Жанр: Детектив
Аукцион
...аве требовать от меня, чтобы я вычеркнул ее из
сердца. Она мать.
- Настоящая мать не бросает свое дитя.
- Если ты посмеешь еще раз так сказать о маме, я уйду из
твоего дома.
"А на что ты будешь жить? Ты, привыкший к этому замку и
к дворецкому, и к своей гоночной машине, и к полетам на
море, к моей библиотеке и к утреннему кофе, который тебе
приносит в спальню фрау Элиза?"
Но он не задал этого вопроса сыну. Наверное, поэтому и
потерял его, ибо безнаказанность - путь к потерям.
С той поры Женя ни разу не произнес ни одного русского
слова.
Ростопчин пригласил его съездить в Россию.
- Я помню Москву, - сказал он сыну, - хотя мне тогда было
очень мало лет. Давай полетим туда, все-таки надо тебе
увидеть страну, откуда твой отец родом.
- Зачем?
- Ну, хотя бы затем, что я прошу об этом.
- Я совершенно забыл твой язык, мне будет там
неинтересно, какой смысл?
- Только такой, что я об этом прошу. По-моему, я ничем
не унижал тебя, Женя. Выполняю все твои пожелания, какое
там, я угадываю твоя желания, во всяком случае, мне так
кажется... Я очень тебя прошу, сын...
Тот вздохнул, пожал плечами, согласился, но поставил
условие, чтобы эта поездка состоялась в те месяцы, когда нет
ни купального сезона на Средиземноморье, ни лыжного сезона в
Альпах.
Они приехали в Москву в октябре; моросил дождь, ветер был
сырым, пронизывающим; Ростопчин попросил шофера, который вез
их из Шереметьева (он купил люксовый тур, с автомобилем и
двухкомнатным номером в "Национале"), ехать помедленнее; то
и дело повторял "невероятно", когда проезжали Ленинградский
проспект и улицу Горького; нет, это не потемкинская деревня,
это явь; он-то помнил, что здесь была узкая улочка,
старенькие дома; каждая деталь врезалась в память; говорят
"ты был совсем еще маленький, ты не помнишь", какая чушь,
что может быть точнее детского восприятия, что может быть
рельефнее, истинней?!
Поздним вечером пошли гулять по Москве; возле "Арагви"
Женя увидел очередь, спросил отца, что это; тот объяснил;
сын фыркнул: "Веселая родина у моего отца, такая веселая,
что даже поужинать нельзя толком, надо ждать под дождем,
какое варварство"; Ростопчин, однако, надеялся на завтрашний
день, он мечтал отвести сына в Третьяковку, потом в
библиотеку Ленина, заказал билеты на "Годунова"; они
вернулись в отель около двенадцати, Женя попросил ужин, ему
ответили, что ресторан уже закрыт; "Что же мне, принимать
снотворное? Я не могу заснуть на голодный желудок"; пойдите
в валютный бар, ответили ему, там сделают сандвич.
На следующий день программа удалась отменно; более всего
сыну понравился Верещагин; потрясла картина, на которой была
пирамида черепов - "Этот художник умел работать, ничего не
скажешь"; впрочем, "Купание Красного Коня" он назвал
пропагандистской живописью, то же заметил и в портретах
Петрова-Водкина; в Ленинской библиотеке попытался было
говорить по-русски, но смутился, путается в падежах,
насупился, замолк; ему предложили перейти на английский; он
спросил, какие книги Гитлера, Черчилля и Троцкого можно
получить к изучению; ему ответили, что "Майн кампф" Гитлера
как расистская литература запрещена в Советском Союзе;
работы Черчилля он может запросить в зале для научных
работников; речи Троцкого изданы в стенограммах съездов
партии, имеются и здесь, на выдаче, "Годунов" ему показался
затянутым, хотя постановочно - тут он согласился с отцом -
все было прекрасно.
