Жанр: Детектив
Аукцион
...Эухенио Ростоу-Масалю; Евгений Ростопчин,
гражданин Швейцария, проживает в Аргентине, район Кордобы;
1952 года рождения, женат, имеет двух детей; занят в
сельскохозяйственном бизнесе; необходимо оказать на него
давление в том смысле, чтобы он обратился к отцу за
финансовой поддержкой; сделать это надо через его мать, с
которой князь Ростопчин развелся в 1959 году; через
Софи-Клер Винпресс, которая проживает в Париже, имеет дом в
Эдинбурге и квартиру в Глазго".
Результатом проделанной работы (анализ архивов и расчет
на ЭВМ) оказалась цифра "УСГ-54179"; агент проживал в
Парагвае, однако имел апартамент в Кордобе; Герхард Шульц,
землевладелец и компаньон директора фирмы по строительству
шоссейных дорог; сейчас ведут трассу в непосредственной
близости от земель Ростоу-Масаля; есть возможность нажать на
сына князя, перерезав его водные коммуникации, что
равносильно экономическому краху.
...Человек - маленький винтик в огромном механизме; ни о
чем не догадывавшийся сеньор Эухенио Ростоу-Масаль, он же
Евгений Ростопчин, он же Женечка (для отца) и Шеня (для
мамы), в то утро, как обычно, завтракал на огромной террасе,
сделанной из старого, хорошо моренного дерева; в округе жили
швейцарцы; эмиграция прошлого столетия; дом поставили так,
как это умели делать в горах над Цюрихом: на века, но при
этом легко и уютно.
Жена приучила его к испанскому завтраку: кофе со
сливками и чулос - длинные хлебцы, поджаренные в оливковом
масле; в Памплоне. во время Сан Фермина, после утренней
эстафеты, когда разъяренные быки пронесутся из корраля на
Плассе де Торрос, весь город отправляется на площадь пить
кофе с чулос; Мари-Исабель очень гордилась тем, что родилась
именно в Памплоне, дочь басков, родство душ и языков с
далекими грузинами, вот почему вышла замуж за русского!
- Ты сыт, милый?
- Не то слово! Самое настоящее большое обжорство.
- Боже, какой это страшный фильм - "Большое обжорство".
- Почему? Кое в чем он занятен.
Дети - три года и шесть лет - плескались в бассейне;
Мари-Исабель попросила сделать два бассейна: большой -
взрослым и маленький - детям; Эухенио поманил пальцем жену,
та склонилась к нему, и как раз в это время позвонил сеньор
Эрхардо Шульц; говорил рубяще; в картах путаница, вам
продали земли, которые за два года перед тем отошли нашей
фирме, очень сожалею; да, мои юристы передадут вам
документацию, но решение местных властей уже принято; увы, я
не общество благотворительности; нет, я не отказываюсь от
встречи, напротив, я настаиваю на ней; компромисс допустим,
почему нет, что-то около пятидесяти тысяч долларов; нет,
аванс невозможен, нет, в местной валюте платы мы не
принимаем, все расчеты идут через банк в Манхеттене; деньги
надо внести в течение недели, дело есть дело, у меня стоят
рабочие, платить неустойку из-за путаницы в ваших документах
я не намерен; хорошо, сегодня в шесть в Кордобе, юридическая
контора "Мазичи и Эчавериа", это в центре.
Мать он нашел в ее эдинбургском доме; звонку сына
обрадовалась:
- В Париже совершенно дикая погода, мальчик! Я убежала
оттуда в здешнюю весну. Чудно! Что у тебя с голосом?
Почему ты молчишь?
- Мама... Понимаешь... Мне... Нам срочно нужны
деньги...
- Что случилось?!
- Понимаешь, тут какая-то страшная путаница с землей...
Словом, это трудно объяснить... Мне продали чужую землю...
- Как?!
- Нет, нет, не всю... Но именно тот участок, где у меня
вода... Я остался без воды, это конец... Жара, все
сгорит...
- Я сейчас же позвоню отцу... А почему ты сам не хочешь?
Хорошо, хорошо, Шеня, я понимаю, сделаю сама. У меня есть
двадцать тысяч, я могу выслать тебе половину...
