Жанр: Детектив
Аукцион
... быть сущая мазня, но ведь и ее
следует так подать - если, конечно, обладаешь даром, - что
деньги рекой польются; понятно, необходимы предварительные
затраты на рекламу в прессе, на телевидении; что ж,
вложенные средства, если они вложены квалифицированно, не
пропадают, а, наоборот приносят дивиденды, важно только все
скалькулировать, воистину политики многое заимствуют из
торговли, термин "скалькулированный риск" взят от биржевых
маклеров.
Степанов достал чековую книжку; она была новенькой, в
прекрасном портмоне с эмблемой банка, вывел сумму:
семнадцать тысяч фунтов стерлингов; писал медленно,
постоянно ощущая на себе взгляд Софи; умел чувствовать
взгляд, даже когда не поворачивался; быстрая, подумал он,
все сечет.
- Здесь семнадцать тысяч, - шепнул он Ростопчину еле
слышно; говорить во время тортов запрещено, это спектакль;
даже кашляют лишь в паузах, перед тем как выносят новую
картину, все остальное время такая тишина, что слышно, как
работают телекамеры, а работают они (ролефлексы, конечно)
почти так же, как муха, что летает под потолком.
- Девятнадцать сотен фунтов! - ведущий стукнул
деревянным наперстком. - Продано!
- Больше у тебя нет ничего? - так же шепотом спросил
Ростопчин.
- Триста фунтов, чтобы расплатиться за отель, - Степанов
улыбнулся Софи-Клер.
- Отели безумно дороги, - шепнула она, - Лучше
остановится в семейном пансионе, значительно экономнее.
- Спасибо, я непременно так и поступлю.
Ведущий обернулся к следующей картине, вынесенной на
Просцениум.
- Эскиз русского художника Верещагина. Размер шестьдесят
два на сорок один сантиметр. Работы этого мастера
малоизвестны на Западе; его считают певцом военной тематики.
Мы называем цену к торгу: восемьсот фунтов стерлингов...
Восемьсот фунтов стерлингов, восемьсо-о-от фунтов...
Девятьсот фунтов, девятьсо- о-о-от фун... Тысяча фунтов,
одиннадцать сотен фунтов, - голова ведущего неподвижна,
глаза стремительны, - двенадцать сотен, тринадцать сотен
фунтов, четырнадцать сотен, пятнадцать сотен; в торг
включился кто-то третий; Степанов это понял по тому, как
стремительно перемещались глаза, нет, не глаза даже, но
зрачки ведущего; обернулся, вычислил новенького; судя по
клетчатому пиджаку и "бабочке", американец; эти либо в
черном, подчеркнуто скромны, либо так пестро- клетчаты, что
хоть жмурься.
Когда же это было, подумал Степанов. Давно, очень давно,
осенью шестьдесят восьмого, когда Мэри Хемингуэй прилетела в
Москву и он пошел с ней в Третьяковку, более всего ее
поразил именно Верещагин; "Как страшно! Как он чувствовал
горе, этот Верещагин! Папа был бы в восторге, но почему же
у нас его не знают?!" А потом они поехали в Ясную Поляну, и
добрый внучатый племянник Фета, работавший в музее, показал
им зимние вещи Толстого, вывешенные на балконе дома; "Сушим,
упаси бог, моль"; в тот день музей был закрыт, их пустили
лишь из уважения к вдове Хемингуэя; странное и особое
ощущение владело тогда Степановым в пустом, тихом доме
Толстого; Мэри шутя предложили померять зимнюю шубу
Толстого, она отказывалась, мол, недостойна этого, но все же
померила и утонула в ней, а Степанов подивился, какого,
оказывается, большого роста был Лев Николаевич; когда-то
Виктор Конецкий рассказывал, что и Антон Павлович Чехов был
очень высок, а когда плыл с Сахалина на пароходе вокруг
Азии, прыгал с носа, и матросы кидали ему конец, он за него
цеплялся, и его поднимали на корму, причем не "солдатиком"
прыгал, а по-настоящему, "рыбкой", - рисковая забава, да он
ведь и в творчестве был рисковым. Когда вечером уже
возвращались в Москву, Мэри тихо рассказывала, как они с
Хемингуэем прилетели в Париж - они всегда летали на фиесту в
Памплону через Париж, город молодости Папы - и к ним
позвонила журналистка, попросила интервью; "А я стирала себе
воротничок, кружевной, бельгийский, очень красивый, мы
вечером собирались в театр; Папа говорит, Мэри, к нам придет
журналистка, у нее очень славный голос; и она к нам пришла.