Спектакли МХАТа ему не понравились, он плохо понимал
живую речь: в ГУМе потешался над товарами и очередями; был
в полном восторге от театра оперетты - это и сломало
окончательно Евгения Ивановича; все, понял он, мальчик
потерян, никакой он не русский, бесполезно пытаться изменить
его, он живет узкими пеналами западных представлений о том,
что хорошо а что плохо; количество ресторанов и дансингов
для него важнее уровня культуры; нет, я не оправдываю,
конечно же, русский сервис, он еще плох, спору нет. Но ведь
нельзя же за деревьями не видеть леса! "Дерево - это и есть
лес", - ответил Женя, не поняв отца. Ростопчин пошел в бар
в выпил водки; он в тот вечер пил много, опьянеть не мог,
молил бога, чтобы тот дослал ему слезы выплакаться, но глаза
были сухими; позвал Женю на прогулку, остановился напротив
"Метрополя", показал на мозаику: "Это великий Врубель".
Женя пожал плечами. "Если тебе хочется называть великим
того, кто делает нечто странное, называй, но я не обязан с
тобою соглашаться, надеюсь, ты не обидишься на меня за это,
или тебе угодна неискренность? Пожалуйста, я могу сказать,
что это гениально...
Они вернулись в Цюрих, Женя сразу же улетел к матери,
позвонил из ее парижского дома, попросил выделить часть
денег; "Начинаю свое дело, стыдно висеть у тебя на шее,
вырос уже, спасибо за все, отец".
С тех пор Ростопчин жил один; полгода в его замке провела
австрийская горнолыжница, чудо что за женщина; вечером,
возле камина, словно кошка; незаменима в путешествиях,
заботливый дружочек; как-то она сказала: "Мне тебя мало, ты
совсем не любишь свою девочку". Предложила пригласить в дом
кого-нибудь из его молодых друзей, в конце концов, любовь
втроем вполне современна; он купил ей квартиру в Вадуце и
устроил на работу; вскоре она сошлась с одним из тамошних
банкиров, тот бывал у нее раз в неделю, остальные вечера она
проводила в Австрии, километров двадцать до границы, в
Фельдкирхе, уютном городке в Альпах, масса испанцев,
югославов, мулатов, никаких условностей, никто не спрашивает
паспорт в отелях, живи как хочешь, надо жить, пока можно,
так мало отпущено женщине, так несправедливо мало, все надо
успеть, чтобы не было страшно, когда придет пора, останется
память, а еще усталость, да здравствует усталость, панацея
от мечты, надежды, боли, отчаяния, ощущения утраченности
самой себя...
...Со Степановым он познакомился случайно: ночь
проговорили, перебивая друг друга; потом Ростопчин приехал в
Москву и привез одно из самых первых русских изданий Библии;
купил за две тысячи долларов по случаю на аукционе.
- Меня посадят, если я сделаю этот дар вашей библиотеке?
- спросил он Степанова.
Тот не сразу понял его - почему?
- Ну, пропаганда религиозного дурмана, чуждая идеология,
так ведь у вас говорят?
- Евгений Иванович, куда-то вас не туда понесло. Уж
так-то бы вам не надо, вы ж не чужой и боль и счастье
принимайте всерьез.
В следующий раз он привез две иконы; Московская
патриархия устроила в его честь прием, благодарили сердечно;
"Ну, хорошо, - сказал он Степанову на прощание, - а если я
решу собрать коллекцию картин и устроить экспозицию - дар
Третьяковке, - вы думаете, такое возможно?"
С этого и пошло.
Но более всего он охотился за Врубелем; основания к тому
были особые, мамочка знала живописца, дружила с его женою,
Надеждой Забела.
...Когда Ростопчин спустился в маленький домик Пети, стол
был накрыт уже; он сел в красный угол, под образа, выпил
"вансовки"; Петечка позволил себе пригубить самогона, гнал
из проросшей пшеницы с медом, старый рецепт российскии.
- С днем рождения вас, сердечно желаю счастья, а вот а
подарок вам, - и Петечка достал из старенького шкафа
расшитый рушничок.
- Ах ты; мой дорогой, - Ростопчин обнял его,
почувствовав, как в груди разлилось тепло, - ну, спасибо
тебе, ну угодил, умница...
