Жанр: Детектив
Аукцион
...рать машину по винтику, а теперь, как что забарахлит,
гонит к слесарям; "Мое дело крутить баранку". То же и в
политике: вопросами голода занимается одна комиссия,
угрозой биологической войны вторая, ядерными испытаниями в
воздухе - третья; как бы свести их воедино? Возможно ли?
Особенно учитывая тот громадный уровень информации,
порождаемый каждодневностью научно-технической революции.
Стенания по поводу того, что раньше, до заводов и спутников,
было лучше, наивны и свидетельствуют о малой
интеллигентности; истинная интеллигентность обязана идти в
мир с позитивными предложениями, например, как создать
национальные парки, как пустующие деревни превратить в зоны
отдыха для рабочих, как законодательно закрепить тенденцию
малых поселений, а не огромных городов, чтобы человек не на
словах, а на деле был связан с землею-прародительницей, как
перебороть страх в тех, кто боится "обогащения" человека,
живущего трудом на земле; как доказать то, что тяга
горожанина к земле - залог государственной мощи, дрожжи
патриотизма; как способствовать этой тенденции, а не
противиться ей?! А ведь как еще противятся - "обогащение".
Какое обогащение?! Если каждый будет иметь свою зелень,
свои огурцы и помидоры, свои фрукты с семи соток, какая
государству подмога! Так нет же; "пусть директор думает,
как нас обеспечить всем к осени, ему за это деньги платят и
на машине возят"; а директор этот чуть больше рабочего
получает и до пенсии далеко не всегда доживет - чаще рвется
сердце от перенагрузок, от стрессов, будь они неладны.
(Фол тяжело затягивался; хрустел пальцами; его аппарат
прослушивания - черненькая присоска к стене - фиксировал шум
воды в ванной Ростопчина, передачу о животных в Африке, будь
неладны эти слоны, шаги женщины - явно слышны были каблуки -
и ни слова.)
Ростопчин, не опуская трубку, сунул голову под душ;
стерва все поймет, если выйти из ванной с сухими волосами;
она же закусила удила; не хочет оставлять меня одного; надо
было сказать, чтобы шла вон, что не хочу видеть ее, чужую
мне женщину с другой фамилией, но я не умею так, я тряпка;
нет, ты не тряпка, Эйнштейн, ты все-таки умел не сидеть в
кустах, когда шла драка, ты знал, что такое смерть, и не
боялся ее, а ведь в молодые годы ее боятся острее, чем в
старости, значит, ты не тряпка; самоуничижение; не надо, это
от психического нездоровья, а ты никогда ведь не страдал
истерией; язва была, инфаркт был, печенка ни к черту, но
голова работает; просто ты боишься причинить кому бы то ни
было боль, и это оборачивается против тебя; но где же
Степанов; наверное, в кафе, завтракает; он сейчас вернется,
надо ждать; я вчера неверно вел себя с Золле, я должен был
поддержать Митю; ах, как это важно - открыто определить
позицию, нельзя примирять, арбитр - это одно, а примиритель
- совсем другое; если бы я сказал: "Золле, разве можно не
доверять друзьям; давайте будем звонить вашим немцам", - все
могло сложиться иначе; Степанов был прав, когда предлагал
ему это, а я тыркался то к Золле, то к Мите, и это
обернулось разрывом; никаких документов Золле не прислал, а
я отчего-то был уверен, что они будут у меня в номере, когда
вернусь, я поэтому пил, оттягивая время возвращения в
"Кларидж"; что если Степанов пошел пешком на Нью-Бонд стрит?