Папа пригласил нас в кафе на улицу, заказал кофе с молоком,
а она прямо-таки не сводила с него глаз - такая красивая,
молодая - и задавала требовательные вопросы, меня очень это
обидело, а он послушно отвечал ей, и глаза у него оживились;
иногда в последние годы у него был очень тяжелый взгляд,
будто в себя смотрел, будто никого вокруг не было. - Мэри
закурила; глубоко, затянулась; продолжила как-то словно
наперекор себе: - А потом я уронила спички, резко нагнулась
за ними и увидела, что она, эта корова, прижала свою ногу к
ноге Папы. Я допила кофе, извинилась, сказав, что мне надо
достирать воротничок и как следует его прогладить,
бельгийские кружева трудно поддаются глажке, ручная работа
как-никак. Папа улыбнулся сконфуженно и сказал, что скоро
вернется, а журналистка по-прежнему не сводила с него глаз,
к кофе своему не притрагивалась, только все время вертела в
пальцах маленькую вазочку с синими цветами... Когда я
приехала в Лондон накануне нашей высадки в Нормандии - я
ведь там познакомилась с Папой, - Уильям Сароян принес мне в
точно такой вазочке пучок зелени, там даже лук был, и
сказал: "Вместо цветов; не взыщи..." Я гладила этот
проклятый воротничок в нашем номере и плакала... Папа
вернулся, позвал меня, погладил по щеке и сказал; да
перестань ты думать про это... Она как рояль... Плохо
настроенный рояль, на котором никогда не сыграешь
памплонской песенки... И ушел ведь из жизни с этой
песенкой... В ту последнюю ночь он очень долго мылся,
чистил зубы; вышел из ванной и спросил: "Мэри, ты не
помнишь нашу памплонскую песенку? Я никак не могу вспомнить
ее". Он вообще-то помнил множество песен, испанских и
наших, даже французские помнил, особенно двадцатых годов...
Но ведь, когда тебя застают врасплох, ты не сразу
вспоминаешь то, что знаешь, а он застал меня врасплох и
снова ушел в ванную, и вдруг там, когда подправлял бороду,
запел... Слышишь, Мэри, я вспомнил, сказал он, вернувшись в
комнату, я вспомнил... И снова, как тогда в Париже,
погладил меня по щеке, у него ведь были такие ру..." - она
закурила, долго молчала, а потом тоненьким голоском запела
памплонскую песенку, Степанов почувствовал, как у него
перехватило горло, и он тоже полез за сигаретами, столь
опасными для здоровья, но что бы мы без них делали, особенно
когда сердце жмет и дышать трудно...
- Пятнадцать сотен фунтов, - продолжал между тем ведущий,
- шестнадцать сотен фунтов, семнадцать сотен фунтов,
восемнадцать сотен фунтов...
Ростопчин посмотрел на Степанова; в глазах у него был
испуг.
- Ужас, - шепнул он, - это ужас...
Софи-Клер сразу же закаменела.
- Я не поняла, милый, ты что-то сказал?
- Прости, родная, я сказал по-русски... Ужас, просто
ужас, какие цены, я боюсь, что мистер Степанов не сможет
ничего купить на свои деньги...
- Восемнадцать сотен фунтов... Восемнадцать... сотен
фунтов... во-сем-над-цать со-отен фунтов... Продано!
Верещагина купил американец "в клеточку", мистер Грибл; и
эту наводку имел от фола.
Потом вынесли Врубеля.
- Полотно русского художника Врубеля, - объявил ведущий.
- Масло. Сто на семьдесят три. Живописец тоже малоизвестен
на Западе, судьба его в чем-то подобна трагической судьбе
великого Ван Гога. Цену, назначенную к торгу, мы определили
в две тысячи фунтов... Две тысячи...
Степанов посмотрел на князя; тот сидел недвижимо.