Петечка тоже умилился: это в обычае - умиляться радости
ближнего, допил, свою самогонку, заел соленым сыром и начал
ставить вопросы, так у них заведено было, словно неписаный
ритуал - после первого стакана беседовать с полчаса;
как-никак, расставание на год, кто знает, доживем ли, наши
годы к преклону идут, да и мир безумен, нажмут на кнопку, и
полетим в тартарары, там не очень-то побеседуешь, отвечать
за греха земные придется, а безгрешных нет, все ныне сатаной
отмечены, оттого как власть золотого тельца окрутила
людишек.
- Вот объясните мне, ваше сиятельство, зачем это католики
так между собою разлаялись? Отчего у них столько религий
взамен одной стало?
Ростопчин ответил задумчиво, словно бы говоря с самим
собою:
- Видишь ли, Петечка, грех Ватикана в средние века был
таким ужасающим, стольких великих мыслителей задушило
папство, что терпеть и далее это люди не могли - внутри
самого же католичества. Всякий бунт зреет внутри
существующего, а не вовне. Если вовне, не так страшно, тут
армия решит дело, а коли в каждом живет мысль о
несправедливости, тут армией дело не исправишь, тут грядет
развал. Первыми от Ватикана, который был столицей святой
инквизиции, отделилось англиканское исповедание, они
отринули папу, провозгласили своим главою короля;
островитяне, им легче. И было это в начале тысяча пятисотых
годов, и они победили, а вот Мартин Лютер до них еще начал,
но того, чего достигли англиканцы, при своей жизни не
достиг, лишь после его смерти лютеранство сделалось фактом
общественной жизни. А кальвинисты? Отвалились от папства в
середине того же века, но те стояли на вере в
предопределенность людских судеб. Дальше уже пошли
выкрутасы, Петечка, все эти адвентисты, квакеры, свидетели
Иеговы, тут, милый, сплошная мешанина, дурь, но не случайно
все это - отлилось Ватикану и сожжение Бруно, и запрет на
мысль, и уничтожение холстов, на которых было изображено
обнаженное тело Матери. Ересь и грех!
- А вот я про свидетелей Иеговы что-то никак не пойму,
ваше сиятельство, они ко мне сюда приходили, беседы
заводили...
- Гони взашей! Их безумный американец создал, Рассел,
недавно сравнительно, в прошлом веке. Пугал, что конец мира
близится. А мир не исчез, наоборот, начался расцвет науки,
ремесел и искусства. Тогда они быстренько перелопатили на
то, что мир расколется в две тысячи четырнадцатом году; так
что нам с тобою еще дают тридцать лет на жизнь... Не
дотянем, а, Петечка?
- Дотянем. Уинстон-то под сотню прожил, а коньяк пил и
сигары курил.
- Так, милый, он ведь в прошлом веке родился, когда
молоко было коровьим, а не порошковым.
- Верно, однако ж пенициллина не было, от гриппа мерли,
как мухи.
В дверь постучались, Петечка спросил:
- Кто?!
Ответили по-французски; господи, подумал Ростопчин, ведь
я же в Ницце, на русском кладбище, а ощущение такое, будто в
Загорске, как странен мир, как непостижим...
Оказывается, приехали туристы из Бельгии: им сказали,
что есть русское кладбище, просят показать, сулят пятьдесят
франков за экскурсию; Петечка ответил, что занят, за деньги
историю не рассказывает, только если чувствует в себе
потребность; предложил самим прогуляться, а если языка не
знают, то пусть впредь берут с собою словари, да и русский
не грех учить, не последний язык на земле...
Отправив шумных бельгийцев смотреть могилы аристократов,
он вернулся к столу, опрокинул еще одну стопочку и сказал:
- Значит, только у нас в православии единение и братство,
только наша православная церковь всегда была собою самой...
- Да будет тебе, - поморщился Ростопчин, - нечего из себя
богоизбранника строить, все одним миром мазаны... Про
Никона слышал?
- Это про какого? Про древнего?
- Ну и не такого уж древнего... Раскол-то откуда пошел?
От чего?
- От англичанина, - ответил Петечка с уверенностью.
- От англичанина, - повторил, вздохнувши, Ростопчин. -
Несчастные мы люди, Петя. Чуть что не так, сразу же ищем,
на кого б причину перевалить, себя виновными признать ни в
чем не желаем...
- А кто себя виновным желает признать? - возразил Петя.
