Жанр: Детектив
Аукцион
...свою жизнь, хотя тоже хорош гусь... Сплошной модерн,
либеральные намеки, столь угодные пьяной матросне,
студентишкам да рабочей черни...
У нас, слава богу, положение нормализовалось. Время
либерала Витте кончилось, храни нас господь от такого рода
говорунов. Только плетка к кнут, а на ослушавшихся - петля!
Иначе с нашим народцем говорить нельзя, больно доверчив,
легко внимает чужим словесам и дурным идеям.
Удар мой против портрета Брюсова будет нанесен не по
Врубелю, он уже и не понимает толком, что об нем пишут, но
во Рябушинскому и всем нашим доморощенным меценатам, дабы
впредь неповадно было тащить в выставочные залы "творения"
душевнобольных.
Пожалуйста, милейший Николай Сергеевич, похлопочите,
чтобы "Новое время" поскорее перевело мне гонорары. Там
накопилось порядком, а мы намерены с Танечкой уехать в
Берлин. Оттуда легче видеть происходящее в несчастной
России. Спокойнее писать. С горечью вспоминаю слова одного
литератора, что сохранить любовь к Руси можно только в том
случае, ежели постоянно живешь в Париже, зато часто меняешь
пьяниц управляющих, дабы деньги вовремя слали. А что?!
Увы, близко к правде. Мой управляющий - прямо-таки наглец!
Я ему отдал имение исполу, богатейшие земли, только успевай
поворачивайся и будешь с деньгами, так нет же! Ворует!
Рубить правую руку до локтя! Прилюдно! Один способ
покончить с воровством, иного не вижу!
Низко кланяюсь Вам, дорогой Николай Сергеевич?
Заметку по поводу врубелевского бреда, именуемого
"Брюсов", высылаю завтра, Вы уж постарайтесь поставить ее в
номер немедля.
Ваш Иванов-Дагрель".
Часть четвертая
1
Ростопчин и Степанов расстались в пять утра; от Грешева
поехали в Сохо; пили; князь сделался серым, лицо отекло,
веки набрякли, казались водянистыми, ночью он был как-то
неестественно, истерически весел; порою, однако, замирал;
глаза становились неживыми; повторял то и дело: "Чем мы им
мешаем? Я хочу понять, чем мы можем им мешать?!"; когда
Степанов заметил, что они могут мешать тем, кому не угоден
диалог, князь досадливо махнул рукой; "Митя, не впутывай в
наши добрые отношения пропаганду"; пригласил аккуратненькую
немочку танцевать; музыка была оглушающей, какие-то зловещие
рок-н-роллы, и, хотя Ростопчин ловко двигался в такт
мелодии, весь его облик протестовал против нее; Степанов
вспомнил доктора Кирсанова, тот рассказывал ему про свою
стратегию с девушками, выработанную еще в конце тридцатых
годов: "Без патефона ничего не выйдет; необходима тройка
хороших пластинок, "Брызги шампанского", "Не оставляй меня"
или что-то в этом роде; танго-путь к блаженству; легальное
объятие, поцелуй в конце танца правомочен, продолжение
нежности; чувство тоже имеет свою логику".
Ростопчин двигался в такт рваной мелодии, вскидывая руки,
лицо его все больше бледнело; он что-то говорил немочке; та
отвечала деловито, без улыбки; договариваются, понял
Степанов, это здесь просто, форма сделки, только без печати
нотариальной конторы; снова вспомнил Берлин, лето шестьдесят
восьмого, жаркое лето; Степанов тогда пригласил Анджелу с
подругой, звали ее Ани; высокая, в больших очках,
грустная-грустная; Режиссер был еще жив; тоже танцевал, и
Степанов не мог сдержать улыбки, когда шестидесятилетний
Режиссер отплясывал с Ани; шестьдесят лет, конечно, не
возраст для мужчины; любимые женщины говорят, что это пора
расцвета, привирают, конечно же; мне тогда было тридцать
шесть, как же пролетело время, ай-яй-яй! "Сейчас тебе
пятьдесят три, - подумал он, - и ты убежден, что все еще
впереди; великое свойство человеческой натуры - надежда на
лучшее, забвение прожитого; Режиссеру было шестьдесят, всего
на семь лет старше меня". Степанов когда-то написал стихи,
он продолжал писать в стол; после конфуза со Светловым
стыдился показывать кому бы то ни было; "Мне тридцать, мне
тридцать, мне скоро шестьсот, идет мой последний молоденький
год..."