- Две тысячи фунтов... Две тысячи фун... - взгляд
метнулся в угол зала (там сидел Грибл), - двадцать одна
сотня, двадцать две сотни, двадцать три сотни, двадцать
четыре сотни, - Степанов снова посмотрел на князя,
оглянулся; в торговлю включился кто-то еще, но, кто именно,
понять не мог, человек был виден только ведущему, - двадцать
пять сотен, двадцать шесть сотен, двадцать семь сотен,
двадцать восемь сотен... двадцать восемь сотен... - палец
с деревянным наперстком поднят; сейчас все будет кончено,
что он медлит?!
Степанов резко обернулся к Ростопчину, тот шевельнул
указательным пальцем, ведущий, смотревший, казалось, в
другую сторону, сразу же заметил его жест, взглянул на
князя, к нему тут же подошел один из служащих "Сотби",
передал карточку; надо заполнить: имя, фамилия, адрес;
Ростопчин сидел по-прежнему спокойно, ни один мускул лица не
дрогнул, маска, как у Софи-Клер, только чуть подергивалась
верхняя губа; заметить это можно было в том случае, если
очень внимательно присмотреться.
- Двадцать девять сотен, три тысячи, тридцать одна сотня,
тридцать две сотни, тридцать четыре сотни, тридцать пять
сотен, тридцать шесть, сотен, тридцать восемь сотен,
тридцать девять сотен, четыре тысячи, - ведущий, казалось,
сам включился в игру, глаза перебегали от одного участника
битвы к другому, - сорок одна сотня, сорок две сотни, сорок
три сотни, сорок пять сотен, сорок шесть сотен... Сорок
шесть сотен.
"Все, - подумал Степанов, - мы выиграли, господи,
счастье-то какое, мы же сможем вернуть еще и письма, и
Билибина и Головина денег хватит...
Брокер, стоявший за трибуной, ни разу до того не
произносивший ни слова, сказал негромко:
- Пять тысяч,
Ведущий, не оборачиваясь, продолжил игру, монотонно
повторяя, словно заученное:
- Пятьдесят одна сотня, пятьдесят две сотни, пятьдесят
три сотни, пятьдесят четыре сотни, пятьдесят... четыре...
сотни, пятьдесят... четыре...
Брокер, тот, что назвал сумму в пять тысяч фунтов, отошел
к международному телефону; их было несколько; укреплены на
стене, кабиночки устроены так, что туда можно всунуть
голову, - гарантия того, что сосед, снявший трубку рядом,
ничего не услышит; набрал номер.
- Пятьдесят... четыре... сот...
Мизинец Ростопчина дрогнул; торг продолжился с еще
большей яростью; одна из брокерш начала кусать ноготь на
пальце, выдержки никакой, вертит головою, следит за теми,
кто в схватке; Степанов снова обернулся, но, кроме
клетчатого американца (коллекционер Грибл, шепнул Ростопчин)
и сухонького невзрачного старичка, сидевшего неподалеку от
них, разглядеть никого не смог.
Когда сумму догнали до тринадцати тысяч, ведущий снова
начал тянуть жилы, повторяя, как заклинание:
- Тринадцать тысяч фунтов, три-над-ца-ать тыс-сяч фу...
Ростопчин показал губами, даже шепота его не было слышно:
- Четырнадцать...
Брокеры смотрели в зал, тишина стала гнетущей, даже
телекамеры не было слышно, а может, она перестала работать,
пленка кончилась.
- Все, - шепнул князь, облегченно вздыхая, - ты увезешь
Врубеля.
- Четырнадцать тысяч фунтов, четыр-над-цать тыся-я-яч
фунтов... Пятнадцать тысяч фунтов, пятнадцать тысяч фунтов.
- Шестнадцать, - князь поднял мизинец.
- Шестнадцать тысяч фунтов, - ведущий заставил себя быть
равнодушным, он добился своего, взвинтил цену, не зная, что
битва за Врубеля была проработана за долго до того, как
начался этот аукцион и сюда пришли зрители, которых не
судьба искусства волновала, не история шедевров, шедших с
молотка (или, точнее, деревянного наперстка), а лишь битва
сильных мира сего или их доверенных. - Шестнадцать
ты-ы-ы-ысяч...
Ростопчин чуть обернулся к Степанову.