- Это не выход, мама. По условиям, которые я обязан
выполнить в течение недели, следует внести все деньги, до
единого цента.
- Я перезвоню через десять минут.
Положив трубку, Софи-Клер вдруг сообразила, что не помнит
телефон мужа. Бывшего мужа, поправила она себя; боже мой,
какая я была дура; единственный человек, который меня любил;
да, все верно, он несносен, потому что, кроме этих русских
картин и икон, для него ничего не существует; конечно, было
обидно, когда он отказывал в том, чего я заслуживала, но
ведь он отказывал мне в платьях от Пьера Кардэна, можно
обойтись и без них; что же делать, если я не заболела его
болезнью, что делать, если я была, да и продолжаю быть
обыкновенной женщиной?!
Она поднялась с тахты; голова разламывалась; сосуды,
наследственное; папа умер от инсульта; слава богу, не
мучился, не страдал от недвижности или немоты, только бы не
этот ужас; Шеня (о муже она думала так же, как о сыне, слово
"Женя" не получалось у нее ни в разговоре, ни в мыслях)
читал мне какого-то русского писателя:
"Легкой жизни я просил у бога, легкой смерти надобно
просить"; как верно и как горько; подошла к столу, выдвинула
ящик, нашла старую телефонную книгу, открыла страницу на
"Р": Ростопчин; неужели тут тоже нет, все в Париже? По
счастью, телефон Ростопчина был; она позвонила в справочную,
ей сказали код Швейцарии, Цюриха; князь был в офисе еще; как
обычно, сидел там допоздна.
- Что случилось? - спросил он, выслушав Софи. - И
почему он сам не позвонил мне?
- Ты же знаешь, родной, у него твой характер. Он обижен
на тебя и не станет унижаться.
- А разве перед отцом можно унижаться? Да и чем я обидел
его?
- Не будем ссориться, ладно? В конце концов, речь идет о
жизни и смерти мальчика...
- Что?!
- Да, именно так. Он купил не ту землю, у него отрезают
водоснабжение, это гибельно для его предприятия с
коровами... Словом, я не знаю подробностей, но, если ты не
вышлешь ему пятьдесят тысяч долларов, он погибнет...
- Пожалуйста, успокойся и не плачь, бога ради... Я
сейчас позвоню ему. У меня нет свободных денег, я отложил
тридцать тысяч на аукцион...
- Неужели тебе дороже эти картины, чем судьба сына?!
- Ты же знаешь, что я сделал для него все, Софи. Не будь
несправедлива...
- Ты хочешь сказать, что у тебя нет денег, чтобы помочь
мальчику?
- Я не могу взять деньги из дела, Софи. Это будет
банкротство, понимаешь? Только потому, что я веду дело, ты
продолжаешь жить так, как тебе хочется.
- Откуда ты знаешь, как мне хочется жить?! Не говори за
меня, пожалуйста! Только я одна знаю, как мне хотелось
жить!
- Разреши, я перезвоню Жене, а потом сразу же соединюсь с
тобой.
Софи не ответила, положила трубку; ну и характер, подумал
Ростопчин, это она к старости подобрела, как же я терпел ее
раньше? Терпел, потому что любил. Нет, не так. Потому что
любишь. Степанов верно читал: "К женщине первой тяга,
словно на вальдшнепа тяга, было всяко и будет всяко, к ней
лишь останется тяга". Как хорошо, что я бросил курить,
непременно сейчас тянул бы одну сигару за другой. Хотя
Черчилль смолил до девяноста одного года. Фу ты, черт,
какая-то путаница в голове. Ну-ка, сказал он себе,
соберись, и не сучи нотами. В жизни бывало хуже, много
хуже; какие пустяки; в конце концов, речь идет о деньгах; на
старость хватит, сколько мне осталось, кто знает; вспомни,
что было с тобою, когда ты понял, что Софи ушла от тебя,
ушла потому, что не любила, никогда не любила, терпела
попросту, а что может быть страшнее для мужчины, когда он
поймет эдакое? Вспомни семнадцатилетнюю девочку из Ниццы,
которую расстреляли у тебя на глазах в сорок третьем.
