Жанр: Детектив
Аукцион
... у них: - стоит войти
в твой дом и начать мыть посуду, "вы" исчезает, только "ты",
отчего так? Он вспомнил фильм "Их было пятеро", боевик
пятидесятых годов; там была замечательная актриса, она
играла проститутку; драматург написал ей прекрасные слова,
когда она поднималась с мужчиной, который любил ее, на
фуникулере в Париже и он предложил ей перейти на "ты", она
отказалась: "Через мою постель прошло так много солдат, они
так легко называли меня на "ты", что высшим благом любви я
ощущаю право говорить "вы" тому, кого люблю, и от него
слышать это же...")
- У тебя есть масло? - переспросила Зита.
- Кажется.
- Если нет, мы погибли. Свекольные котлеты развалятся,
положи я их на сковородку без масла.
- У меня тефлоновая. Можно без масла.
- Что-то я не верю в эти новшества.
- Дикарка ты? Картофельный бунт затеешь?
- Отбунтовалась, слава богу.
- Давай сначала сложим мои вещи.
- Две минуты дел.
- Больше. Надо упаковать черный хлеб, две банки икры
сунуть в кроссовки, а шерстяные носки, трусы и джемпер
можешь класть как душе угодно.
- Джемпер-то зачем? Весна.
- В Лондоне весны холодные.
- Ты в Лондон? Как интересно! А плащ взял?
- Нет.
- Так ведь там всегда дожди.
- Не больше, чем у нас. Слушай, Зитуля, почему ты ко
мне, старику, ездишь?
Зита рассмеялась.
- "Старик"! Ты не знаешь, что такое старик. Ты умеешь
цветы дарить. Женщине ничего не надо, только б подарили
цветы. Так приятно.
- Объясни, почему.
- Но ведь ты даришь? Значит, понимаешь, как это важно...
- Говорят, что надо. Я штудирую мировую литературу,
учусь льстить женщинам. Зита поставила посуду в сушилку,
оглядела маленькую кухоньку, села на табурет возле окна,
подперла щеку кулачком и вздохнула.
- Жизнь какая-то дурацкая, да, Юрьевич?
- Есть несколько. Что это тебя в минор потянуло?
- Так... Ты женился, когда я в первый класс пошла, а Лыс
и мой Колька родились в один год. Ты один, и я одна, а
вместе нам быть нельзя - ни мне Колька не простит, ни тебе
Лыс и Бэмби. Ты мотаешься, от себя убегаешь, а меня
красавцы обхаживают. Говорят, судьба каждого предопределена
заранее. Верно, да?
- Черт его знает. Наверное.
- Ты счастливый, у тебя есть любимое дело... Пойдем
чемодан укладывать?
- Айда.
Золотой человек, подумал Степанов; самое страшное, когда
в женщине проглядывает хищница; а в общем-то, не мы ли их
такими сделали? Унизили до равноправия, ей теперь,
бедолаге, и в очереди стоять после работы, и обед готовить,
и белье в прачечную нести. А он телевизор смотрит, возлежа
на диване. В тапочках. Хоть бы босой, в этом есть что-то
мужское, так нет ведь, все норовят в шлепанцы влезть,
домашний покой, сплошная благость...
Зита собрала чемодан быстро и споро; так только Бэмби
умеет складывать, подумал Степанов; у Бэмби началась своя
жизнь; и слава богу: я не вправе ее ни в чем "упрекнуть, я
обязан радоваться этому; иначе все будет
противоестественным; годы - это потери, и ничего с этим не
поделаешь; Роланд испытывал счастье, только если против него
выходила на поле брани сотня; когда ему противостояли пять
рыцарей, он чувствовал раздражение; с каждым прожитым днем
врагов у тебя все больше; болезни; одиночество; страх перед
усталостью, которая не позволяет писать, так как ты мог
раньше, бессилие веред мыслью в том, что не успеешь сказать
все, что обязан; литератор подобен аккумулятору, жизнь -
постоянная подзарядка, только-только поднялся до понимания
чего-то общего, только-только ощутил Слово, как вдруг
хвороба, и все уходит с тобою в небытие... Ах, как прав был
Уайльд, корда говорил, что слово более могуче, чем музыка
или краски, оттого что в нем и страсть, и одухотворенность,
и музыкальность, и цвет, и, главное, мысль... Хотя тайна
накопления слова вечна, и счастье, если ты окажешься хоть
частицей этого процесса...
- Знаешь, я иногда думаю, - сказал Степанов, когда они
вернулись на кухню и Зита включила маленькую электрическую
плитку, - что все эти мои трепыхания с нашими картинами не
очень-то и нужны...
- А ты не слушай идиотов... И потом тебе завидуют...