Он смотрел на Ростопчина, который странно, дергаясь,
двигался в такт музыке, вспоминал Будапешт, художницу Еву
Карпати, тихий Дом творчества кинематографистов на берегу
Дуная, ее крохотное ателье на улице Толбухина, вспоминал,
как она показывала ему свои странные картины, все в синем
цвете; девушки и птицы; "Я не хочу выставляться. Зачем?
Живопись - это всегда для себя". Он тогда написал ей стихи,
там были строки: "Ведь если приходим не мы, то другие;
чужие другие, плохие; все смертно, все тленно, все глупо,
пассивность таланта преступна!" Перед вылетом Ева спросила:
"Хочешь, чтобы я приехала к тебе?" А он видел перед собою
лицо маленькой Бэмби, Лыса тогда еще не было, видел лицо
Нади с ее круглыми глазами, ямочки на щеках и не знал еще
тогда ничего про то, что у нее было, казнил себя постоянно
за самого себя, за то, что так алчен к людям; "Ты
коллекционер, - сказала ему Надя во время очередной ссоры, -
ты собираешь людской гербарий". Он поцеловал Еву в ее
вздернутый смешной нос, взял за уши, приблизил ее лицо к
себе и ответил: "Я очень этого хочу, только, пожалуйста, не
приезжай ко мне, ни за что не приезжай; взрослые умеют
терпеть боль, а маленькие от нее гибнут".
- К вам можно? - спросила Степанова черненькая, чем-то
похожая на Еву девушка. - Вам скучно, я готова вас
развлекать.
Степанов погладил ее по щеке, усмехнулся.
- У меня нет денег, Василек.
- Что? - девушка удивилась. - Что вы сказали?
- Я сказал, что у меня нет денег.
- Это я поняла... Василек... Что это?
- Это цветок. Или имя. Русское имя. У меня был друг,
он умер, он всех хороших людей - мужчин и женщин - называл
Василек.
- Как интересно. Откуда вы знаете русский?
- Потому что я русский.
- Впервые в жизни вижу русского. Хотя нет, я видела
Хачатуряна.
- Он армянин.
- Какая разница? Ведь он из России.
Подошел Ростопчин, сказал:
- Завтра в девять тридцать в "Сотби". Не опаздывай, там
надо загодя взять места, будет куча народа. До скорого!
...Ростопчин вернулся в "Кларидж" в восемь утра; в холле
сидела Софи-Клер; она поднялась навстречу ему с кресла;
улыбка у нее была холодная, как маска.
- Здравствуй, милый, как я рада тебя видеть.
- Здравствуй, - ответил Ростопчин. - Что-нибудь
случилось с Женей?
- Ровным счетом ничего. Просто я приехала повидать тебя.
- Давно?
- Только что.
- Позавтракаем вместе?
- С удовольствием.
- Слава богу, что с мальчиком все в порядке, Поднимешься
ко мне? Я хочу принять душ и переодеться.
- О нет, я закажу нам завтрак здесь,
- Только мне закажи континентальный, я не терплю вашу
островную овсянку.
- Хорошо, милый. Будешь есть яичницу с ветчиной? Ты
ведь так любил яичницу с ветчиной...
- Родная, ты меня спутала со своим вторым мужем. Я
всегда ел омлет. Ты завтракала обычно позже меня и поэтому
не можешь помнить, что я ненавижу желтки. Только омлет.
Закажи мне два стакана ледяного лимонного сока.
- Непременно, милый. Что еще?
- А еще две сосиски, - сказал Ростопчин. - Есть такое
русское выражение "гулять - так гулять". Помнишь, я пытался
учить тебя моему родному языку?
- Ты по-прежнему убежден, что твой родной язык - русский?
- улыбнулась Софи. - Как странно. Я жду тебя в кафе,
милый. Я могу сделать заказ на твой номер?