Вполне логично, новый город, так интересно посмотреть его,
бродит себе по улицам, разглядывает прохожих; он в Цюрихе
часами просиживал за столиком кафе на улице, пил воду,
курил, а потом возвращался ко мне и часа два бормотал на
свой маленький диктофон, но совсем не про то, что видел, а
про мужчин и женщин, про то, что любовь и справедливость -
совершенно разные вещи; если ребенок говорит отцу, что
защищает его, когда бранит мама, то это еще не есть любовь,
это естественное право человека на честность, нельзя белое
называть черным; Достоевский сочинял характер, который мир
признал русским, а Толстой и Лесков с Салтыковым-Щедриным
шли за этим характером, были его рупором; если Толстой был
принят Западом, то кое-кто из Лондона, Парижа и Берлина не
сочли возможным увидеть прозорливый гений Щедрина,
непредсказуемость России, понять, что сокрыто в прозе
Лескова; Степанов наговаривал на свой диктофончик про то,
как прекрасно набирает западногерманское телевидение
благодарственную память поколения: в день, когда умер
композитор Кемпферт, автор "Странников в ночи", "Снова и
снова", "Испанских глаз", была устроена двухчасовая
передача; страшно, конечно, смотреть на человека,
дирижирующего оркестром, а его нет более, умер
пятидесятишестилетним в зените славы. Эмигрировал из
Германии, нашел себя по-настоящему в Штатах; подпевает
певцам, подмигивает телекамере... Подмигивал телекамере,
больше не будет, но память о нем после такой передачи
останется надолго; про то, как наши - я думаю о русских
"наши", как и Степанов - не умеют делать звезд, проворонили
Алейникова, и Бориса Андреева проворонили, и Бернеса;
французы сделали стереотип национального героя, снимая
Габена из картины в картину, то же с Бельмондо и Делоном, а
наши все новых открывают, российская страсть к изобретению
велосипедов, не умеют канонизировать героя, глупость какая,
а?! Черт, а сердце- то жмет, сил нет... Занятно, что все
же лучше: прожить очень долгую жизнь, отказывая себе во
всем - режим, диета, график, - или же прогореть свои
шестьдесят, но с удовольствием, не думая, можно ли выпить
лишнюю чарку и допустимо ли съесть полную тарелку картошки,
жаренной с салом и луком? Где же Степанов?
Ушел? Значит, я не смогу ему сказать то, что должен
сказать, а если стану говорить с ним в "Сотби" по-русски,
стерва все поймет, они же так все чувствуют, эти проклятые
старые бабы, Клаузевицы какие-то, а не люди, да здравствует
веселая доверчивость молодости, разница в возрасте -
гарантия доброты отношений, их стабильности, именно так,
брак однолеток - замок на леске, союз плюса с плюсом, с
каждым годом все большее отталкивание...
Конечно, она устроит в "Сотби" скандал; у нее все
подготовлено, и этот Эдуард, или Эдмонд, которого я никогда
в жизни не видел и не знал, наверняка уже там; прилетел,
словно гриф, на падаль; ах, какой это будет подарок прессе,
когда я начну торговаться, а он сделает заявление, что любая
покупка не может быть выдана мне, пока суд не примет решение
о разделе имущества. Неужели это работа тех, кого я не
знаю, но кто следил за нами вчера, устроил скандал с Золле,
не позволил прийти ко мне Розену? Ты должен стать змеем,
сказал он себе. Если Степанов не снимет трубку, ты должен
превратиться в ужа, лгать Софи, стелиться перед ней,
пообещать ей все, что она захочет, и прийти к компромиссу
сейчас же, перед торгами. Да, я поступлю именно так, но я
выполню то, что обещал, а там видно будет...
...Степанов открыл дверь, услышал телефон, подумал, кто
бы это мог звонить так рано, снял трубку, сказал свое
обычное "Степанов", он всегда так отвечал на звонки, не
"алло", "да", "слушаю", а именно "Степанов", к тебе же
звонят; телефон конкретен, ибо несет информацию, подданный
слова, ты обязан соответствовать ему, таинству черной
трубки, которая соединяет тебя с миром, черт, как же люди
столько лет жили без этого чуда; хотя тогда, раньше была
прекрасная литература - письма; а кто сейчас пишет письма?
Звонят, в лучшем случае, открытку пришлют.
- Слава богу, - услышал Степанов шепот Ростопчина. - Я
был в отчаянии...
- Почему ты шепчешь? - удивился Степанов.
- Здесь стерва. Может быть страшный скандал. Не
спрашивай ни о чем, делай, что я говорю. Перед тем, как ты
придешь в "Сотби", можешь даже опоздать, черт с ним, но
обязательно, слышишь, обязательно зайди в любой банк и
открой счет... Погоди, а у тебя нет русского банковского
счета?