- Американец, что ль? Или немец? А тутошние люди?!
- Американец чаще свою неправоту признавал, Петечка. Они
ж во времена Рузвельта признали много своих ошибок, на том и
выстояли... А мы? Мне ж мамочка рассказывала, покойница,
как шептались про то, что Победоносцев Россию душит,
государыня психопатка, только колдунам верит, про то, что
Россией правит коррумпированная банда, но ведь шептались,
Петечка, вслух-то славословили! Пойди кто задень - на дыбу!
Славь, ура, не тронь! Вот и случился семнадцатый год, когда
взорвалось изнутри... А ты про наше православное
единение... Ерунда это, Петечка. Давно уж нет единения, с
Никона еще, с наших обновленцев. Ладно, Петечка, давай
помолимся молча, чтоб и в следующий год нам с тобою вместе
этот день отметить. Следи за могилами, как и прежде.
Ростопчин дал Петечке пятисотфранковый билет и, не
прощаясь, пошел к арендованному "фиатику"; через пятнадцать
минут был в аэропорту, а через два часа оказался в своем
замке над озером, в Цюрихе.
Дворецкий сказал, что прилетел Шаляпин, Федор Федорович,
отдыхает в той комнате, где обычно останавливается; неважно
себя чувствовал с дороги, от обеда отказался.
"Господи, - подумал Ростопчин, - вот счастье-то! Если о
ком и можно было мечтать, то лишь о нем, как же мило он
поступил, что не забыл о моем дне!"
- Пожалуйста, Шарль, накройте нам в каминной, к телефону
не подзывайте, Федор Федорович любит птицу, пусть сделают
фазана, спросите на кухне, успеют ли?
Потом он поднялся к себе, принял ванну, как-никак намотал
за сутки более двух тысяч верст, взял аспирин (все-таки
здесь странные люди, подумал он, "взял самолет", "взял
метро", "взял аспирин". Все берут, берут, когда отдавать
успевают?!), закапал в глаза мультивитамины (ложь прекрасна;
великолепно известно, что эти капли никакие не
мультивитамины, а возбуждающее средство, форма наркотика,
можно получить только по предписанию врача) и начал
переодеваться к ужину...
- Ах, Женя, - пророкотал Федор Федорович, подвинув стул
поближе к камину, громадному, сложенному из грубого камня,
стиль Кастилии или северной Шотландии конца прошлого века, -
какое счастье быть беспамятным, не знать, сколько нам лет,
не ведать, где наши родные. Если б помнить только
радостное, если б забыть, где ныне наши отцы, друзья,
подруги...
- У тебя какая пора самая счастливая?
- Детство, конечно же... Да ведь и у каждого так.
Вспомни, как Лев Николаевич писал про волшебную зеленую
палочку, про брата Николеньку, про доброго Карла
Ивановича... "Guten Morgen" (11), Карл Иванович", - за
одной фразой весь дух прошлого века встает... Ты, кстати,
знаешь, отчего соловьи ночью поют?
- Нет.
- О, это поразительно... Они, знаешь ли, оттого
заливаются, что полны беспокойства, как бы самочка не
уснула, развлекают ее, покудова она птенцов высиживает, а то
ненароком выпадет, сонная, из гнезда, тогда конец, гибель
рода, катастрофа, disaster (12)...
- Да неужели?!
- Представь себе, абсолютная правда. Мне один ботаник
говорил в Риме, кстати, чем-то на Дон Кихота похож, А у тебя
какая пора самая счастливая?
- Старость, - Ростопчин вздохнул, но сразу же заставил
себя улыбнуться; не терпел, когда его настроение
передавалось другому, тем более Федор Федорович приехал так
трогательно, все помнит, дорогой, один он остался на всем
белом свете; хозяин "Максима" преставился, на десятом,
правда, десятке; Юсупова нет, лица Рахманинова и Бунина стал
забывать, страшно...
- Ах, перестань, Евгений, полно, будет... Не верю...
Детство у каждого - счастье...
- Федор, но ты же в детстве не голодал. А я стал сытно
есть только годам к сорока пяти, когда раскрутил дело.