Ростопчин пустил холодную воду, стал под душ и начал
растирать себя жесткой щеткой (возил с собою постоянно);
когда почувствовал, что вода сделалась обжигающе холодной,
пустил горячую; потом снова холодную; массаж сосудов; голова
постепенно становилась светлее; обрывки мыслей, слов,
воспоминаний уходили; в висках замолотило: "Почему она
пришла сюда? Как узнала, что я здесь? Хотя я всегда живу в
"Кларидже", когда приезжаю в Лондон, но она пришла сюда не
зря, что-то будет".
Ростопчин растерся жестким полотенцем докрасна, побрился,
протер "щеки сухим одеколоном, надел синий костюм, который
вчера еще, сразу по приезде попросил отгладить, повязал
галстук; он всегда подолгу, очень тщательно повязывал
галстук, следил за тем, чтобы узел был большим, в чем-то
небрежным, но абсолютно точным по рисунку - ровный
треугольник без единой складки.
- Ну что? - спросил он свое Изображение в зеркале. -
Время платить по счетам, старик?
Бросил под язык две таблетки; не наркотик, конечно, во
все-таки дает заряд бодрости, спать не хочется, только
кружится голова, а кончики пальцев делаются ледяными; сразу
же заколотилось сердце; достал из плоской аптечки сердечные
капли, чудо что за капли, сердце сразу же успокаивается,
работает, как чужое, тук-тук-тук, словно и не билось только
что в горле, не давило в солнечном сплетения.
...Софи сидела за столиком, улыбаясь раз в навсегда
отработанной улыбкой; "Как мертвец, - подумал Ростопчин, -
именно так гримируют мертвецов. Причем за большие деньги".
- Прости, что я заставил тебя ждать.
- Ничего, милый. Как следует подкрепись, нам с тобой
предстоит затратить массу эмоций во время торгов; эмоции -
это калории.
- Ты намерена пойти в "Сотби"?
- Да, милый, это так интересно. Я хочу досмотреть, как
люди швыряют деньги на ветер.
- Как раз в "Сотби" люди вкладывают деньги в дело. На
ветер там не бросают ни пенса.
Лицо Софи чуть дрогнуло; он понял, хотела улыбнуться; в
позапрошлом году сделала подтяжку кожи; счет выставила
сумасшедший; с тех пор вообще перестала смеяться, поскольку
врачи сказали, что это способствует появлению еще более
глубоких морщин, новая операция вряд ли поможет.
- Но ты выбросил на ветер не один десяток тысяч, милый.
Деньги, которые иной отец бережет для сына, уходят к
коммунистам.
- Деньги, вложенные в картины, возвращаются на мою
родину.
- Я понимаю. Ты очень аппетитно ешь. Я завидую тебе...
Ты намерен сегодня тоже вернуть своей родине какие-то
картины?
- Прости, но это мое дело.
- Нет, милый, с сегодняшнего дня это не только твое дело,
но и наше. Мальчика, моих внуков и, если хочешь, мое. Я
получила консультацию у Эдмонда, ты, конечно, помнишь его, у
него юридическая фирма, мы тщательно изучили ситуацию. Я же
ушла от тебя, не потребовав раздела имущества, милый. Я
намерена сделать это сейчас, чтобы ты не мог постоянно
перекачивать наши деньги в Россию. С сегодняшнего дня мы
намерены наложить арест на твои счета.
Ростопчин обернулся; официант сразу же подошел к нему; и
этот голову склоняет по-птичьи, чуть набок; словно
любопытная синица, право, и глаза такие же крохотные, будто
бусинки.
- Я бы выпил "блади Мэри" (17), - сказал Ростопчин. - И
съел еще пару сосисок. Нет, пожалуй, я бы съел еще три
сосиски.
- Две сосиски - это одна порция, сэр.
Софи кивнула,
- Съешь две порции, милый. Ты всегда много ел по утрам
после того, как пил ночью...
- Когда ты была со мной, я не пил, родная, - ответил
Ростопчин и попросил официанта: - И еще масла, пожалуйста.
Причем тоже не одну, а две порции.
- Да, сэр, - сказал официант, отплывая, что никак не
гармонировало с его птичьей головкой; он по-прежнему держал
ее чуть набок.