Вспомни, как вы страшно жили с мамой после войны. Вспомни,
как жарили картофель на прогорклом маргарине, соскобленном с
тарелок в ресторане, и ничего, смеялись, ах, какое было
счастливое время, когда жила мамочка, голодное, нищее
прекрасное время...
- Алло, Женя, здравствуй, это я.
Сын ответил по-испански, потом перешел на английский:
- Добрый день. Ты уже в курсе?
- Мама рассказала мне довольно сумбурно...
- Дело в том, что у меня не было достаточного количества
денег, когда я покупал эту землю, чтобы нанять хороших
адвокатов... Ты ведь дал мне в обрез...
- Я дал тебе столько, сколько ты просил.
- Мне бы не хотелось слушать упреки, папа.
- А в чем я тебя упрекнул? Алло... Ты слышишь меня?
- Да...
- Ты не мог бы срочно прислать мне все документы, Женя?
Я готов нанять хорошего адвоката.
- Бесполезно. Мама, видимо, сказала тебе, что в
сложившейся ситуации меня могут спасти только деньги -
пятьдесят тысяч долларов.
- Хорошо, я что-нибудь придумаю. Однако завтра - это
нереальный срок. Те деньги, которые у меня свободны, уйдут
на аукцион.
- А то, что ты выкупишь на аукционе, уйдет в Россию?
- Бесспорно! Странно, что ты спрашиваешь об этом...
- Не кажется ли тебе это жестоким, папа?
- Не будем судить о жестокости. Это довольно сложный
вопрос, кто жесток по отношению к кому и все такое прочее...
- Я редко тебя просил о чем-либо.
- Тебе не приходилось меня ни о чем просить. Я угадывал
твои желания...
- Ты не выполнил мое главное желание.
Ростопчин не сдержался:
- Подождем той поры, когда твоя жена уйдет с другим,
бросив тебе детей... А я по прошествии лет, когда дети
вырастут, попрошу тебя вернуть ее в постель, ладно?
- Это бестактно, папа.
- Правда всегда тактична.
- Словом, ты отказываешь мне?
- Нет, не отказываю. Я говорю о нереальности срока.
Посоветуйся со своим юристом...
- У меня нет юриста.
- Заведи. Я оплачу расходы. Деньги будут переведены
сегодня же, назови номер счета. Попроси его обговорить
условия платы с теми людьми, которые наступают тебе на
горло...
- Никто мне не наступает на горло!
- Это русское выражение. Пусть он договорится о сроке
платежей, я вышлю гарантию.
- Они не соглашаются на отсрочку платежей.
- Попроси своего юриста - ты наймешь его сейчас же,
самого лучшего в городе - связаться со мною. Я буду ждать
звонка в офисе.
Сын не попрощался, положил трубку; сейчас позвонит Софи,
подумал Ростопчин, начнется мука; вполне может приехать в
Лондон и устроить скандал.
Он похолодел от этой мысли, потому что понял, насколько
она реальна; боже ты мой, кто это придумал, что к старости у
человека жизнь делается проще?! Неправда, о, какая это
неправда! Наоборот, ничто так не сложно, как старость,
время подведения счетов, реестр на то, что не свершилось в
жизни, не получилось, минуло, прошло рядом...
Софи позвонила через десять минут; он отчего-то сразу же
понял, что она выставит ему счет на телефонные разговоры,
франков пятьсот, не меньше; при чем здесь счета, как-то
устало спросил он себя, бог с ними, просто очень обидно
ощущать себя старым, когда ты один и никому не нужен,
пустота вокруг, книги и картины, будь все неладно. Нет,
самое страшное, если тебе делается скучно, словно все, что
происходит, уже было с тобою, много раз было, и все
кончалось всегда скукой.... Право же... Начиналось
любовью, а кончалось.... Любовь? Что это такое, кстати
говоря? Наверное, постоянное желание сделать хорошо тому,
кого любишь... Но ведь мое "хорошо" разнится от понимания
"хорошо", которому привержен тот, кого ты любишь... Точнее,
видимо, оказать, что любовь - это постоянное нежелание
сделать дурно, неловко, неприятно тому, кого любишь, обидеть
хоть в чем-то. Любовь - это когда ты для другого, и уж
отсюда для себя, но только потом. Все остальное - а ты ведь
думаешь о своем, сказал себе Ростопчин, не в силах подняться
из-за стола - зиждется на изначальной ошибке или корысти.