Живешь, как хочешь, девушки к тебе льнут, здоров...
- Здоров, - повторил Степанов. - Мечтаю скорее лечь на
койку и уснуть.
- А мне нравится смотреть, как ты спишь. Тебе страшные
сны показывают?
- Я их не помню. Бэмби все свои сны помнит.
- ...Я так ею на выставке любовалась, так восхищалась ею.
Какая же она красивая... Похожа на Надю.
- На меня тоже.
- А мой Колька на отца похож. Меня это стало пугать.
- Не вздумай при нем ругать отца. Это оттолкнет от тебя
мальчика.
- Я знаю, хвалю его отца, все время хвалю... Знаешь, как
трудно постоянно врать?
- Но ведь что-то хорошее у тебя с ним было?
Зита пожала плечами.
- Рыбу прожаривать?
- Ни в коем случае. Я сыроед.
- Знаешь, все-таки самая прекрасная поэтесса - это
Цветаева.
- Ты любишь только ее и Ахматову, да?
- Наверное. Только несчастья создают великую поэзию.
- У вас с ним было хорошее! - убежденно сказал Степанов.
- Разве Колька - это не самое прекрасное в твоей жизни?
- Да, - сказала Зита. - Верно.
В восемь утра позвонила Бэмби.
- Па, я не опоздала?
- Нет.
- Сейчас приеду и отвезу тебя в Шереметьево.
- Хорошо.
Зита вздохнула.
- Не говори Бэмби, что ты зря занимаешься своими
картинами, это очень больно слышать, так больно, что прямо
сердце разрывается... Кто обидел тебя?
- Никто. Просто мне показалось.
- Не обращая внимания... Сколько у меня еще есть
времени?
- Минут десять. Выпей кофе.
- Не хочу. Я хочу поцеловать тебя. И, пожалуйста,
позвони, когда приедешь; ты ведь только перед отъездами
звонишь... А потом красавцами коришь...
- Выходишь замуж за него?
- Да.
- Правильно.
- Нет. Неправильно, просто он спортсмен, мастер, -
Кольке это нравится, мальчишка ведь...
- Ты тоже мастер.
Она усмехнулась.
- Я бывший... А он гонщик, понимаешь... Но, если
скажешь, что не надо, я не выйду.
Степанов закурил.
- Увы, я скажу "надо".
- Я все равно стану приезжать к тебе.
- Это будет нечестно.
- Честно. Любви у нас нет с ним, так, мирное
сосуществование, очень удобно.
- Ты очень одинокий человек, Зита...
Она покачала головой.
- Очень одинокий человек ты. И я ужасно люблю тебя...
"Нет, - подумал Степанов, - ты сказала не то слово;
просто ты привыкла ко мне, тебе спокойно со мною, хотя,
наверное, с тем лучше, да и молод он, следовательно, полон
фантазий, а что такое фантазия, как не мечта о совместном
будущем, обязательно счастливом? "Люблю" - особое слово.
Нет еще такого слова, не родилось еще такое слово, которое
определяло бы наши отношения; много молодых женщин тянутся к
мужчинам моего возраста - не за деньгами или благами, отчего
так? Вот бы "Литературке" социологический опрос провести".
- Ты о чем, Юрьевич? - спросила Зита.
-О тебе, - ответил он и погладил ее по щеке. - Спасибо
за то, что пришла, я очень тебе рад, человек...
IX
"Дорогой Иван Андреевич!
Слава богу, Врубель снова в прекрасной форме, недуг
отступил! Как он пишет, бог ты мой, как он вдохновенно
работает!
Портрет Забелы-Врубель на фоне берез сказочен! "А
"Раковина"? Князь Щербатов сразу же выложил за нее три
тысячи рублей! А еще два года назад "Царевна-Лебедь" стоила
триста! Неужели мы признаем гения лишь после трагедии, им
перенесенной?! Или - хуже того - смерти?!
А каков его "Автопортрет"?! Какая сила духа, какое
моральное здоровье, какая доброта!
Враги примолкли, имя гремит не только в России, но и в
Париже. Враги его не что иное, как мелюзга, но ведь эк они
смогли организовать травлю! Сколь последовательно и упорно
рвали его своими грязными когтями, до чего изобретательно
клеветали, как топтали любую его работу!
Он вернулся из клиники с ворохом рисунков и заготовок,
пишет каждый день я снова не отходит от мольберта по
восемнадцать часов, а то и больше.
Порою мне кажется, что он словно бы чувствует нечто,
поэтому торопится отдать нам все то, что ему
предначертано...
