватит, наломали уже,
когда ждали вменения обязанностей сверху, директивно. Что
же касаемо проблем села, то я - увы, не специалист - вижу
один и тот же вопрос сугубо не решенным и в промышленности,
и в науке, и на селе: недоверие к руководителю, мелочность
опеки, оппозиция инициативе. Если директор сможет платить
хорошему рабочему премию не в сумме семи рублей десяти
копеек, а три или пять зарплат, если он получит право
держать столько рабочих, сколько нужно делу, а не штатному
расписанию, если инициатива будет гарантирована законом,
только тогда мы пойдем вперед воистину семимильно.
- Ты зря сердишься, товарищ Степанов. Я действительно
считаю литературу о рабочем классе, о селе ведущей. Поэтому
и предлагаю тебе прокатиться по России... Не обижайся, но
картины - это все же гарнир, Нужный, не спорю, но гарнир.
- А я полагаю, что важнее всего литература для рабочего
класса и крестьянства. Не считай рабочий класс
приготовишкой от культуры. Ты верь ему, а не клянись им.
Он сам разбирается, какая литература ему нужна, а какая нет.
Послал бы своего корреспондента на книжный рынок, там можно
убедиться, какую литературу втридорога покупает рабочий, а
какую тащит в макулатуру.
Федоров откинулся на спинку стула, прищурился, впервые
посмотрел прямо в глаза Степанову.
- Ну, и какую же он тянет в макулатуру?
- Спекулятивную.
- Это как понять?
- Да очень просто. В частности, когда литератор
описывает в романе технологию производства станин, лампочек
или шин там каких... Надо уважать читателя. пора, он
заслужил.
- Демагогия это.
- Почему? Обнажение проблемы, всего-навсего. Ты сам-то,
товарищ Федоров, обливаешься слезами над романом о том, как
передовой главный инженер бьется с директором, который
консерватор? Или к Пушкину припадаешь, который больше
занимался проблемами политики, истории, этики? - Степанов
поднялся. - Жаль, что пришел к тебе. Ей-богу, жаль.
- Да и мне твой визит радости не доставил, - откликнулся
Федоров.
- Вот и обменялись откровениями, - согласился Степанов.
- Но самое досадное заключается в том, что тебе никто не
вменял твоего отношения к тому делу, которым пытаюсь
заниматься я. Это твое мнение, твое кредо. На этом ты и
рухнешь, помяни мое слово. Рано или поздно.
...Конечно же, спас предприятие Андрей Петрович -
седовласый, моложавый, собранный, элегантный (только на
пляже Степанов увидел, как изранено и обожжено его тело,
начал войну на рассвете двадцать второго июня, партизанил,
освобождал Польшу, закончил Парадом Победы; чрезвычайный и
полномочный посол в прошлом, член ЦК).
- Все понимаю, - сказал он, выслушав Степанова, - но
какой прок из вашего вояжа можно ожидать в государевом
плане? Какую выгоду - помимо попытки спасения Врубеля -
получат наши ведомства культуры? Если бы вы провели
пресс-конференцию о новых фестивалях в Ленинграде и Крыму, о
готовящемся юбилее Новгорода, как- никак вторая тысяча лет
идет Господину, о Пушкинских днях в Михайловском, тогда мне
с руки войт
...Закладка в соц.сетях