Он все-таки заставил себя подняться, отошел к стеллажам,
открыл бар, налил рюмку, прополоскал рот, почувствовал, как
зажгло н°бо, боль в затылке стала отпускать...
"Однако же когда ошибка или корысть соседствуют с
дисциплиной, - подумал он, - тогда возникает новая ситуация;
дисциплина - великий организатор как чувства, так и
закамуфлированного бесчувствия. Порою любящий - не
сдержавши характер, бывает же, господи, - обидел ненароком,
и любви нанесен непоправимый удар, а может, она и вовсе
разбита. Иной же корыстолюбец, преданный дисциплине, так
ведет свою партию, что делает любовь очевидной и постоянной.
И как же дисциплинированно лжет обманщик, чтобы сохранить
лицо любви! Это ж так просто: вечерний чай, дежурная
улыбка, разговоры о детях, все чинно и пристойно, как у
людей. Неужели дисциплина лжи - единственный гарант добрых
отношений мужчины и женщины, а проявление человеческой
искренности - главный разрушитель любви? Где бог, где
дьявол? Неужели сатана с хорошими манерами более угоден
людям, чем пророк, брякающий то, чего не хотят слышать?!
Разговор с Софи был тяжелым, со слезами; нельзя быть
черствым эгоистом; речь ведь идет о мальчике....
- Повторяю, я ни в чем не отказываю Жене, как никогда не
отказывал. Ни тебе, ни ему. Пойми, я не могу вынуть из
дела столько денег сразу. Я вышлю вексель, гарантийное
письмо, этого совершенно достаточно.... В конце концов -
извини, пожалуйста, что я вынужден сказать тебе это, - но и
его семья, и ты живете тем, что я зарабатываю; нет, я ни в
чем вас не упрекаю, неужели сказать правду - значит,
упрекнуть?
- Ты бессердечное чудовище, - Софи снова заплакала. - Не
заботиться о сыне! Это же страшно! Ты компьютер, а не
человек, какой ужас, что я тебя встретила, какой ужас!
- Софи, дорогая, пожалуйста, настройся на то, что я тебе
в который уже раз объясняю... Я улажу дела Жени... Да и
если бы аргентинские коровы были единственным источником его
дохода... Но ведь мой здешний дом принадлежит ему. Мое
дело завещано ему. Я не знаю, кому ты отписала дом в
Эдинбурге, я подарил его тебе, и ты вправе распоряжаться им
как хочешь, но ведь он тоже может быть Жениным... И
парижский апартамент, который я тебе подарил, и этаж в
Глазго... Не надо обижать меня попусту, говоря, что я не
забочусь о Жене. Мне непонятно, что случилось с его землей,
я хочу в этом разобраться. С помощью специалистов... Ты
успокоилась?
Софи понесло; Ростопчин зажмурился, отвел трубку, решил
ответить, когда смолкнет невнятное бульканье ее голоса,
только б не слышать того, что она говорит, сил нет; потом
различил короткие гудки; швырнула трубку; ее манера. И
сразу же раздался новый звонок. Наверное, Женя, подумал он;
бросила меня, когда ему было семь? Нет, восемь. Теперь она
его защитница, а я черствый компьютер. Не льсти себе, ты
чудовище, так тебе было сказано...
- Алло, добрый вечер, господин Ростопчин? Не думал
застать вас в офисе.
- С кем имею честь?
- Это Фридрих Хойзер из "Курира". По гамбургскому радио
только что прошла передача о вашей деятельности в сфере
культуры. Не могли бы вы уделить мне пятнадцать минут,
всего лишь несколько вопросов.
(Радиопередачи не было; Хойзеру сказали об этом по
телефону; факт сам по себе уникален: Швейцария, русский
князь, Советы.)
- Знаете, я что-то очень устал... Может, отнесем
разговор на завтра?
- Завтра материал должен появиться в нашей газете,
господин Ростопчин. Я был бы вам так признателен. Я
работаю всего пять месяцев. Ваше имя достаточно хорошо
известно здесь... Интервью сразу же поставят в номер...
Это будет моя первая большая работа.... Вы не представляете
себе, как для меня важно...
