Жанр: Детектив
Аукцион
...лаждался так, что все в зале ощущали синие, в высверках
солнца студеные брызги... И обратился-то он к Игорю не
торжественно, по-оперному, а как драматический актер,
продолжая умываться: "Ты что, князь, призадумался?" Ах,
какой тогда был успех, Евгений, какой успех... Но я тем не
менее рискнул сказать ему после премьеры: "С театральной
точки зрения, ты бедно одет". Отец не рассердился,
промолчал, а потом купил на Всемирной выставке красивый
бухарский халат. Его-то и надевал после умывания... Театр
- это чудо, Женя... Надо, чтобы люди воочию видели, как
Кончак из охотника превращается в вождя племени, в
могущественного хана... Он, отец, ведь ни в библиотеках не
просиживал, ни к ученым за консультациями не ходил, он мне
тогда оставил завет на всю жизнь: "Искусство - это
воображение".
- Избрал тебя в собеседники, оттого что ты был молодым
голливудским актером?
- Да нет! Я был его доверенным лицом, неким Горацио!
Русский и еще интересуется историей, сын, наконец, со мною
можно было говорить, как с самим собою... Да и вкусы
одинаковы... Только раз я испытал некоторую
дискомфортность, когда сказал, что цирк - развлечение не
моего вкуса. Отец даже остановился от изумления... Долго
молчал, а потом грустно промолвил: "В твоем возрасте я был
потрясен цирком... Вот что значит воспитание". Отец рос
среди поддонков общества, а я - благодаря его таланту - в
цветнике... Впрочем, Дягилев как-то меня поправил: "Не в
цветнике, а в самом утонченном розарии". Кстати, ты знаешь,
что Серж Лифарь намерен пустить к продаже пушкинские письма
из дягилевской коллекции?
- Да неужели?!
- Так говорят в Риме. Я не думаю, что он может пойти на
это, но ты бы все же проверил.
В дверь каминной осторожно постучали; Ростопчин
недоуменно глянул на часы - полночь; странно, подумал он,
что могло случиться?
- Пожалуйста, - сказал он и повторил громче (каминная
была огромной; поленья, охваченные пламенем, сухо трещали,
могли не услышать), - кто там??
Вошел дворецкий, неслышно приблизился к столу, шепнул:
- Уже десятый раз телефонирует господин Золле из Бремена.
Умоляет соединить с вами. Я решил, что обязан доложить вам
об этом.
Ростопчин извинился перед Федором Федоровичем, пошел в
кабинет; телефона Золле не помнил, виделись всего два раза,
познакомил их Степанов, беседы были чисто светскими; долго
искал его визитную карточку, нашел по счастью; набрал номер,
ответил густой красивый голос; представился; сначала на
другом конце провода, где-то на берегу Северного моря, за
тысячу с лишним километров отсюда, молчали, а потом
Ростопчин услышал тяжелое, больное дыхание.
- Что с вами, господин Золле? Это вы?!
- Да. Я... Простите... Вы не могли бы прилететь ко
мне?
- Это невозможно, господин Золле. У меня расписана
наперед вся эта неделя... Приезжайте ко мне, милости
прошу...
Золле долго молчал, потом ответил еле слышно:
- Мне не на что...
- Я оплачу ваш билет. А что случилось, объясните
толком...
Золле говорить не мог; попрощался и положил трубку.
5
Степанова разбудил Миша, которого друзья звали Пи Ар Ю
Си, по английскому названию букв, образующих его фамилию, то
есть Прус. Один из самых интересных переводчиков, журналист
и медик, он, как всегда, был переполнен информацией (если же
говорить о Мишиной основной профессии, то она довольно
редкостная, и определить ее надо коротко: друг).
- Ты спишь? - требовательно спросил Миша (он обычно
ставил вопросы, как напористый следователь прокуратуры;
голос металлический, только смеется грустно). - А напрасно!
Вчера я брал интервью у одного американца, он торговец, в
общем-то, мелюзга, тянет миллионов на двадцать, большего не
стоит, так вот, он знает про твою книгу о нацистах,
грабивших музеи Европы...
- Врет, - ответил Степанов, зевая.