- Есть, но он дома.
- Я так и думал. Значит, ты заходишь в банк, открываешь
счет, положи хоть десять фунтов, неважно сколько, главное,
чтобы у тебя была чековая книжка, они ее выдадут тебе,
сядешь рядом со мной, я представлю тебя стерве, ты достанешь
из кармана банковскую книжку и выпишешь, но так, чтобы она
это видела, чек на пятнадцать тысяч фунтов... Нет, на
всякий случай на семнадцать... Передай этот чек мне,
поблагодари за то, что я согласился быть твоим
представителем, скажи ей, что ты в восторге от ее красоты,
будь светским, понял? Вчера ты был прав с Золле, и повел
себя, как тряпка, прости меня, все, до скорого...
- Погоди... Но ведь это какой-то спектакль...
- Да, но пока я не вижу выхода. Если я смогу что-то
сделать за этот час, я скажу тебе в "Сотби", скажу
по-английски, при ней нельзя говорить по-русски, она начнет
склоку, они же здесь все такие подозрительные.
(Фол стукнул кулаком по колену, сказал Роберту: "Ни
черта не слышно, этот князь пустил воду, едем!" Он
стремительно убрал аппаратуру и бросился к лифтам; надо
успеть перехватить мистера Грибла в кафе; он должен купить
Врубеля, должен! В крайнем случае, если он скупердяй,
предложу ему свои деньги, шеф, думаю, пробьет мне
компенсацию; в такси усмехнулся: дудки, когда посол в Гане
возвратился домой в отпуск, государственный департамент
отказал ему в оплате денег за такси - из аэропорта Кеннеди
до Сентрал-парка; такси оплачивают только семейным, у кого
есть дети и жена, вообще самый надежный посол тот, у кого
внуки; у ганского деятеля была только мама; бухгалтерия
государственного департамента потребовала от посла
заявления, что мать была вместе с ним; он написал прекрасный
ответ: "Я ехал в такси, а моя мама бежала следом с
чемоданами в руках". Посмеялись вдоволь, но пятнадцать
долларов так и не отдали. Черт с ними, пускай не оплатят, в
конце концов. Успех итого дела аукнется в будущем, деньги
рано или поздно вернутся сторицей, надо уметь терять, только
тогда можно получить во сто крат больше.
...Грибл допивал свой кофе, Фола выслушал рассеянно. "Я
же сказал, на Врубеля у меня отложено десять тысяч, от силы
пятнадцать, больше никто не даст, не волнуйтесь, от нас он
не уйдет".)
В банке было пусто и торжественно.
Степанов вспомнил, как они с Бэмби приехали в Испанию, в
Гренаду, и рано утром зашли в старинный прекрасный храм;
зимнее солнце пробивалось сквозь витражи, пол из-за этого
казался цветным, желто-сине-красным; ходить по такому полу -
кощунство, но какие-то молоденькие девушки с синими тенями
от бессонной ночи быстро прошлепали своими "колледжами" -
остроносенькими туфельками с медной пряжкой, без каблучка,
высший шик, - быстро и деловито преклонили колени перед
иконой, заученно перекрестились и вновь заспешили по
сказочным теням витражей, брошенным на пол, к выходу. Бэмби
тогда сказала: "Нагрешили, помолились я снова за то же
самое".
Степанов посмотрел на клерков, сидевших за овальными
столами; порядок абсолютный; на выдвижной досочке пишущая
машинка, это только мы богатые, позволяем себе держать
машинисток, тут все служащие знают машинопись и стенографию,
время - деньги, молодцы, черти; "Учитесь у капиталистов
хозяйствовать, за ними двести лет опыта"; господи, как же он
был прав во всем, в каждой своей строке, а каждой заметке на
полях книг; Ленин и Петр, два пика российской истории.
Впрочем, Ленин - пик мировой историй; кстати, и тем, что
женщины получили здесь право не только голосовать, во и быть
премьерами, они ему обязаны, Ленину; тутошние власть
предержащие были вынуждены отступить после нашей революции,
иначе б их смели, не сдай они свои железобетонные позиции
после всего того, что Ленин не просто провозгласил, но
сделал практикой жизни России.