- Поскольку у меня возникли непредвиденные финансовые
затруднения, я могу помочь тебе - в долг, естественно - не
более чем тремя тысячами. Ты не возражаешь, родная? - он
перевел взгляд на Софи.
- Я думаю, ты выиграл для мистера Степанова эту картину,
- сказала она. - Это безумие - платить за никому не
известного художника такие деньги...
- Но если? - спросил Ростопчин, - Полагаю, ты не станешь
возражать?
- Не более тысячи, - мертво улыбаясь, сказала Софи-Клер.
- Я думаю, ты объяснишь ситуацию мистеру Степанову.... Если
пойдешь на большее, я приглашу Эдмонда, он в седьмом ряду,
на седьмом кресле, неужели ты его не заметил, милый?
- Шест-над-цать тыс-с-сяч, - палец с деревянным
наперстком поднят, сейчас ударит, ну, ударяй же, черт
заутюженный, ударяй скорее...
Тот самый брокер, что звонил по телефону, чуть кашлянув,
сказал:
- Семнадцать тысяч.
Князь поднял мизинец,
- Восемнадцать тысяч фунтов, - начал ведущий, -
восемнадцать тысяч фунтов, восем-м-м-надцатьтысяч...,
- Двадцать, - сказал брокер.
Ростопчин обернулся к Софи; та сделала чуть заметное
движение, подавшись вперед; Степанов понял, что сейчас она
встанет.
- Двадцать тысяч, двадцать тысяч, два-д-д-дцать тысяч,
двадцать тысяч... Продано!
Перерыв...
В зале зашумели, задвигали стульями, громко говорили;
Степанов услышал смех и сжался, так это было чуждо тому, что
в нем сейчас; он посмотрел на Ростопчина; тот по-прежнему не
двигался, Софи-Клер положила свою сухую ладонь на его руки -
пальцы сцеплены, ногти белые, с синевою.
- Какая жалость, милый. Я так переживала за мистера
Степанова, - сказала она. - Я тронута твоим мужеством,
спасибо за то, что ты выполнил обещание. Мы будем обедать
вместе?
- Нет, - князь с трудом разжал губы. - Нам
целесообразнее увидеться завтра у твоего адвоката. В любое
удобное для тебя время...
- Это можно сделать и послезавтра. Столь острая
необходимость отпала, милый, я спокойна за судьбу нашего
сына.
- Послезавтра я улечу с острова, - Ростопчин поднялся,
вернул Степанову чек, сказал по-русски: - Жди моего звонка
у себя в номере... - И, кивнув Софи, пошел из зала.
"Да, - сказал себе Ростопчин, - я умел быть змеем, когда
сражался. Сейчас тоже началось сражение, и я проиграл
первую схватку... Софи, конечно, мой противник, значит, я
обязан стать оборотнем... Я перейду эту чертову Бонд стрит,
зайду в лавку и погожу, пока уйдут Софи и Эдуард, или
Эдмонд, какая, в конце концов, разница, она права, я его
помню, рыжий, на левой щеке большая родинка, говорит, чуть
запинаясь, будто с разбегу, вряд ли он изменился за тридцать
лет, такие за собою смотрят".
Он вошел в лавку и, отказавшись от услуг продавца, сразу
же кинувшегося к нему, принялся неторопливо рассматривать
товары, то и дело бросая взгляды на массивные черные ворота
"Сотби".
Ну, скорее, молил он, скорее же выходи, стерва! Ты
устроила все, что хотела, не мешай теперь мне сделать то,
что я мечтал сделать! Вспомнил, как сидел в кустах в
полукилометре от дороги в сорок четвертом, поджидая немецкие
штабные машины; боши бежали от союзников, увозили архивы;
поступил приказ перехватить их, а как перехватишь, когда все
маки повернули на Париж, из отряда их осталось четверо, а
немцы наверняка охраняют штабных, человек двадцать
эсэсовцев, не меньше... Он долго тогда обдумывал, как
выполнить приказ; Эйнштейн, одно слово; предложил ночью
перерыть дорогу (по счастью, она была грунтовая), а сверху
положить фанеру и задекорировать булыжниками; первая машина
провалится, вторая стукнет ее сзади, постреляем из леса;
начнется паника; немцы побегут, понимают же, что война
проиграна, они теперь могут драться, только если их много
или же приказ, а во время отступления приказы не так точны,
как в дни побед...