- Сначала извинись, потом я продолжу...
- Врет, - повторил Степанов, - Эта книга на английский не
переведена.
- Я прошу извиниться за то, что тягуче зеваешь,
разговаривая со мною.
- Господи, Пи Ар Ю Си, ты что?!
- Ну, хорошо, ты же знаешь, я тебе всегда все прощаю!
Так вот, американца зовут Иосиф Львович, на самом деле он
поляк, Юзеф Леонович, говорит по-русски, как мы с тобою,
очень хочет повидаться.
- А на кой черт он мне нужен?
- Нужен. Но это не телефонный разговор.
- Собираешься взорвать мост? Отравить водопровод?
- Что?!
- Если нет, тогда говори все, что хочешь. Согласно
Конституции, мы караем лишь терроризм, расизм и призывы к
войне, все остальное вполне законно, то есть подлежит
обсуждению по телефону.
- Ты сумасшедший, - рассмеялся Миша. - Ну, хорошо, этот
самый Иосиф дал мне понять, что он готов войти в твое
предприятие...
- То есть?
- Мне показалось, он намерен предложить тебе свои услуги
в поиске и попытке возвращения того, что ищут твои друзья на
Западе,
- Откуда такая трепетная любовь к России?
- Дело в том, что мальчишкой он бежал от Гитлера из
Польши. Отца занесло в Штаты, а его к нам. Работал в
Караганде на шахте... На фронт не взяли, зрение плохое.
Ну, а потом вернулся во Францию, оттуда перекочевал к отцу в
Панаму и принял американское подданство. Говорит, что
благодарен русским за то, что спасли жизнь ему... Хочет
отблагодарить. Только не знал, как это сделать... А когда
прочитал тебя, сразу понял, что нужно предпринять. Главное,
чтоб никакой политики; он так и сказал:
"Я очень трусливый, боюсь политики, как огня".
- Врет, - повторил Степанов и поднялся с низкого дивана.
- Химичит.
- Ты думаешь? - голос Пи Ар Ю Си сделался звенящим. -
Может, у тебя есть основания говорить так?
- Оснований нет, - ответил Степанов. - Какие основания,
если я его не видел?
- Дать ему твой телефон? Или послать к черту?
Степанов пожал плечами.
- Пусть позвонит...
- Теперь последнее. Как ты думаешь, стоят переводить
Апдайка? Или лучше написать в Рим, Гору Видалу, чтобы он
прислал мне свой новый роман? Погоди одну минуту, я закрою
дверь, страшно кричит Темка, у него животик болит.
Степанов воочию увидел, как Миша - по-юношески порывистый
в свои пятьдесят четыре года - вскочил с табуретки (он
обычно вел телефонные разговоры из кухни, сделанной
удивительно уютно и красиво, чисто американский стиль,
тамошние архитекторы научились делать отличный дизайн для
кухонь, как-никак, душа дома), закрыл дверь в комнату, где
его молодая жена воевала с годовалым Артемом, вернулся на
место, закурил и резко прижал трубку к уху.
(Так все и было, кстати говоря.)
- И еще: у тебя нет знакомых, которые продают морозилку?
Только не финскую, а нашу, за двести восемьдесят?
- Нет, Мишенька.
- Жаль.
- А вот у тебя нет хорошего дерматолога?
- Записывай, - как всегда, Мишина реакция была
стремительной, - скажи, что от меня, представься.
Что-нибудь еще?
-Ты в Лондоне был?
- Был ли я в Лондоне?! Я жил в этом прекрасном городе
полгода, когда возил туда выставку наших фотографий!
Незабываемо! Записывай телефоны, я даю тебе великолепных
людей...
- Кто они?
- Мои друзья, этого достаточно?
"Воистину, "бюрократия дружбы" - самая могущественная в
этом мире! - подумал Степанов. - Как обидно, что термин
"рекомендательное письмо" ушел из нашего обихода; ведь
рекомендуют только того, в кого верят; на визитной карточке
может быть множество титулов, но разве они определяют
истинную ценность человека?! Какое все-таки счастье, что
дружество непрерываемо, уходит звено, но связующая цепь
остается, в этом главная человеческая надежда..."