Степанов пошел не к клерку а к девушке; очень красивая
одета подчеркнуто тщательно, но в то же время свободно, с
каким-то шиком; на лице улыбка; доброе утро, пожалуйста,
садитесь, чем могу вам помочь?
- Я хочу открыт счет.
- Личный?
- Да.
- Тогда будьте любезны обратитесь к мистеру Джонсу. -
Она повернулась к длинному парню с типично английской
прической - волосы закрывают половину лба; воротничок
высокий с заколкой; галстук тоненький; серый пиджак в мелкую
черную клеточку. - Боб, это к тебе.
Тот поднялся, приветственно помахал Степанову рукой.
- Прошу вас, сэр...
- Доброе утре, мне надо открыть счет...
- О, мы сделаем это очень быстро. Пожалуйста, заполните
бланк. Не сердитесь, что такой длинный. Бюрократия - наш
бич, - он улыбнулся. - Хотите Вложить деньги в дело, на
срочный вклад или же открыть текущий счет?
- Текущий счет.
- Я бы рекомендовал вам подумать над вложением денег в
акций "Нестле", они резко пошли вверх... Хороша тенденция у
аграриев Айовы, "Фуд продакшнз"... Это даст вам больший
процент, чем обычный вклад, ибо Ваши деньги будут
стимулировать работу всех подразделений фирмы - от рабочего
до Совета директоров...
- Нет, благодарю, я хочу иметь чеки, чтобы не носить с
собою деньги... Клерк пробежал бланк-анкету, поднял на
Степанова глаза, в которых было доброжелательное удивление.
- Вы русский?
- Да.
- Как интересно... Какую сумму вы намерены положить на
счет?
- Четыреста фунтов...
- Вы не написали ваш адрес в Англии, сэр.
"Сейчас он обязательно потребует какую-нибудь справку, -
с тоской подумал Степанов. - И все полетит в тартарары".
- Я живу в отеле...
- Но вы намерены нанять квартиру, не так ли?
- Нет. Я приехал сюда ненадолго, не хочу носить с собою
деньги.
- Хм... Вообще-то мы, как правило, открываем счет только
тем, кто имеет здесь квартиру... Или гаранта... У вас есть
гарант?
"Если я скажу "советское посольство", он попросит
письменное подтверждение, - подумал Степанов. - Время будет
потеряно; половина десятого".
- Знаете, - сказал Степанов, - у меня здесь два
издателя...
- О, вы писатель?! Эмигрировали?
- Нет, отнюдь. Вполне красный.
- Как интересно, - повторил клерк. - Вы не могли бы
назвать ваши издательства?
- Да, конечно, - ответил Степанов, - записывайте...
Клерк достал из ящика телефонные справочники,
стремительно пролистал их, покачал головою.
- Но "Макгири энд Ли" в списках нет. Видимо,
обанкротились. Книгоиздательское дело - очень ненадежный
бизнес. Все смотрят телевизор. Как фамилия вашего второго
издателя? Ага, благодарю вас. Будьте любезны дать мае ваш
паспорт, огромное спасибо, о, какой красный, на фото вы
значительно старше своих лет, я бы не дал вам и сорока
семи...
Он говорил, выписывал данные паспорта, набирал номер
телефона, что-то считал на маленьком карманном компьютере,
дружески при этом улыбался и успевал курить никарагуанские,
бесфильтровые "ройал" (Рейган перестал поставлять им,
специальную бумагу, форма борьбы с "коммунистической
экспансией", поэтому особенно крепкие, но притом сладкие,
словно проваренные в меду, как это раньше делала
американская фирма "Лаки страйк").
- Добрый день, - набрав номер, клерк улыбнулся невидимому
собеседнику, - это из "Бэнк интернешнл", Роберт Джонс, я
хотел бы соединиться с коммерческим департаментом; нет,
группа расчета с авторами; благодарю вас. Добрый день, это
"Бэнк интернешнл", группа личных счетов. Помогите мне
получить справку; вы издавали книгу мистера Дмитрия
Степанова, Россия, нет, простите. Советский Союз... Какой
год? - он посмотрел на Степанова вопрошающе, но с той же
доброжелательной, какой-то ободряющей улыбкой.