Проводив его взглядом, Ростопчин наконец заставил себя
поднять глаза на Софи; они все дуры, сказал он себе; все без
исключения; мы выдумываем себе умных женщин, а их попросту
нет; она сделала подлость, но мне ее жаль; пусть раздел
имущества; в конце концов, пострадают она и Женя, они жили
мною, а теперь я могу продать дело; раздел так раздел;
мне-то хватит до конца дней, даже если я выплачу им половину
стоимости замка и коллекции; нет, возразил он себе, не
хватит; ты тогда ничего и никогда не сможешь вернуть России,
потому что надо будет по-прежнему платить дворецкому,
повару, служанке, шоферу; двадцать тысяч в год одна
страховка; а сколько тебе осталось жить, никто не знает;
сидит человек, строит планы - поездка на охоту в Кению или
лечение в Виши, а именно в это время маленький тромб,
набрякший в артерии, потихоньку, ежесекундно подталкиваемый
потоком крови, медленно и неуклонно движется к сердцу, чтобы
закрыть клапан; темный горячий удар в голову и - вечность.
Нет, погоди, сказал он себе, в конечном счете у меня есть
сейф в банке, он анонимен; не бог весть сколько, но все
равно я буду продолжать мое дело; она никогда меня не
поймет, даже Женя не понял, куда уж ей; боже, как это
отвратительно - играть с людьми, но ведь иначе я не могу
сейчас, просто не имею на это права. Как это у Тургенева?
Россия может обойтись без нас, но ни один из нас не
обойдется без России. Как верно и как трагично. Как же ты
был прав, Эйнштейн, когда вчера, нет, сегодня: ночь - это
всегда сегодня, как весна есть начало осени, - как же ты был
прет, когда сказал сегодня Степанову, что против нас играют,
и ею, Софи, по-русски ведь она Сонька, тоже играют, старой,
несчастной дурой, но только кто? Кто же?!
- Твое здоровье, - сказал он Софи, налив виски в стакан с
томатным соком, присолив и приперчив. - Как всегда, ты
глупишь.
- Почему? - спросила она; боже, все-таки как страшно,
когда на тебя смотрит не лицо, а маска.
- Я объясню, - сказал он, набрасываясь на горячую
сосиску. - Хочешь кусочек? Ужасно вкусно...
- Ты очень любезен, милый, спасибо, я съела и так слишком
много пореджа. Пожалуйста, объясни, в чем я сглупила.
- Сейчас, - ответил он. - Чертовски вкусная горчица.
Раньше я всегда считал, что нет вкуснее чешской, а теперь
наконец понял, что именно вы делаете самую вкусную. Глупишь
ты, родная, потому, что я вкладываю в картины совсем не так
много денег, как об этом говорят...
- Милый, не будем лгать друг другу, хорошо?
- Не будем. Согласен. Ты вынудила меня говорить тебе
всю правду. Я продолжу?
- Буду крайне признательна.
Ростопчин поморщился.
- Господи, да говори же ты наконец без этих островных
ужимок!
- Я островитянка, милый, ничего не попишешь.
- Итак, я раздувал слухи о деньгах, которые тратил на
русские картины, Софи. Да, да, именно так! Раздувал!
Потому что у меня есть бизнес с Москвой, а русские, то есть
мы, я, если хочешь, люди эмоциональные, исповедуем слово в
отличие от вас, людей дела. Они помогали мне в моем
бизнесе, давали отсрочки платежей, я клал деньги в банк,
большие деньги, стриг с них проценты. С этих-то процентов
ты и Женя безбедно живете, не думая о том, что может
случиться с вами завтра; вы за мной, за моей спиной. И
сегодня в "Сотби", если ты наложишь арест на ту картину,
которую намерен выкупить мистер Степанов, будет скандал, ты
права, но это будет скандал против тебя, ты будешь смешной,
родная, ты будешь выглядеть как психически неуравновешенный
человек.
Улыбка сошла с ее лица; несколько растерянно она
поинтересовалась:
- Ты хочешь сказать, что мистер Степанов будет тратить
свои деньги?
- Да, родная, свои. Я лишь консультирую его, он ни разу
не торговался на аукционах, особенно таких, как "Сотби".