Миша продиктовал телефоны, объяснил, у кого можно
остановиться, если кончатся деньги на отель, кто в силах
финансировать затраты на транспорт при том, что ответишь тем
же в Москве, кто поможет посмотреть самые интересные
спектакли и кто в случае нужды проконсультирует (причем
бесплатно) сердце и почки; поинтересовался, нет ли у
Степанова знакомых в Архангельске, туда летит его
приятельница на симпозиум, записал адрес охотника и краеведа
Антипкяна, спросил, не болит ли у Митя затылок в связи с
дикими атмосферными перепадами, и, сказав, что должен срочно
вести на прогулку своего пса, положил трубку, успев при этом
пошутить:
- Не можешь без Пи Ар Ю Сэя, поскольку я тебя шустрее.
- Вообще-то я Джозеф. Папа был Леоном, на старости лет
стал Левисом, так что называйте меня Иосиф Львович. Очень
просто и почти по-русски. Иосиф Львович Розен, Рознятовски
- по-польски, но американцы с трудом произносят наши
славянские имена... Розен - так им проще, - представился
маленький пепельнолицый человек в дымчатых очках с очень
тонкими руками и совершенно крошечными ножками, обутыми в
остроносые туфли крокодиловой кожи. - Давайте вместе
пообедаем? Я бы с радостью пригласил вас в "Сакуру"...
- Вы меня в Панаме пригласите, - ответил Степанов." -
Здесь я хозяин. Так что кормить я буду, и не в "Сакуре", а
в "Национале", там отменная русская кухня, едем...
- Да, но у меня назначена встреча в "Станкоэкспорте" с
моим русским директором! Точнее говоря, содиректором, ведь
наша компания смешанная...
- О чем разговор, приглашайте содиректора, - Степанов
кивнул на телефон, стоявший на стойке у администратора
отеля, в котором жил Розен.
- Но ведь это служебный, - так же вкрадчиво проговорил
Розен, - неудобно...
- Вы чего такой осторожный? - улыбнулся Степанов,
обернулся к администратору, представился (вообще-то не
любил, нескромно это, но еще обидней, если обхамят при
американце), спросил разрешения позвонить; администратор -
видимо, из отставников - разрешил, осведомившись при этом,
над чем сейчас работает Степанов, есть ли какие трудности,
что нового следует ждать в журналах (говорил рублено,
командно, будучи, вероятно, уверенным в том, что Розен -
тоже русский, говорит без акцента, только голову то и дело
втягивает, совсем как черепаха, и лицо то каменеет, то
расходится в улыбке).
Уже в машине Розен сказал, что его содиректора зовут Паша
Алексеев, великолепный инженер, очень скромный человек,
прекрасно говорит по-испански и по-английски, совсем молод,
а жена - сплошное очарование, нет слов.
"Сплошное очарование", - отметил Степанов, - первое не
русское, что в нем появилось; плохое подражание Бабелю, а у
того русский язык был точеным, поразительным, пожалуй".
Паша понравился Степанову сразу же, потому что он и
представился легко - зовите меня Пашей, я молодой, еще
набудусь Павлом Ивановичем, - и улыбка у него была
застенчивая, и слушал он доброжелательно: иные молодые ныне
приписали себя ж критическим ниспровергателям, полны
снисходительного юмора и скептической грусти; смешно это,
поскольку возрастные границы мира сдвинулись, и если раньше
про двадцатишестилетнюю красавицу Пушкин писал, что, мол,
стара уже, то сейчас пятидесятилетние женщины напропалую
крутят романы, а шестьдесят лет для мужчины считается -
часто по праву - временем расцвета.
- Что будем есть? - спросил Степанов, когда они
устроились на втором этаже "Националя"; вид на Манеж
сказочен, день весенний, капель, красотища, в такие дни не
страшно ощущать возраст и, хоть нет уже радостного
предчувствия того, что все еще впереди, стоит только
повернуть в переулок, как сразу же встретишь самую
прекрасную женщину, о которой мечтал всю жизнь, или махнешь
на Мещеру, к безногому егерю Анатолию Ивановичу, как же
давно это было, а в общем-то, совсем недавно, сколько всего
переменялось с тех пор, бог ты мой!