Смешно: став богатым, я, естественно, взял себе личного
врача, и первое, что тот сделал, предписал мне жесточайшую
диету: молоко, творожок, ломтик хлеба из отрубей и фрукты.
Я-то в молодости мечтал о больших кусках шипящего мяса, об
ухе, про которую мамочка рассказывала, когда сначала курицу
варят, потом в этот бульон кладут ерша со щукою, а уж после,
отцедив, залаживали стерлядь; царская уха; и обязательно
пятьдесят граммов водки в нее, именно так варили на Волге...
- Что-то отец мне про такое обжорство не говорил, Женя...
Хотя бурлак, возможно, и не знал.
- Сначала-то бурлак, - улыбнулся Ростопчин, - а после
Шаляпин. Я хочу за его светлую память выпить, Федор.
Сделали по маленькому глотку из тяжелых хрустальных
бокалов.
- Я, знаешь, как сейчас помню: отец мне с Борисом
подарил ко дню рождения, вроде как у тебя сегодня, -
усмехнулся Федор Федорович, - игрушечный театр... С этою и
началось... Я мальчонкой еще понял, что театр-это надежда,
бегство от страха смерти. Да, да, именно так! Ведь актер
проживает на сцене не одну жизнь, а десятки. Совершенно
разных, неповторимых! К концу пути появляется усталость; "И
это было под солнцем"; не так страшно умирать. Но это
только в России. У нас ведь отношение к театру религиозное.
Мне Михаил Чехов рассказывал, как кондукторша в трамвае к
нему обратилась: "Михал Александрович, я вас в "Гамлете"
четыре раза смотрела". Здесь-то все по-иному...
Шаляпин вздохнул; скептическая улыбка тронула его
бескровные губы.
- Я к тебе прямо от Феллини...
- Да неужели?! Расскажи о нем, Федор, это же такая
глыба!
Шаляпин пожал плечами.
- Как-то раз снялся я у него - почти без слов - в роли
актера Руджери, забыл уж об этом, как вдруг он меня снова
зовет: "Ты будешь играть Юлия Цезаря!" - "Помилуй, Феллини,
но я ведь совершенно не похож на него! Вспомни портреты
императора!" - "Ерунда! Я снял тебя в роли Руджери, а тот
играл Цезаря, поверь, я чувствую ленту задолго до того, как
она снята!" И я поверил. Вообще талантливому человеку
нельзя не верить, ты замечал?
- Замечал, - согласился князь. - Ты очень верно это
подметил.
- Ну, хорошо. Пришел я в гримуборную, раздеваюсь,
закусываю - никогда не ем после того, как положен грим,
можно сломать рисунок, - и тут мне приносят парик Цезаря.
Кудри, представь себе! Льняные кудри! Я человек
сдержанный, но тут не выдержал, швырнул на землю парик. "Да
как же вам, итальянцам, не стыдно?! Неужели вы не знаете,
что ваш император был лысый?!" Заставил себя постричь...
Обкорнали. Ладно... Приносят венок. Грубятина, сделано
топорно, на голове не сидит, какая-то детская игрушка, отец
такое выбрасывал в окно... Ему Головин не только рисовал
костюм, он на примерке рядом с портным стоял, каждую складку
проверял... Ну-с, кое-как я этот самый обруч переделал, а
тут Феллини. "Как дела, Федор?" - "Да разве можно надевать
такой венок?" - "Ах, черт с ним! Не трать попусту силы, он
все равно свалится у тебя с головы во время убийства!" -
"Нет, я хочу, чтобы Цезарь умер, как и подобает
императору... В тоге... С венком на голове..." Ты думаешь,
он стал со мной спорить? Доказывать что-то, как это принято
в нашем театре? Да нет же! "Если тебе так хочется, умирай
хоть в короне!" И все! Ну, хорошо, я собрался, вышел на
съемочную площадку, сказал, что известную фразу "И ты, сын
мой" произнесу по-гречески, ты ведь помнишь, что в Древнем
Риме высшим шиком считалось говорить на языке поверженной
Эллады...
- Да неужели? - удивился Ростопчин. - Я не знал!