Степанов назвал год, фамилию переводчика.
Клерк сообщил вое это так, словно ему все давным-давно
известно, просто запамятовал, бога ради, простите, бывает...
- Ага, прекрасно. Все распродано? Чудесно! Paper-back
(19)? А когда вы намерены выпустить второе массовое
издание? Чудесно. Мы будем глубоко признательны, если вы
пришлете нам коротенькую справку о гонорарах мистера
Степанова. Возможно, он захочет взять деньги в кредит, мы с
радостью пойдем ему навстречу после того, как получим ваше
подтверждение. Простите, с кем я говорил? Ах, мисс Тэйси,
очень приятно, всего вам лучшего...
Он положил трубку, улыбнулся Степанову еще более
дружественной сказал:
- Все в порядке, я оформлю документы, вы познакомитесь с
директором нашего филиала, мистер Томпсон будет рад пожать
вам руку; ваши книги прекрасно расходятся, поздравляю.
Степанов посмотрел на часы; девять сорок,
- Скажите, - взмолился он, - а как скоро мы закончим
процедуру?
- О, это займет не более пятнадцати минут...
- А до Нью-Бонд стрит далеко?
- Рукой подать. Какой номер дома вам нужен?
- Тридцать четыре.
- Ах, "Сотби"? Пять минут ходу, я нарисую вам, в чужом
городе всего лучше искать по плану...
Степанов увидел, как в банк вошел человек; старательно
смотрел куда-то в сторону, отводил глаза от Степанова; ах ты
Василек, подумал Степанов, что ж ты меня пасешь? Что я тебе
сделал, ну что?!
- Мистер Степанов, вам нужно расписаться, бога ради,
простите, но таков порядок, пожалуйста, здесь, здесь, здесь,
здесь и тут...
Человек сел за соседний столик и спросил:
- Где я могу поменять швейцарские франки на австрийские
шиллинги?
Степанов улыбнулся.
- В кассе. Здесь открывают счета.
- Спасибо, - ответив человек, смазав Степанова взглядом;
поднялся, отошел к кассе, закрыв окошко спиною, достал из
кармана портмоне и протянул купюры в маленькое окошечко.
(Степанов напрасно его подозревал, это был Генрих
Брюкнер, турист из Вены; за Степановым давно следила пожилая
женщина, на которую он не обратил внимания, серая седоватая
поджарая дама, разве такая может быть из службы?)
Клерк снял трубку, спросил босса, можно ли зайти к нему с
русским писателем; автор бестселлеров, "Тираж его книги
двадцать тысяч экземпляров, сейчас готовится "Paper-back";
хорошо, мы идем, сэр".
Кабинет директора филиала банка был отделан мореным
дубом; мебель старинной работы, резная; высокий седой
человек поднялся навстречу Степанову, резко тряхнул его руку
вниз указал на кресло, заметив при этом:
- Вообще мы не любим открывать счета на такую сумму, как
ваша мистер Степанов, четыреста фунтов - не деньги,
согласитесь; мне, однако, уже позвонили из вашего
издательства, вполне серьезные гаранты; мы не открываем счет
такой, как ваш, людям не имеющим лондонской квартиры, но, я
думаю, если вы обозначите свой здешний адрес посольством
Советского Союза, это будет для нас еще большей гарантией...
- Я не собираюсь покупать "роллс-ройс", - попробовал
пошутить Степанов.
- Но почему же?! - искренне удивился директор. - Мы
дадим вам ссуду на линкор или самолет, если посольство
подтвердит вашу кредитоспособность. Ваш предположительный
гонорар на Paper-back может составить десять тысяч фунтов
без налогов все-таки деньги. Перед тем как вам выпишут
чековую книжку, я попросил бы вас о любезности составить
заявление в ваше издательство: "Прошу перечислить гонорар
за второе издание моей книги массовым тиражом на мой счет в
"Бэнк интернешнл...". Какой номер счета у мистера
Степанова? - директор посмотрел на клерка.