- Я бы съел суп, - тихо сказал Розен; он вообще говорил
очень тихо, и Степанову Приходилось все время напрягаться,
чтобы понимать его, порою читал, как глухой, по его губам;
контузило-то меня, вдруг подумал Степанов, от бомбы, которую
грохнули в Лаосе нынешние сограждане Розена, очень жестоко
бомбили мирных жителей, вот уж воистину терроризм в чистом
виде. - И хорошо бы котлету.
- У вас в памяти отложилось шахтерское меню, - заметил
Степанов. - Здесь выбор разнообразнее. Рекомендую рыбную
солянку, это здорово. А заключим пиршество рыбой
по-монастырски...
- По-московски, - поправил официант. - Вы употребляете
старорежимное выражение, Дмитрий Юрьевич...
- Пятнадцать лет назад режим был прежним; тогда ведь
переименовали, - в тон ему ответил Степанов и посмотрел на
Розена и Пашу. - Хотите внести коррективы?
- Если можно, я выпил бы бутылку пива, - сказал Розен.
- Чешского нет, - ответил официант, - только
"Жигулевское".
- Так мне оно нравится! - Розен даже вскинул маленькие
свои ручки. - Особенно если пенное...
- Образцово-показательный американец, - заметил Степанов,
- провести бы вас в государственные секретари, а? Ей-богу,
сразу все спорные вопросы решили бы...
- Не тяните меня в политику, - попросил Розен, - я
торговец, чем и горжусь, а продаю я не что-нибудь, а ваши
прекрасные станки, и очень неплохо это делаю, правда, Паша?
- Да, бизнес идет нормально, - ответил Паша, и стало
ясно, что молодой содиректор к числу краснобаев не
относится. - Вы лучше расскажите Дмитрию Юрьевичу про свою
идею, - сказал он, - тогда дело пойдет легче.
- У меня нет никакой идеи! Просто я обмолвился, что было
бы неплохо, напиши кто- нибудь в Советском Союзе про то, как
работает наша фирма, про наши успехи и трудности...
- Это не моя тема, - ответил Степанов. - Я пару раз
влетал с вашим братом: одного хвалил, а он, как выяснилось,
был жуликом и банкротом; второго ругал, а он оказался
финансовым гением, раскрутил великолепный бизнес, мне
редактор грозил карой. Лучше поговорите с кем-нибудь из
наших журналистов, специализирующихся на внешней торговле.
- Нужно имя, - еще тише сказал Розен. - Понимаете, для
бизнеса нужно имя. Это не шутка. Это практика жизни.
Тогда мне помогут и во Внешторгбанке, и во всех
объединениях, правда, Паша?
- Вы не можете жаловаться на то, что вас обижают.
- Да, но мы намерены расширять дело! Без поддержки
Москвы я не потяну! Если нам дают рассрочку, вы же
прекрасно это знаете, Паша, - он обернулся к содиректору, -
мы идем семимильными шагами! Но, если потребуют немедленных
платежей, я пущу семью по миру...
Официант принес еду.
Розен попросил у Степанова сигарету, вкрадчиво пояснив:
- Это я так борюсь с курением. Даже карманы пиджака
зашил, чтобы не носить сигарет. Но перебороть себя не могу,
несмотря на всю постыдность положения, в которое я себя
ставлю. В годы моей молодости говорили "стреляю". Это
выражение осталось?
- Осталось. Стреляйте на здоровье, - сказал Степанов. -
Врачи врут: не сигарета страшна, а стресс...
- У меня была операция на сердце.
- У всех были операции на сердце. У кого с ножом, у кого
без ножа...
- Без ножа все-таки лучше.
- Кто знает, - вздохнул Степанов.
Розен съел две ложки супа, отставил тарелку; отпил пива,
отодвинул фужер; сложив руки, как ксендз во время проповеди,
он хрустнул пальцами и просяще взглянул на Пашу. Тот
сосредоточенно ел солянку; лобастый, подумал Степанов,
хорошо смотрит парень, все сечет, и в уголках рта улыбка
появляется именно тогда, когда нужно; есть люди-локаторы, а
есть люди-стены, совершенно непрошибаемы; этот локатор,
глаза выразительны, в них можно прочитать куда больше, чем в
словах.