Он наконец увидел, как Софи и рыжий юрист вышли из зала;
эк трогательно он ведет ее под ручку! Вот в чем дело!
Голубки вьют гнездышко! Нужны денежки! Домик на юге
Франции! Ай-яй-яй, старый дурак, когда же ты научишься не
верить людям?! Не надо, сказал он себе, всегда верь людям,
от неверия страдаешь ты, а не они, это, как зависть, губит
человека, ест его червем, превращает в Сальери; ну, хорошо,
голуби, вейте гнездышко; наверное, и Жене в Аргентине все
подстроил этот рыжий, чтобы вынуть у меня деньги, они доки
на такие дела, отчего бы и нет?!
Ростопчин дождался, пока они сели в машину; вышел из
лавки, быстро пересек Нью-Бонд стрит, по привычке глядя не в
ту строну, по-европейски, а не как на острове, быстро
поднялся на второй этаж; ведущий был окружен толпою,
говорили оживленно, его поздравляли, истинное шоу, причем
бесплатное, лучше футбола, и там теперь стали жулить,
заранее договариваются о счете, реванш стоит дороже, а на
аукционе ничего нельзя предугадать; это как коррида,
петушиный бой, победителя никто не решится назвать; брокер,
тот, что победил, стоял возле телефона, говорил очень тихо,
медленно, как-то странно шмыгая острым носом, на котором -
Ростопчин только сейчас это заметил - росли редкие черные
волоски; брокер глянул на туфли Ростопчина, оценил их,
куплены в лучшем магазине, очень мягкая кожа, достаточно
поношены, значит, не показуха, человек вполне серьезный.
Ростопчин дождался, пока брокер кончил свои бесконечные
"да" и "нет", повесил трубку, вытер вспотевший лоб; протянул
ему свою визитную карточку; тот внимательно прочитал.
- Очень приятно князь, чем могу служить?
- Служить ничем. Речь пойдет о деле. Кому вы купили
Врубеля?
- Я не могу ответить на ваш вопрос.
- А вы позвоните тому кто поручил вам представлять свои
интересы, и передайте, что у меня есть вполне серьезное и в
высшей мере интересное предложение.
- Хорошо оставьте свой телефон, я свяжусь с вами вечером,
что-то около семи.
- Это только мы, русские, говорим "что-то около", -
усмехнулся Ростопчин. - Вы, видимо, англичанин, вам
надлежит быть точным в ответе. Меня не устраивает семь
часов. Я хочу, чтобы вы позвонили вашему шефу тотчас же...
Брокер еще раз оценивающе оглядел лощеного холодного
человека; снова прочитал визитную карточку. "Prince
Rostopchin, general director of Construction corporation.
Zurich, Vienna, Amsterdam. (20)
Повернулся к нему спиною, влез головой в стеклянную
будочку и начал набирать номер. Код Эдинбурга, заметил
Ростопчин; а теперь запоминай номер, писать нельзя, но ты
обязан запомнить; если его шеф откажется от разговора, ты
станешь звонить к нему сам и ты добьешься встречи, полетишь
в Эдинбург, ты обязан вернуть этого Врубеля, нет, это не
азарт коллекционера, это вопрос принципа; когда мне
объявляют войну, я обязан принять бой в выиграть его. Очень
хорошо, я запомнил номер, вполне легкий, и я сразу же запишу
его в блокнот, надо только постоянно повторять, чтобы
врезался, в память...
Брокер говорил шепотом, перешел на свои "да", "да", "да",
потом осторожно повесил трубку, вылез из стеклянной будочки,
снова вытер вспотевший лоб и сказал?
- Сэр Мозес Гринборо, по чьему поручению я купил эту
картину, готов переговорить с вами в любое удобное для вас
время, сэр.
- Вы продиктуете мне номер?
Брокер улыбнулся.
- Вы же и так запомнили.
3
Обозреватель телевидения, ведущий шоу Роберт Годфри ждал
Степанова в холле отеля; ослепительно улыбаясь, пошел
навстречу.
- Я сразу же вас узнал! Очень приятно, мистер Степанов!