- Тринадцать тысяч четыреста восемьдесят три.
- "На счет тринадцать тысяч четыреста восемьдесят три..."
Вы согласны написать такого рода письмо на мое имя?
- Да конечно.
Директор протянул Степанову "паркер", подвинул стопку
бумаги (желтая, очень тяжелая обрезана узорно), Степанов
быстро написал заявление с массой ошибок (всегда был не в
ладах с грамматикой), подвинул директору, тот быстро
пробежал глазами, казавшимися громадными из-за того, что
стекла очков были чрезвычайно толстые; закурил, кивнул.
- Прекрасно, мистер Степанов. Я рад, что вы решили стать
вкладчиком нашего банка. Мы будем информировать вас о
наиболее интересных возможностях вложения денег. Разумное
вложение даже небольшого капитала вполне может дать прибыль
не менее десяти процентов, мы даем вполне гарантированные
рекомендации, на кого следует ставить, всего вам хорошего...
XII
"Милостивый государь Николай Сергеевич!
И снова свершается святотатство: самоубийцу хоронят на
кладбище! Да, да, именно так! Я был у князя Мещерского,
пытался действовать через него, добиться от Синода запрета,
но тщетно, увы!
Да, да, Николай Сергеевич, Врубель не почил, как об этом
трезвонят продажные писаки, а покончил с собой, поэтому не
имеет права лежать при церкви, только за оградою.
Последние недели он постоянно простаивал раздетым возле
открытого окна, добился того, что началось воспаление
легких, так и этого ему показалось мало - по ночам стал на
ощупь открывать окно, пользуясь сонливостью прислуги в
лечебнице. Скоротечная чахотка пришла к нему не как божье
избавление от грехов его, но как подачка от диавола,
которого он столь тщательно писал всю жизнь...
И ведь, кончая свои минуты, думал о том, чтобы продолжать
свое демоническое дело; в бреду же оборотился к брату
милосердия со словами: "Николай, довольно уже мне лежать
здесь, поедем в Академию, дружок!"
Не поехал. Отвезли.
И как же всполошились все наши эстэтствующие! И Блок в
слезах речи говорил, и Беклемишев от "Союза русских
художников" что-то зачитывал; Императорская Академия, к
счастью, никак официально представлена не была. Но потрясло
меня - до колотья в сердце - то, что разрешил себе сказать
священник Новодевичьей церкви. Зная, как кончил Врубель, он
тем не менее изрек над гробом: "Бот простит тебе все грехи,
потому что ты был работником". Каково?
Давеча был у доктора Дубровина, в "Союзе русского
народа", он обслушал меня, прописал успокоительное, но
посетовал, что мало от него проку: "Сам пью, не помогает!
Какое может быть спокойствие, когда мы окружены сонмом
революционеров, ниспровергателей, скрывающихся в каждом
журнале, в каждом салоне, в любой газете!"
Но я не опускаю рук. Я вижу толпу, пришедшую провожать
Врубеля, вижу их глаза, у меня сердце разрывается от боли за
них... Не мне, а им нужно успокоительное, бром -
каждодневно с утра.
Несчастная наша страна, коли она выбирает себе в идолы
таких, каким был усопший...
Борьба. Нас спасет борьба не на живот, а на смерть со
всем тем, что чуждо нашему духу. Или мы одолеем
демонического диавола, или же он пожрет нас.
Низко кланяюсь Вам, милый друг!
Ваш
Гавриил Иванов-Дагрвль.
P. S. Танечка шлет Вам свои поклоны. Обещанную книгу
фотографий - высылаю. Там есть милые образцы устройства
кухонь, точь-в-точь как у финнов, хотя на самом деле это
забытый русский стиль, не грех нам вернуть его в свои
загородные усадьбы".
2
В зале было полным-полно народа; стрекотали камеры
телевизионных компаний; на трибуне стоял высокий мужчина в
строгом черном костюме и, очень странно округляя каждую
фразу, словно бы любуясь ею, певуче говорил:
- Картина кисти Бенуа, размер шестьдесят два сантиметра
на сорок четыре. Масло. Вещь называется "Танец".