Степанов взглянул на молчащего Розена - далеко не
Цицерон; спросил:
- Вы как-то увязываете воедино свое желание войти в дело,
которым занимаются мои друзья на Западе, с тем, чтобы я
помог вам здесь в вашем бизнесе?
Лицо Розена не дрогнуло, только маленькие ладошки
стремительно вспорхнули над головой.
- Ах, при чем здесь мое чувство благодарности и бизнес?
Я говорил Паше, что хочу войти в дело возвращения в Россию
похищенного гитлеровцами, сразу же, как только прочитал об
этом. Никакой связи с бизнесом, просто надо уметь отдавать
долги!
Паша усмехнулся.
- Есть связь, Иосиф Львович, не гневите бога, есть.
- Спасибо, - сказал Степанов. - Вот это серьезный
разговор. Если не возражаете, поедем ко мне после обеда,
позвоним в Цюрих, Ростопчину, он финансовая пружина всего
предприятия, без него вряд ли что-либо получилось бы,
договоритесь о встрече... Можете полететь отсюда домой
через Цюрих?
- Конечно, - ответил Розен. - Послезавтра - пятница.
Банки еще открыты. Мне будет очень интересно познакомиться
с мистером Ростопчиным. Не скажу, что у меня есть свободные
деньги, но я готов потратиться-отдать свои кровные, - потому
что испытываю душевную потребность быть вместе с Ростопчиным
и его друзьями...
Цюрих дали довольно скоро, потому что Степанов позвонил
старшей на международную станцию и объяснил, в чем дело;
Ростопчин был в офисе; голос грустный, надломленный
какой-то; что стряслось, спросил Степанов, у тебя
неприятности?
- У нас неприятности, - уточнил Ростопчин. - У тебя, у
меня, у нас. Ты должен прилететь ко мне завтра же!
- Что случилось?!
- Мне безумно жаль господина Золле. Он в ужасном
состоянии, но не говорит толком, что стряслось. Кажется,
денежные затруднения. Я звал его сюда, он не хочет, я
предложил ему прилететь в Лондон восьмого к нам с тобою, он
согласился... Но самое ужасное то, что Лифарь послезавтра
решает судьбу писем Пушкина. Я не уверен, что он решит
правильно. Нужна твоя помощь, поэтому, пожалуйста, бери
первый же самолет...
- Погоди, Женя. У меня нет визы. Я не получу ее
сразу... Это нереально... Тем более я все устроил с
Лондоном, перелопачивать поздно...
- Перелопачивать? - Ростопчин вздохнул. - Хороший
русский - мое успокоение, как маслом по сердцу, этого слова
в годы моего детства я не слышал.
- Нравится?
- Очень.
- Я рад. Придется тебе съездить к Лифарю одному, Женя.
Или с господином Розеном...
- Кто это?
- Тоже вроде тебя буржуй. Только из шахтеров, а не
аристократ. Я передам ему трубку, потом мы с тобою
договорим, ладно?
- Ах, как это все ужасно! Визы, границы... Как его
зовут, этого господина?
- Иосиф Львович.
Степанов протянул Розену трубку, тот откашлялся, словно
ученик у доски, и сказал:
- Здравствуйте, ваше сиятельство, это Иосиф Львович...
Мне очень приятно говорить с вами! Я заочно познакомился с
вашей деятельностью, и она мне кажется благородной...
Вот...
"Долго, видно, готовил фразу, - подумал Степанов, - все
то время, пока мы ехали, не иначе. Такого рода торговый
человек не помешает нам, уж если что решил, не отступит".
- Я не скажу, что у меня куры не клюют баки, - продолжал
между тем Розен, - но кое-что я готов внести для первого
раза. Мистер Степанов рассказал мне об аукционе в
Лондоне... Я не смогу там быть, но я полечу в Нью-Йорк
через Цюрих, сразу же позвоню вам...
Паша посмотрел на Степанова; лицо его было, как у
мальчика, нескрываемо радостно; он поднял большой палец,
накрыл его ладонью, а после "присыпал солью", именно так в
детстве мы выражали высшую форму радости, вспомнил Степанов.