Можете не извиняться! Я не сомневался, что торги в "Сотби"
задержатся. Едем обедать. Я заказал стол во французском
ресторане "Бельведер", это в "Холланд парке", готовят
настоящий буябес (21), там мы обсудим все наши проблемы, а
их очень много...
- Теперь слушайте, - сказал Годфри, закончив первую
тарелку (буябес подают в большой фарфоровой супнице, по
меньшей мере, на пять человек). - Можете перебивать, если
не согласны, я боксер, умею отражать атаку..,
- Я тоже баловался боксом.
- В каком весе?
- В среднем.
- Лет двадцать назад?
- Тридцать, - вздохнул Степанов. - Увы, тридцать.
- Знаете, - заметил Годфри, - я убежден, что занятие
спортом, если оно было страстью, закладывает в генетический
код человека совершенно особые качества... Борцовские...
Нас не так легко взять, как других. Выдержка, глазомер и
бесстрашие, разбитый нос заживет, бровь можно сшить, к тому
же очень нравится девушкам, они любят такие проявления
мужественности. Так вот, я имею основания предполагать, что
наше с вами шоу будут стараться загнать в угол; мы должны
навязать бой, ни в коем случае нельзя принять оборонительную
тактику...
- Я вообще-то не очень представляю, как все это будет
происходить, мистер Годфри...
- Нам с вами завтра держать площадку, давайте перейдем на
дружество; я Боб, вы Димитрий... У вас есть сокращенное
имя? Димитрий - трудновато для нашей аудитории, британцы
обычно предпочитают: Джон или Эд; так привычней, ничего не
попишешь, обломки империи. Что если я стану вас называть
Дим?
- Валяйте.
- Прекрасно. Спасибо, Дим. Итак, у меня есть все
основания предполагать, что нас постараются распять. Да,
да, я получил деньги за то, чтобы вести ваше шоу о
культурных программах в России, и поэтому я не разделяю себя
и вас на завтрашний вечер. Я почитатель Маргарет Тэтчер, у
меня есть награды от канцлера Коля и президента Рейгана, но
я приглашен работать, я получил деньги от ваших туристских
фирм и отработаю гонорар лучшим образом... Поэтому слушайте
внимательно... Чего мы не вправе допустить? Во-первых,
анархии. Я всегда держу аудиторию в кулаке, под контролем.
Во-вторых, не надо бояться обострять диалог, когда я буду
представлять вас аудитории. Я приготовил список коварных
вопросов, мы сейчас проработаем ответы...
- Не надо - сказал Степанов.
- То есть? - удивился Годфри. - Это очень удобно! Мы
заранее все отрепетируем, у меня в фирме есть сотрудник,
кончавший театральную школу, он поставит вам реплики,
срежиссирует те места, где надо засмеяться, а где быть
раздражительным! Это принято, Дим! Вас знают в России, но
тут вы никому не известны! Звезде простят все! Вам нет!
Марлон Брандо теперь не учит роли, он вставляет в ухо
микроприемник, и ассистент режиссера диктует ему текст! Но
он требует миллион за роль! Он звезда! И ему подчиняются!
А вам надо завоевать аудиторию, которая - и это главное -
будет далеко не дружественной! Так что не отказывайтесь от
моего предложения. Оно продиктовано чисто деловыми
побуждениями, завтра вечером мы с вами станем делать одно
дело, и мы обязаны сделать его хорошо: вы оттого, что
русский, приехали со своей задачей пропаганды советских
фестивалей, а я потому, что заангажирован хорошей суммой.
- Не надо, - повторил Степанов. - Я очень тронут, Боб,
только не надо заранее учить тексты...
- Дим, поймите, положение сложное... Если бы вы сказали,
что Россия вам опостылела, тогда бы не было вопросов. Но, я
полагаю, вы не намерены выступать с заявлениями такого рода?
- Не намерен.
- Вот видите...
- Боб, не надо ничего готовить загодя... Ей-богу...
Годфри пожал плечами.
- Смотрите... Я не могу не быть агрессивным, Дим. Я
живу здесь, вы там. Я обязан быть агрессивным, чтобы мне
поверила наша аудитория. Иначе люди подумают, что меня
перекупили, и шоу не получится. Все уйдут из зала, тем
более завтра пятница, люди выезжают за город и на море. Я
обязан наскакивать, допрашивать, а вы должны отвечать мне
так, чтобы это было интересно собравшимся.