"Этот изучает жизнь не по книгам, - подумал Ростопчин, -
такие умеют благодарить и помнить".
- Приходите, - сказал он. - Адрес знаете?
(Фридрих Хойзер из "Курира" не был агентом секретной
службы; после телеграммы Фола в Нью-Йорк о необходимости
ускорения работы по Ростопчину, были просчитаны возможности
корпорация ДСВ в газетах и журналах Цюриха; среди
привлеченных исследователи обратили внимание на Луиджи
Роселли; владелец рекламного бюро; самые широкие связи с
миром прессы; понятно, в существо комбинации посвящать
нельзя, но человек он сметливый, поймет, что надо, если
объяснить общий абрис; главное, чтобы в здешней прессе
появился материал; назавтра экспрессом он будет отправлен в
Эдинбург, Софи-Клер; сцены очень способствуют провалу любого
начинания, а того, которому привержен Ростопчин, особенно.
Среди всех известных ему журналистов Луиджи Роселли
остановился на Фридрихе Хойзере потому, что тот был молод,
напорист, объективен и не обидчив (позволял править свои
материалы, лишь бы напечататься; жил одиноко, помогал
матери, больной старой женщине, имевшей маленький домик под
Асконой, на самой границе с Италией).
- Как я признателен вам, господин Ростопчин! У меня есть
час времени, чтобы перепечатать наш разговор, я успеваю в
утренний выпуск.
Хойзер был одет в старенькие джинсы, потрепанную
выцветшую куртку; кеды стоптаны: "лейка" правда, хорошая,
старая, самая надежная, в Токио на рынке стоит сумасшедшие
деньги; за одну такую, тридцатых годов, можно купить три
новых фотоаппарата великолепного дизайна.
- Голодны? - спросил Ростопчин.
- Что? - Хойзер не сразу его понял. - Я?
- Вы, - вздохнул Ростопчин. - Могу угостить паштетом и
хорошим сыром, мне привозят с гор, крестьянский.
- Большое спасибо, не откажусь. Утром пил кофе, а потом
мотался по городу.
- Волка ноги кормят, - заметил Ростопчин.
- Что? - снова не понял Хойзер,
- Это русская пословица.
- Да, но ведь волка кормят зубы.
- Это заключительная часть операции, - грустно усмехнулся
Ростопчин. - Сначала надо унюхать, потом догнать, а уж
загрызть - дело плевое, раз, два, и нету зайца...
Он достал из холодильника, вмонтированного в стеллажи,
еду, поставил ее на маленький столик возле камина (и в
кабинете сложил камин), боялся холода, со времен войны
страдал хроническим бронхитом, лучше всего чувствовал себя,
когда начиналась сухая жара, часто вспоминал стихи
Пастернака ("Своей зимы последней отсроченный приход"),
открыл бутылку пива, предложил:
- Угощайтесь. И запивайте пивом. У вас диктофон?
- Нет, я пишу сам, - ответил Хойзер. - И ем очень
быстро, прямо, знаете, неловко.
- Кто быстро ест, тот быстро работает, в этом нет ничего
дурного. Я тоже быстро ем.
Ростопчин с удовольствием и каким-то внезапно обретенным
спокойствием наблюдал за тем, как парень уминал паштет,
намазывал крекер тоненьким аккуратным слоем, умудрялся есть
так, что ни единой крошки не падало на стол, а уж тем более
на пол (все-таки эта ловкость врожденная у немцев,
генетический код, века за этим стоят), как ловко
расправлялся с сыром, делая при этом маленькие глотки нива
Все в нем сейчас было подчинено одному - подзакрепиться и
айда за работу.
- Спасибо, - сказал Хойзер, - я сказочно поужинал. Это
было так любезно с вашей стороны.
- Очень рад. Еще пива?
- Нет, нет, спасибо. Я пьянею от него, как ни странно.
- Он достал из кармана блокнот и ручку. - Мой первый
вопрос: почему вы, русский аристократ, изгнанник,
возвращаете в Москву культурные ценности?
- Я не изгнанник. Мои родители добровольно уехали из
России, их никто к этому не принуждал. Вы кто по
образованию?
- Юрист.
- Русскую историю не изучали?
- В общих чертах.