"Паше, наверное, лет тридцать, он ближе к дочке моей, к
Бэмби, чем ко мне, странная проблема - водораздел памяти,
чертовски интересно; хотя говорят, что в старости очень
хорошо помнится детство, все возвращается на крути своя;
жаль только, что круг последний..."
Запись телефонного разговора Степанова и Розена с
Ростопчиным была переслана представительством в Цюрихе
("Юридическая контора Мэнсона и Доу") в Гамбург, фолу, той
же ночью; однако его там уже не было, вылетел в Лондон;
утром отправили вдогонку шифрограммой с пометкой "спешно".
В десять часов Фол прочитал шифрограмму, попросил
отправить запрос на Розена, "находящегося в настоящий момент
в Москве, но базирующегося на Панаме, какой-то бизнес,
подробности неизвестны", и отправился на Нью-Бонд стрит, 34,
в фирму "Сотби", куда уже была привезена работа Врубеля.
IV
"Милостивый государь Николай Сергеевич?
Нехорошо, конечно, злорадствовать, но можно ли считать
злорадством справедливость, которая не всегда благостна, но
зато разит грешника?
Вы, наверное, слыхали уже, что Надежда Забела-Врубель,
забрюхатев, перестала петь, отошла от театра, и заработок в
семье дэкадэнтского Юпитера сильно поубавился, пришлось жить
только от продажи картин. Увы, не перевелись еще
аристократы (не могу взять в толк их поступки,
оригинальничанье, что ли?), которые покупают отвергнутого
императорскими музеями Врубеля в свои коллекции. Ладно б
торговцы, в них не наша гниль, юркость в них, заимствованная
из Запада, а то ведь прекрасных родов дворяне дают ему
деньги, и он все малюет, малюет, малюет...
Сказывают, работал он денно и нощно, по восемнадцать
часов, даже при электричестве, без естественного света
(оттого такая мазня), кое-как сводил концы с концами, много
скандалов было с его "Демоном", не услыхал господь наши
мольбы, чтоб не прикасался к Лермонтову, да тут родился
ребенок, нареченный, конечно же, Саввой, хм-хм, Савва
Врубель, чисто по-русски, чтоб ни у кого сомнения не было,
что, мол, лях или литовец какой. Кстати, его любимая игра
называется "Оргия", да, да, именно так, верные люди
сказывали; еще на хуторе у старика Ге они устраивали Оргию
Роз, но ведь от Роз до чего иного один шажочек, слово-то
Оргия определенный в себе несет смысл...
Но вот прошло не так уже много времени и Савва Врубель
младенцем опочил, простудившись в дороге.
Конечно, нельзя по-человечески не сострадать отцовскому и
материнскому горю. Глядишь, эта жертва, как возмездие,
очистит его и отторгнет ото всего того, что приводит нашу
православную публику в негодование, столь же справедливое,
сколь откровенно, без обиняков, выражаемое.
Мой удар по его "Демону" доставил дэкадэнту ряд
неприятных минут, он ведь не один уж был, а с семьею, заботы
житейские стали понятны ему, не все витать в эмпиреях да
жить за счет Мамонтовых и Морозовых, пора и своим трудом,
своей головушкой думать.
Посмотрим, куда его понесет теперь, удар был силен, как
очистительная гроза с молнией. Кто знает, может, вернется в
лоно? Я первым тогда протяну ему руку, первым напечатаю
статью, ибо не злоба движет мною или зависть, но лишь скорбь
о попранных традициях, о насилии над светлыми идеалами
православия...
Поживем - увидим.
Милый Николай Сергеевич, был бы бесконечно Вам
признателен, посодействуй Вы отправке моего гонорара за
четвертый и пятый номера, да и аванс не дурнехонько б
получить, мы с Танечкой решили поехать на воды в Виши, а там
курс весьма дорог.
Сердечно Вас обнимаю, оставаясь Вашим покорным слугою
Гавриилом Ивановым-Дагрелем".