- Постараюсь.
- Смотрите, я бы все-таки не отказывался от режиссуры...
Теперь вернемся к проблеме контроля над аудиторией... Я
разослал четыреста приглашений. Театр вмещает триста сорок
человек; пришло триста ответов, в которых подтверждается
прием приглашений. Вот список, проглядите...
Степанов глянул: директора фирм, Би Би Си, "Свобода",
редакции газет, институты по исследованию конъюнктуры,
политики, "советологи", институты общественного мнения,
группа "Север-Юг", ассоциация художников "Магнум"...
- Серьезные люди? - спросил Степанов, просматривая
имена.
- В высшей мере... Поэтому выпустить дело из рук,
позволить ему катиться самому по себе неразумно. Кстати, я
полагаю, вы не намерены читать по бумаге вступительное
слово? Это производит шоковое впечатление; что простительно
политику, недопустимо вам.
- Нет, нет, я ничего не стану читать по-писаному.
- Очень хорошо, - Годфри удовлетворенно откинулся на
спинку стула, налил себе и Степанову еще по половнику
буябеса, быстро съел уху, вытер рот крахмальной салфеткой и
продолжил: - Моя фирма - десять человек, но каждый стоит
десятерых, все владеют, по меньшей мере тремя языками -
подготовила бланки, которые раздадут собравшимся: вопросы
принимаем только в письменном виде, с указанием имени,
адреса и места работы; это очень дисциплинирует. Значит,
те, которые захотят устроить скандал, должны будут тщательно
продумать последствия; как вам моя конструкция?
- А пусть бы спрашивали из зала...
Отхлебнув минеральной воды, Годфри изучающе посмотрел на
Степанова.
- Вы принимали участие в такого рода шоу?
- Нет.
Он повторил удовлетворенно:
- Нет... Вы не принимали участия в таких шоу на Западе.
А к ним готовятся даже кандидаты в президенты, будущие
премьеры, владельцы корпораций. Они умные люди, Дим, и не
очень пугливые. Смотрите, я предупреждал вас. Если я пойму
реакцию зала, если почувствую, что вы проигрываете, если
буду убежден, что аудитории угодно растоптать вас, я первым
начну топтать. Это правила игры, а я соблюдаю правила...
- Что же, ладно, - согласился Степанов. - Очень рад, что
вы ставите все точки над "и". Это по-джентльменски.
- Не надо жить представлениями, рожденными прозой
Голсуорси - поморщился Годфри. - Время джентльменов
кончилось, потому что мы слишком отстали; надо крушить нашу
островную претенциозность; сидим на бобах; зажаты между
мощью Штатов и Западной Германии; "Традиции, традиции", -
словно бы передразнивая кого-то, ухмыльнулся Годфри; чушь!
В Ольстере бомбы, в Шотландии забастовки шахтеров, в Лондоне
безработица, наркомания и терроризм... Прекрасная традиция,
не находите? Итак, - заключил Годфри, - я получаю тексты
вопросов из зала. Те, которые устраивают меня, которые
заданы по делу, я оглашаю. Те, что носят скандальный,
спекулятивно-политический характер, предлагаю обсудить в
кулуарах во время коктейля после окончания шоу, вполне
демократично, никого не обидит, вы же не отказываетесь
отвечать?
- Ни в коем случае.
Годфри наконец закурил, расслабился.
- Демократия только в том случае демократия, если она
управляема и поддается четкой организации. В противном
случае начнется хаос, а это некорректно. У меня собраны
кой-какие материалы на тех, кто примет участие в нашем
вечере. Хотите ознакомиться?
- Смысл?
- Считаете, что нет смысла?
- Если шоу - игра, то я предпочитаю игру без шпаргалок.
- В теннис играете?
- Да.
- Злитесь, когда проигрываете?
- Совершенно равнодушен.
- Но это же противоестественно! Или вы говорите мне
неправду!
- Истинная правда. Боб. Теннис для меня есть средство
стимулирования работоспособности... Потом хорошо сидится за
столом...
- Ладно; а женщины?
- Они, если только ум
...Закладка в соц.сетях