- Значит, не изучали. Мы все виноваты перед Россией,
господин Хойзер. Особенно мы, русская аристократия
двадцатого века. Но это вопрос сложный, в час не уложимся,
да и в день навряд ли...
- Я хотел бы понять, что движет вами, когда вы
отправляете в Москву произведения искусства с Запада.
- Я возвращаю России то, что ей принадлежит по праву.
Если хотите, я таким образом благодарю Родину за то, что
именно она спасла Европу от гитлеризма. И потом я высоко
ценю тот огромный вклад в мировую культуру, который ею
сделан.
- В прошлом?
- Сейчас тоже. Вы не бывали в Советском Союзе?
- Нет.
- Тогда нам трудно говорить об этом. Я хорошо
представляю себе Россию старую и достаточно много раз видел
Россию новую... Разница поразительна.
- Однако мясо они покупают на Западе, - заметил Хойзер.
- Верно. Потому что раньше мясо в России ели тысячи -
стоит почитать русскую статистику десятого или двенадцатого
года, - а сейчас требуют все, равенство как-никак. За
шестьдесят семь лет истории Советской России более десяти
лет уходит на войны и двадцать на восстановление городов из
пепла. Нет, знаете ли, - раздражаясь чему-то, прервал себя
Ростопчин, - поскольку вы не специалист в этом вопросе, нам
будет трудно договориться, давайте-ка о культуре, тут, как
показывает история, особыми знаниями можно не обладать, все
о ней судить горазды...
- Вы сердитесь?
- Не то чтобы сержусь... Просто несколько обидно, когда
о стране, с которой поддерживают дипломатические отношения,
не говорят иначе, как о "тирании", о культуре - "так
называемая культура"; какое-то безудержное злобствование,
полное отсутствие объективности...
- Да, но права человека...
- Господин Хойзер, отчего в таком случае ни одна из
здешних газет не пишет про ситуацию в Парагвае? Про
трагедию несчастных палестинцев? Про эксперименты Пол
Пота?! Почему такой антирусский накал? Разумно ли? Ладно,
- он снова себя прервал, - вернемся к вашему делу, хорошо?
- Хорошо, - Хойзер посмотрел на Ростопчина задумчиво,
видимо, оценивая, что тот сказал ему. - Какие картины вы
отправили в Москву?
- Придется поднимать документы. Я не помню. Много. Ваш
русский коллега Степанов ведет реестр возвращенного. И еще
доктор Золле из Бремена, Георг Штайн из Гамбурга. Мы
отправили Поленова, Куинджи, Коровина, Репина, иконы из
новгородских церквей, уникальные книги времен
первопечатника...
- Простите? - прервал его Хойзер. - Кого вы имеете в
виду?
- Я имею в виду человека, начавшего книгопечатание.
- Гутенберг?
- Это здесь Гутенберг... В России - Иван Федоров...
- Ах, так... Пожалуйста, скажите по буквам имена русских
художников, я не успел записать...
- Давайте я запишу вам.
- О, большое спасибо, - Хойзер протянул Ростопчину
блокнот. - Такая мука с этими именами...
- Вы ничего не слышали о Репине?
- Нет.
- Любопытно, кого из русских писателей вы знаете?
- О, я очень люблю русскую литературу... Толстой,
Достоевский, Пастернак...
- А что вам больше всего нравится у Пастернака?
- "Доктор Живаго", великолепный фильм...
- А стихи?
- Нет, стихи я не знаю...
- Кстати, я вернул в Москву рисунок Пастернака-отца, он
был лучшим иллюстратором Толстого..
- Что вы говорите?! Как интересно! А в какую сумму
можно оценить то, что вы передали в Москву?
- Я не подсчитывал,
- Какова судьба тех картин, которые вы вернули?
- Они заняли свое место в экспозициях музеев. Там
великолепные музеи.
- Мы о них ничего не знаем.
- К сожалению.... Они печатают очень мало проспектов.
Жаль. Русская живопись крайне интересна.
- А почему они печатают мало проспектов?
Ростопчин развел руками.
- Умом Россию но понять... Это опять-таки русский поэт
Тютчев. Думаете, я все понимаю, хоть и русский? Увы,
отнюдь.