- Вообще-то любовь наказуема, - сказал Фол мистеру
Джавису, ведущему эксперту фирмы по вопросам европейской
живописи. - Особенно родительская. Стоит детям понять всю
безграничность отцовской или материнской любви, и они
потеряны; появляется ощущение собственной непогрешимости и
вседозволенности, особенно если родители живут поврозь.
Моему старшему брату об этом сказал Хемингуэй, они вместе
рыбачили на Кубе, я согласен с такого рода концепцией.
фол отошел в угол темного зала; "Сотби", как и всякая
престижная фирма, располагалась в старом здании
восемнадцатого века; второй этаж, где состоятся торги, был
заполнен русской живописью; Фолу показалось, что в этом
сине-красно- деревянном зале русским было холодно. Он еще
раз взглянул на врублевский портрет: мальчик сидит в
колясочке, рубашонка фиолетовая, глазенки умные.
- У вас нет детей? - поинтересовался вдруг Джавис.
- Нет, - ответил Фол. - Или есть такие, о существовании
которых мне ничего не известно.
(У него было трое детей от Дороти; мальчики и девочка;
Дэнис, Эл и Кэтрин; девятнадцать, десять и семь лет; все
кончилось - и с их матерью и с ними, - когда он понял, как
брезгливо она не любила его; протестант; сухарь; ах, боже,
стоит ли вспоминать об этом; один, совсем один, да
здравствует свобода, надмирное одиночество.
Когда они разошлись, Фол начал тяжело пить. Прижало
сердце; подумал: да о чем я? У них - и у Дороти с ее
торговцем, и у старшего сына Дэниса с его таиландкой - своя
жизнь; вырастет Эл, заведет себе француженку или русскую;
что ж, это его право; потом Кэтрин не иначе как тоже
порадует его кем-нибудь; я нужен им как гарант их
благопристойной жизни: возможность делать субботние траты;
путешествия, такси, горничная; пусть это счастье
продолжается как можно дольше; поэтому-то я обязан выжить, а
не сломаться на семейных сценах, будь они прокляты, не стать
алкоголиком или наркоманом; массаж каждое утро; теннис,
пробежки.)
- Этот младенец - сын Врубеля? - спросил фол.
- Мы не располагаем литературой о художниках.
Затрудняюсь дать вам точную справку.
- У вас нет литературы только о русских?
- Нет, практически обо всех. Кроме, конечно,
Микеланджело или Ван Гога.
- А как можно работать? - Фол удивился. - Вы же главный
эксперт по живописи!
- Совершенно верно, - подтвердил Джавис. - Но вы не
совсем верно трактуете понятие "эксперт". В нашей фирме
задача эксперта заключается в том, чтобы выяснить истинную
стоимость вещи, подготовить буклет для предстоящего
аукциона, составить каталог, оповестить людей, занятых нашим
бизнесом, привлечь искусствоведов и проследить за тем, чтобы
все ждали событие и готовились к нему... Видимо, вам это не
интересно?
- Очень интересно! Я никогда еще не писал о торгах.
- Вы штатный сотрудник журнала или свободный журналист?
- Да, я работаю по договору... На Америку, Австралию...
Очень хорошо меня покупают в Новой Зеландии, - заметил Фол.
Он не лгал; статьи журналиста, чью визитную карточку он
использовал для беседы в "Сотби", действительно хорошо шли.
- А кто будет вести торги?
- Я и мой коллега, мистер Адамсон.
- Ах, вот так?! Значит, вы будете вести торги? Очень
интересно... Вы уже имеете информацию о том, кто приедет
сюда, на Нью-Бонд стрит?
- Как вы понимаете, получена исчерпывающая информация, мы
не вправе полагаться на приблизительные сведения.
- Так кого же вы ждете на аукционе? Я имею в виду имена,
которые сами по себе вызовут сенсацию...
- Видимо, будут сражаться американцы с французами. Две
весьма уважаемые семьи из Лондона поручили вести торг
довольно серьезным брокерам. Я жду баталий... Имен мы не
называем; как правило, в зале работает телевидение, так что
в выпуске последних известий - я имею в виду дневной выпуск
- страна будет знать, кто был у нас на торгах...
- Будет много американцев?
- фонд Салливен. Институт театра, финансир
...Закладка в соц.сетях