- Прекрасно, милый, я хочу посмотреть, как он будет
передавать тебе деньги. Или это случилось накануне? Если
ты покажешь мне его чек или наличные деньги, я принесу тебе
мои извинения, я умею признавать вину.
- О да, ты умеешь признавать вину!
- Ты напрасно иронизируешь. Стоит тебе предъявить мне
доказательства, и я сразу же извинюсь перед тобой. Я
никогда не думала, что ты делаешь бизнес. Я счастлива, если
это так. Жаль, что ты никогда мне об этом не говорил
раньше. Я могла быть плохой женой...
- Неверной, - поправил ее Ростопчин. - Плохая жена -
полбеды, родная, а вот когда жена постоянно убегает из твоей
постели в постель к другому мужчине, это совсем другое
дело...
- Ты говоришь бестактности.
- Я сказал неправду?
Софи улыбнулась своей мертвой улыбкой; он заметил, как ее
пальцы теребили салфетку; она считает, что борется за сына,
подумал он; когда же убегала от меня, бросив Женю, ей и в
голову не приходило, что мальчик будет искалечен; детству
нужна мать, зрелости - отец.
- Не будем ссориться, милый. Я ведь сказала, если увижу,
как мистер Степанов передает тебе деньги, я пересмотрю мое
решение. В противном же случае мой адвокат, ты должен его
помнить, арестует твою покупку. Пожалуйста, не сердись,
может быть, я жестока по отношению к тебе, но я мать.
- Мать. Да, это верно, - сказал Ростопчин и повторил: -
Мать... Я оставлю тебя на минуту, родная, я забыл в номере
аппарат, хочу сделать фотографии в "Сотби"...
- Я поднимусь с тобою. Мне захотелось взглянуть на твой
номер, милый, ты, надеюсь, не будешь против?
Ростопчин похолодел от гнева, секунда, и сорвался бы, но
вспомнил, что в ванной стоит большой телефонный аппарат; я
позвоню Степанову из ванной; включу душ - заболела голова,
ночью пил, - позвоню ему и скажу, чтобы он зашел в банк, в
любой банк и открыл счет на сто фунтов, на двадцать, не
важно, на сколько, но чтобы он написал при ней на чеке
пятнадцать тысяч фунтов стерлингов; это дура поверит, она же
никогда ничего не знала про нашу треклятую жизнь, никогда не
знала, как зарабатывают, она умела тратить, ничего другого
она не умела...
...Он пропустил Софи, открыв перед нею дверь, включил
телевизор; по Первой программе передавали последние
известия, по второй шла передача о животных Индии, слоны
хорошо ревут; прекрасно; много шума; вода в ванной; она не
услышит мой разговор со Степановым. Ростопчин очистил Софи
банан, открыл мини-бар, достал сок, извинился: "Ужасно
заболела голова, я сейчас, одну минуту, пил всю ночь, старый
дурак", - вошел в ванную, пустил душ, снял трубку телефона,
прикрыл ладонью, попросил портье соединить с "Савойем";
назвал тамошней телефонистке фамилию Степанова; гудки были
длинными, тягучими, никто не отвечал; но он же не мог уйти в
"Сотби", еще рано, у него полчаса, он не мог, не мог, не мог
уйти, твердил Ростопчин, сидя на краешке ванной, испытывая к
себе острое чувство брезгливой и безнадежной жалости.
XI
"Дорогой Иван Андреевич!
Все, погиб наш Врубель, хоть и жив еще. Зрение покинуло
его, настала полная слепота.
Боже, боже, как жесток рок, тяготеющий над Россией!
Ему привезли глину, надеясь, что лепка отвлечет его; он
долго разминал своими тонкими пальцами голубоватую жижу,
потом спросил: "Зачем лепить, коли я сам не смогу оценить
результат своего труда? Ведь только художник себе судья,
кто же еще?"
Но иногда титан поднимается, берет на ощупь карандаш и
одной линией, безотрывно рисует лошадь на скаку. Один и тот
же сюжет слепого художника: скачущая лошадь устремлена
вперед, мышцы проработаны так, словно писано с натуры на
лугу июньским вечером, когда только-только начинает
стелиться туман и загораются зыбкие костры табунщиков...