- Скажите, а господин доктор Золле... Чем он
руководствуется в своей работе? Он ведь немец...
- Я как-то не интересовался этим. Помогает, ну и
спасибо...
- Гамбург передал, что вы намерены принять участие в
аукционе; который проводит "Сотби" в мае. Это правда?
- Правда.
- Что вас более всего интересует в той коллекции?
- Врубель.
- Кто?
- Давайте блокнот, я напишу.
- Спасибо, - Хойзер посмотрел фамилию художника,
осведомился: - Он немец?
- Самый что ни на есть русский.
- Странно. Звучит как совершенно немецкая фамилия.
Отчего вас интересует именно Врубель?
- А вот это мой секрет, - вздохнул Ростопчин и легко
глянул на часы. - Еще вопросы?
- Последний: кем вы себя чувствуете - гражданином
Швейцарии или же русским?
- Я русский, кем же мне еще быть? Но я горжусь тем, что
являюсь гражданином Швейцарии...
Луиджи Роселли приехал в "Курир", когда Хойзер заканчивал
перепечатывать свой репортаж.
- Я покупаю у вас интервью для моего агентства, - сказал
он. - Это хороший материал, за него надо платить, называйте
вашу цену...
- Как вы узнали? - растерялся Хойзер.
- Если бы я не умел узнавать, я бы не создал фирму,
Хойзер. Пятьсот франков? Хорошие деньги, а?
Интервью, перепечатанное назавтра во многих
провинциальных британских газетах, было броским: "К
сожалению, деньги и культура являют собою единое целое", -
говорит "красный князь" Ростопчин" В интервью называлась
сумма, которую он истратил на картины, что-то более двухсот
тысяч долларов; "Я не жалею об этом, я и впредь буду
возвращать в Россию то, что ей принадлежит по праву".
В цюрихском "Курире", однако, сумма названа не была;
Ростопчин пожал плечами, когда прочитал про себя "красный
князь"; ну, бог с ним, мальчику надо пробиться, если бы я
был беден, такой эпитет мог бы нанести мне ущерб; пусть
себе; сын не звонил, Софи не отвечала; он набрал номер
своего приятеля в Буэнос-Айресе Джорджа Уилса-младшего,
попросил срочно заняться проблемой сына, отправил телекс, в
котором гарантировал оплату всех расходов, связанных с
ведением дела о землевладении сеньора Эухенио Ростоу-Масаля,
и поехал к своему врачу, Франсуа Нарро; голова трещала,
"спазмольжик" не помогал, предметы в глазах двоились.
Софи-Клер получила газету утром и сразу же заказала билет
на самолет в Лондон; Шеню предупредила, что будет звонить
ему завтра в это время: "Мы должны постоять за себя,
мальчик. У него начался старческий маразм. Я хочу
посоветоваться с друзьями. Нам помогут".
Только когда доктор Франсуа Нарро, славившийся тем, что
широко применял магнитотерапию (переписывался со светилами
мировой величины - Дельгадо в Мадриде и Холодовым в Москве),
начал подбирать комбинацию лекарств - огромное количество
мультнвитаминов с понижающими давление и, разжижающими кровь
(модификация компламина), Ростопчин вдруг хлопнул себя по
лбу.
- А все-таки я идиот!
- Это случится лет через пятнадцать, - весело пообещал
Нарро. - Пока что не нахожу у вас признаков склероза;
идиотизм - хроническая форма склероза...
- А что если мы отменим массаж? - спросил Ростопчин. -
Мне надо срочно позвонить.
- Звоните от меня. Массаж необходим - и общий, и
сегментальный.
- Но я должен заказать разговор с Москвой.
- Заказывайте. Я пришлю вам счет, оплатите.
- Вы гений! Все-таки во мне живет скифская
заторможенность, - заметил Ростопчин, подошел к аппарату,
набрел стол заказов международного телефона, попросил
срочный разговор, продиктовал номер Степанова.
- Одевайтесь, - сказал Нарро, подвигая Ростопчину
рецепты. - У меня теперь новый массажист, я оборудовал ему
совершенно автономный кабинет, вы сразу же почувствуете
облегчение.
Нарро практиковал уже пятнадцатый год. Недавно о
...Закладка в соц.сетях