Предположительная дата написания - десятый, двенадцатый год
этого века. Мы предлагаем начальную цену в тысячу фунтов...
Степанов увидел Ростопчина; тот седел во втором ряду,
третьим с края; рядом с ним была женщина; Софи, подумал
Степанов; крайнее место пустовало, единственное во всем
зале; это для меня, понял Степанов; мадам с ее места легче
видеть, как я стану выписывать чек; он прошел сквозь
напряженную тишину зала, сел, поклонился Софи, пожал руку
Ростопчину; тот шепнул:
- Познакомься, пожалуйста, родная, это мистер Степанов.
- О, как приятно, мистер Степанов, - женщина улыбнулась
мертвой улыбкой, - мы волновались, где же вы, с трудом
удержали для вас место.
- Я заблудился, - одними губами, почти беззвучно ответил
Степанов.
Ведущий между тем оглядывал зал; заметил чей-то легкий
кивок головы в глубине зала, бесстрастно, но со сдержанным
азартом, который сразу же передавался собравшимся, холодно
прокомментировал:
- Одиннадцать сотен фунтов... Тысяча сто фунтов,
тысяча... сто... фунтов...
Его цепкий взгляд зафиксировал чуть поднятый указательный
палец в другом углу.
- Двенадцать сотен фунтов, тысяча двести... фунтов...
тысяча...
Рядом с трибуной стояли шесть брокеров, мужчин и женщин,
которые покупали картины, письма, фотографии по заданиям
своих клиентов; они так же внимательно следили за залом, но
Степанову показалось, что драка идет между двумя или тремя
людьми из пятисот собравшихся; он не мог понять, кто бился;
брокеры же и ведущий видели все прекрасно; взгляды их
стремительно скользили по лицам, задерживаясь лишь в
середине зала и в левом углу, там, наверное, и сидели те,
кто воевал за Бенуа.
- Тринадцать сотен фунтов... тысяча... триста...
фунтов, тысяча... триста...
Один из брокеров, стоявших за спиною ведущего, шепнул:
- Четырнадцать сотен...
Не оглядываясь, ведущий бесстрастно, но по-прежнему со
скрытым азартом, атакующе разжигал страсти:
- Четырнадцать сотен фунтов, тысяча... четыреста...
фунтов... четырнадцать сотен фу...
Чуть дрогнул чей-то указательный палец в правом углу.
- Пятнадцать сотен фунтов, тысяча... пятьсот... фунтов,
тысяча пятьсот фунтов, тысяча... пятьсот... фунтов...
На большой палец ведущего был надет толстый деревянный
наперсток; удар его по трибуне прозвучал неестественно
громко, зловеще.
- Продано! Тысяча пятьсот фунтов, леди и джентльмены...
Следующая картина, - он обернулся к служителям, которые
вынесли полотно, - принадлежит кисти Брюллова, сорок на
шестьдесят сантиметров. Масло. Наши эксперты затрудняются
установить даже приблизительную дату... Художник этот
малоизвестен, хотя много лет прожил на Западе, в Риме, в
середине прошлого века... Цена для начала торга установлена
в полторы тысячи фунтов стерлингов... Полторы тысячи фунтов
стерлингов, - он понизил голос, - полторы... тысячи...
фун-н-н-тов, пятнадцать сотен фунтов... Тысяча шестьсот
фунтов, - глаза его метались из левого угла в центр зала, -
семнадцать сотен фунтов, восемнадцать сотен фунтов, тысяча
девятьсот фунтов... тысяча девятьсот фунтов, тысяча
девятьсот фунтов, - он не смотрел на того, кто назвал эту
сумму, он подзадоривал других; смысл аукционов "Сотби" в том
и состоит, чтобы повысить начальную ставку, разыграть
спектакль, никакой этот ведущий не торговец, он лицедей, он
посещал режиссерские курсы, выспрашивал дипломатов, вышедших
на пенсию, о том, как ввести в раж противника; в этом зале
собрались его друзья-враги; чем выше он набьет цену, тем
больший процент получит от тех, кто сдал "Сотби" свои
картины для распродажи; может
...Закладка в соц.сетях