Кто-то неосторожно сказал, что если он не будет есть, то
зрение вернется к нему. Он морит себя голодом; вода, вода,
только вода... Даже старых знакомых не принимает: "Я ведь
не вижу их, каков смысл?" Раньше все его герои были
срисованы с близких знакомых, в каждом он видел доброту,
мужество, именно это вытаскивал на холст... Друзья были
объектом исследования титанов Возрождения... Рублевские
иконы кажутся мне автопортретами... Лучшие вещи Врубеля
написаны с тех, кого он больше всего любил: покойный
Саввушка, Надежда Забела, Мамонтов, Прахова, с которой он
делал Богоматерь, Брюсов...
Рассказывают, что, и слепой, в больнице он по-прежнему
тщательно следит за костюмом, попросил сшить себе черную
камлотовую блузу с белым воротником, поверх накидывает
шотландский плед, и порою создается впечатление, что он все
видит, только не хочет в этом никому признаться... Устал от
зрения. Устал...
Ни один человек из Императорской Академии не приходил к
нему с визитом... Впрочем, однажды кто-то спрашивал, не
примет ли... Он ответил благодарностью...
Только жена и сестра приезжают к нему, водят его по саду,
потом читают ему; он очень любит слушать главы из истории
западноевропейской живописи, Пушкина и Лермонтова, много раз
просил перечесть ему "Степь" и "Стихотворения в прозе".
Самый большой для него праздник, когда Надежда Забела
приезжает со своим аккомпаниатором и они поют на два голоса;
у него же чудесный баритон и абсолютный слух...
А однажды, сидя в саду, он замер, вытянулся, как струна,
и сказал сестре: "Слышишь?" Она недоумевающе: "Нет, я
ничего не слышу". А он улыбнулся. "Ну, как же ты не
слышишь! Воробьи мне говорят каждый день: "Чуть жив, чуть
жив, чуть жив!"
Нет сил писать больше.
Прощайте. Ваш Скорятин".
...Степанов проснулся рано, достал из чемодана спортивный
костюм, кеды, почистил зубы и спустился вниз.
- Где здесь можно побегать? - спросил он швейцара в
синем цилиндре, синем фраке и в ослепительно белой сорочке с
синей "бабочкой".
- О, это совсем недалеко, - ответил тот. - Вы должны
выйти на Сеймур стрит или лучше по Орчард роад на Оксфорд, а
там рукой подать до Хайд-парка, прекрасное место для
пробежек. Только бегайте по рингу; в "Speaker's Corner"
(18) даже в семь утра могут найтись психи, которые
разглагольствуют о предстоящей гибели цивилизации, а такое
отвлекает - я сам бегаю, сэр, это спорт, который позволяет
уединяться, в том-то и его смысл, не правда ли?
- Правда, - согласился Степанов. - Сущая правда.
И - потрусил по пустынным еще улицам центра к Хайд-парку.
"Как странно, - думал Степанов, - люди привыкают к
вечному; этот веселый, дружелюбный швейцар говорил о
Хайд-парке, словно о чем-то совершенно естественном и
привычном, для меня же за этим словом встает история; а она
лишь тогда увлекательна, как самый талантливый детектив
Жапрюзо или Грэма Грина, если проходит сквозь твою судьбу,
если ты соотносишь свое становление со знанием, которое
вторгается в тебя, поднимает еще на одну ступень; впрочем,
математики сделали так, что слово "знание" как-то отошло на
второй план; "информация" - суше и точнее; да здравствует
объективность; даже про кассеты с музыкой моя Лыс стала
говорить: "Папа, у меня есть новая информация, хочешь
послушать?" Еще в середине прошлого века, когда в Штатах
продавали негров, а у нас баре секли крестьян, здесь в
Хайд-парке говорили все что душе угодно, Запад подталкивает
нас в спину; "Откройте все шлюзы, только б у вас было все,
как у нас"; а ведь знают и про то, чем мы были семьдесят лет
назад; какое там - пятьдесят, тридцать! Понимают прекрасно,
что процесс самовытаскивания из прошлого продолжается,
прекраснейшим образом отдают себе отчет в том, что традиция
создаются веками, а у нес в стране Конституция впервые была
опубликована в восемнадцатом. Поди соблюди все ее статьи,