- Ты попросту забыл, Евгений, ты знал... Лишь император
Клавдий официально запретил употреблять в сенате греческий,
потому что следил за тем, чтобы соблюдались римские
традиции. Правда, и ему однажды пришлось извиниться перед
собравшимися за то, что он сам был вынужден употребить
греческое слово, поскольку его не было в языке римлян, а
слово это выражало высший смысл политики - "монополия"...
Словом, сидим, я жду команды режиссера, готовлюсь к работе,
мизансцена разведена, а Брута все нет и нет... И вдругприводят
древнего старикашку! Представь себе мой ужас! Я
говорю Феллини: "Но ведь Брут был незаконным сыном Цезаря!
А этот старше меня!" Возникла пауза, все затихло ее
съемочной площадке. А Феллини пожал плечами и спокойно
заметил: "Но ведь это не доказано, это же гипотеза".
Говорит, а сам где-то далеко, просматривает свою ленту...
Мою греческую фразу, конечно же, при монтаже он выбросил,
оставил всего два плана из тех десятков метров, что снимал,
а фильм вышел гениальный... Я ж говорю, невероятный талант;
выплескивание дара - штука мистическая, Евгений,
непознанная.
- Как все это интересно, - тихо сказал Ростопчин, - Да и
рассказываешь ты удивительно. Словно бы рисуешь. Я все
вижу, право!
- Я ничто в сравнении с Жоржем Сэндерсом. Послушал бы
ты, как он держал зал, как рассказывал со сцены!
- А я и не знаю этого имени, Федор, не слышал о нем...
- Не удивительно. Они ж беспамятны, в Штатах-то. Есть
паблисити - помнят, нет - на свалку! Родись у них Шекспир,
но не имей он хорошего банковского счета, его б и не заметил
никто. А Сэндерс из Петербурга, нашу гимназию окончил,
потом Америку потрясал, лучший драматический актер. Но все
молодым себя считал... Шестьдесят пять уже, а он пьет, как
сорокалетний. Сколько я говорил с ним, как убеждал поберечь
себя. Обещал. О, как он клялся мне... Покончил с собою, и
нет памяти. А Саша Гитри? Помнишь, сын великого Люсьена
Гитри. Этот духа рутины не выдержал, ушел из "Комеди
франсез", им же режиссер давал в руки бумажные цветы, они на
весь зал шуршали, поди играй при этом. К чему это я? -
Федор Федорович нахмурился, рубленые морщины сделали его
лицо похожим на маску Дон Кихота.
- Ты заговорил о Саше Гитри...
- Ах, да, спасибо! Он ведь тоже родился у нас, в
Петербурге. Его отец имел высший взлет, когда наш
Теляковский (13) подписал с ним контракт на работу в
Михайловском театре. Был такой в северной столице, там все
спектакли давали на французском, одна аристократия
собиралась... Так вот, потом уже Люсьен сдружился с моим
отцом, на все его репетиции ходил в Париже; забьется в угол
зала и сидит... А он тогда комедии писал, его вся Франция
ставила. Он в одном углу, а я в другом, то на сцену гляжу,
то на него, И заметил любопытнейшую вещь: то он внимал отцу
с обожанием, а то вдруг лицо его холодно замирало - в самых
драматических местах, верно, ощущал, что в Федоре Ивановича
воплотилось то, чего он не достиг и никогда не достигнет, Я
думаю, что это его обостренное понимание своей - в сравнении
с Шаляпиным - малости свидетельствовало о некоторой
ущербности духа. А Сашка-то Гитри скатился к предательству.
Стал с немцами в Париже сотрудничать! Судили его после
войны, что-то около года в тюрьме пробыл, потом французы
простили за талант. Так он сам себя извел. Без статей о
нем, без шума жизнь ему не в жизнь была. Умер в
безвестности от рака... Истинный-то художник разве на
предательство способен? Только Сальери, только
несостоявшиеся...
- Ты иногда, особенно если падает тень, становишься очень
похожим на отца.
- На отца никто не может быть похожим, Евгений, Знаешь,
кто написал лучший его портрет?
- Не знаю.