если британские солдаты оккупировали Архангельск, немецкие -
Украину, чешские - Омск и Самару, польские - Брест,
американские я японские - Владивосток; поди соблюди ее так,
как должно, если белогвардейцы наших живьем в землю
закапывали; революция-то была бескровной, не мы начали
гражданскую, ее нам Каледин с Деникиным навязали; вот и
нарабатывалась наша традиция недоверия к Западу. А ведь про
себя-то все знают: в Соединенных Штатах только в семьдесят
первом году, после того, как прошла двадцать шестая поправка
к конституции, все граждане, начиная с восемнадцати лет,
получили право голосовать. Раньше-то, всего лишь пятнадцать
лет назад, были у них свои изгои, узаконенные отбросы, а
какие они отбросы, если бог дал им другой цвет кожи?! Или
здесь, в Англии? Сто лет назад здесь голосовали только
двести тысяч человек, остальные - "лишенцы"! Лишь после
нашей революции они позволили голосовать всем мужчинам, а
женщин уравняли в правах в конце двадцатых годов, когда уже
взошли на арену мировой науки и политики Крупская, Стасова,
Коллонтай, Лепешинская, Штерн, Мухина! А как они нас не
признавали после революции! А кто бил - с тридцатых еще -
во все колокола про угрозу нацизма? Так ведь Лондон в пику
нам заключил с Риббентропом англо-германское соглашение. А
кто предлагал Западу совместную защиту Чехословакии от
Гитлера? Но Чемберлен прилетел в Мюнхен и был подписан
сговор против Праги! Факты закладываются в историческую
память народа, их словами не вытравишь, доверие
нарабатывается долго, разрушается быстро. Живут умнейшие
ученые, но политики по-своему выстраивают концепцию силы; а
кто в семье терпит диктат? Какой сын безоговорочно следует
тому, что требует отец? Какая мать во всем подчиняется
советам дочери? А здесь держава; престиж не есть
отвлеченная формула из дипломатического словаря, это
расхожий житейский термин. Да, возразил себе Степанов, но
здешние лидеры изучают в первую очередь свою историю;
предмет "советологии" создан не для того, чтобы понять нас,
но для того лишь, чтобы не пущать; вот в чем их беда; их, не
наша; если выстояли в двадцатом, сейчас и подавно выстоим,
как-никак сверхдержава; то, на что Америке потребовалось
двести лет - без войн и разрух, - мы прошли за семьдесят,
темпоритм в нашу пользу. Им бы с юности так знать наших
писателей, как моего Лыса учат Диккенсу, Драйзеру, Золя,
Гюго, Лондону, Гете. Им бы наших читать так, как Бэмби в
"Иностранке" читает Сэлинджера, Фолкнера, Сноу, Белля,
Грасса, Капоте, Элюара, Кокто. Им бы так знать наших
Рублева, Сурикова, Репина, Серова, Верещагина, Левитана,
Куинджи, Иванова, Врубеля, как мы знаем их художников. У
них русских музеев нет, зато у нас есть западные.
Степанов резко, по-мальчишески повернулся и сразу же
увидел, как человек, шедший за ним по пустой дорожке,
вздрогнул; в движениях его появилась растерянность только на
одну секунду, но Степанов сразу же вспомнил вчерашнюю
машину, которая шла следом за их такси, потом рассказ
Грешева про американца, интересовавшегося Врубелем, пожал
плечами; денег людям девать некуда, право; побежал навстречу
типу; тот отвел, любуясь пустым Хайд-парком; только возле
озера трусили две толстые девушки в полосатых джемперах;
бедненькие, думают, что с потом сойдет и жир; не сойдет; это
от бога, точнее говоря, от папы и мамы. Если люди научатся
регулировать обмен веществ, средняя продолжительность жизни
поднимется до ста лет; поди напасись хлеба с маслом и на
миллиарды столетних... Мир пытается расфасовать проблемы по
крошечным сотам; даже на станции техобслуживания машин
мастер по карбюратору ничего не смыслит в электропроводке,
специалист по замкам бежит как черт от ладана от смазочных
работ, а жестянщик ничего не понимает в двигателе; еще
пятьдесят лет назад каждый шофер (а их было мало) мог
разоб
...Закладка в соц.сетях