- Коровин. В жилете отец стоит. Я его в дар Родине
отправил. Коровин этот портрет за двадцать минут сделал, он
ведь стремительно писал... Отец, помню, торопился в Питер,
у него было двадцать ежегодных спектаклей в Большом и
двадцать в Мариинке, собирал чемодан, расхаживал по комнатам
в жилетке, а Коровин: "Ну-ка, постой, Федор, я сейчас,
мигом!" И закончил ведь! Мы потом на вокзал ехали, и шофер
так вел мотор, что отец буркнул: "Господи, хоть бы
разглядеть, обо что сейчас насмерть разобьемся". Как мог
Коровин ухватить такое сходство без рисунка, кистью, до сих
пор ума не приложу! Между прочим, я еще один портрет в
Россию привез. Самый, пожалуй, забавный. Дело было так:
начал - в очередной раз - Коровин писать отца, и все ему не
нравится, все не так. Решил замазать, а отец говорит:
"Погоди, дай-ка мне кисточку", - он ведь сам рисовал
прекрасно. Коровин отдал, но и у отца ничего не вышло. А
тут барон Клодт пришел, тоже кисть взял, и тоже ничего не
получилось; Коровин стал нервничать -"Все, - говорит, -
замажу"; а тут в гости заглянул Серов, помолчал, взял кисть,
сделал три мазка и сразу же поймал сходство. Коровин не
хотел этот портрет подписывать, говорит Серову, мол, это он
сделал, тогда Серов взял да и поставил две подписи:
"Коровин и Серов". Этот портрет всегда был с отцом:
сначала на Новинском, потом в его парижской квартире, потом
у меня в Риме, а сейчас снова в Москву вернулся.
- Да неужели?! Какое чудо. Ты записываешь все эти
истории, Федор?
- Собираюсь сделать книгу.
- Нельзя медлить, под богом ходим!
Федор Федорович снова вздохнул.
- Помню, Теляковский разрешил отцу поставить "Дон
Карлоса". Такого не было ранее, чтоб певец стал
постановщиком... Но Теляковский позволял отцу все. И,
знаешь, отец так работал с певцами, что они поднялись до
уровня настоящих драматических актеров. А это ведь почти
невозможно. Тенор Лабинский, который до того и двигаться-то
не мог толком по сцене, так заиграл, что люди плакали в
зале... Да... А после премьеры отец пригласил всех на
Новинский, мамочка накрыла три огромных стола, народу
набилось - тьма. Отец, помню, поднял первый бокал и,
оглядев всех, сказал сурово: "Вы же все можете, абсолютно
все! Но вы лентяи!"
Ростопчин вздохнул.
- Обломов не в Цюрихе родился... Здесь помер бы в
одночасье.
Шаляпин кивнул.
- А как отец режиссировал в парижской опере! Приведет с
собою Коровина и Билибина, ругается так, что люстры дрожат:
"Окно нарисовал не там! Эта дверь будет неудобна певцу!
Как в этой мизансцене со светом работать?!" Невероятно был
требователен к окружающим, Евгений, потому что прежде всего
был требователен к себе. Я тогда жил у него в Париже, он на
моих глазах работал над Кончаком, боже, как это было
поразительно! Во всем методе Станиславского следовал,
боготворил его, а тот учил: коли не знаешь, как играть
роль, пойди к товарищу и пожалуйся... Начнется беседа,
потом непременно случится спор, а в споре-то и родится
истина. Вот отец и выбрал меня в качестве
"товарища-спорщика". Начинали мы обычную нашу прогулку от
Трокадеро, там поблизости его квартира была, спускались
вниз, и как же он говорил, Женя, как рисовал словом! Он
великолепно расчленял образ на три составные части: каким
Кончак был на самом деле, каким он видится зрителям и каким
его надобно сделать ему, Шаляпину. Знаешь, он грим Кончака
положил в день спектакля, без репетиции, это ж такой риск!
Почему? А потому, что был убежден в своем герое, видел его
явственно... Сам себе брови подбрил, сам подобрал узенькие
брючки и длинную серую рубашку, ничего показного, все
изнутри. Он и на сцене-то появился неожиданно, словно
вот-вот спрыгнул с седла, бросил поводья слугам, измаявшись
после долгой и сладостной охоты... Прошел через всю сцену
молча, а потом начал мыться, фыркал, обливая себя водою,
нас
...Закладка в соц.сетях