Слава его создалась сама по себе, им одним, его трудом,
никто из критиков не написал о нем сколько-нибудь серьезных
статей. Вой шавок забыт, исследования творчества гения негу
и в помине, поскольку не готовы мы еще к этому; он всех вас
обогнал, он живет на двадцать лет вперед, но имя его тем не
менее известно. Вот ведь диво-то, а?! Воистину, Иваны, не
помнящие родства. Человек, создающий такой престиж России,
ее национальная гордость, невероятно одинок. А может,
критики просто-напросто не решаются писать об нем, понимая
свою малость в сравнении с ним?
Но кто же, кто будет радеть о памяти народа?!
Салонная болтовня имени не делает. Труд, только труд во
имя Родины, только испепеляющая честность, только талант,
богом данный...
Грустно и пусто, Иван Андреевич, и просвета не видать.
Ваш
В. Скорятин".
4
Розен вышел из самолета, кутаясь в толстый шарф (купил в
"Березке"; где-то прохватило; последние дни были забиты
совещаниями; накурят, откроют форточку, сквозняки; москвичи
крепкие, а он почувствовал озноб, испугался, что свалится,
постоянно хотелось укутаться, самое страшное ощущение -
холод).
В Цюрихе было солнечно, хотя с гор дул холодный еще
ветер; пассажиров немного, после пасхи все отсиживаются
дома; сезон деловой активности в эти недели несколько
спадает; пограничник лениво глянул на его зеленый паспорт;
пропустил; пошел за багажом (вез, как всегда, черный хлеб,
баночную воблу, деревянные сувениры из магазина на улице
Димитрова; прощаясь, сказал Степанову, что, если бы ему дали
право производить русские сувениры и торговать ими по всему
свету, он бросил бы станки, стал мультимиллионером; ходите
по золоту, не хотите нагнуться); чемодан подвезли через пять
минут; взял каталку, пошел к выходу; сначала в отель, оттуда
звонок русскому князю; интересно бы понять, каков его
бизнес; вполне возможна кооперация; завтра в банк, первый
взнос в предприятие - десять тысяч баков; жаль, что об этом
нельзя написать - в Нью-Йорке задавят в два счета, да и
Панама в этом смысле не подарочек; конечно, город пахнет
золотом, прекрасное место, откуда можно вертеть дела, что же
касается поддержки русских, и думать нечего; вокруг
американские военные базы, в каждом видят шпиона; конечно,
для рекламы это неплохо, меценатов чтят, только бы чуть
попозже, года через два, когда у меня в банках Женевы и
Цюриха будет столько денег, что не страшны словесные
нападки; русские говорят, что на каждый роток не накинешь
платок, верно, но в каждый раскрытый клювик можно положить
пять тысяч долларов, и клювик закроется.
- Мистер Розен, - услышал он чей-то тихий незнакомый
голос за спиной, и сразу же почувствовал, как в груди стало
холодно; Жаклин всегда говорила, что у него абсолютное
чувствование.
Мужчина, который окликнул его, был в синем пальто
тончайшей шерсти; лицо волевое, сильное; сила чувствовалась
в том, как были посажены его глаза, круглые, птичьи, очень
глубоко; брови вразлет, густые, словно бы наведенные резкие
продольные морщины по щекам; чуть оттопыренные боксерские
уши (по точечкам на мочках видно, что ему периодически
убирают волоски, очень квалифицированная работа, специалисты
на вес золота), гладкий высокий лоб, красивая седина,
последнее, что заметил Розен, были лайковые, мягчайшей кожи
туфли; как правило, такие можно купить только в магазине Ка
Де Вэ в Западном Берлине или в лондонском "Сэлфриджес"; лет
семь назад подобная обувь производилась большей частью в
Испании, куда им девать коровьи кожи, корриды каждый день,
теперь такой обуви нет, гонят расхожую, демократизация,
рынок точно реагирует на такого рода изменения.
- Я слушаю вас...
- Меня зовут Луиджи, мистер Розен. У меня к вам
поручение.
- Да, но я не знаю вас, мистер Луиджи. - Розен хорошо
говорил по-английски, но с невероятным акцентом, по
образованию техник, ничего не попишешь, страсть к точности,
в русском-то говорится, как читается, одним словом,
фонетика; потому- то, наверное, русские так недоверчивы к
англосаксам, во всем ищут второй смысл а поди не ищи, если
каждое слово - загадка и два в ней смысла.
- Я Луиджи Роселли, владелец фирмы по торговле правами на
журнальные и газетные статьи. С мафией не связан, - мужчина
улыбнулся; лицо похоже на Бельмондо; далеко за пятьдесят; но
зубы все свои; или же летал в Штаты, там вживляют новые,
вырванные у юношей, погибших в автокатастрофах, бешеные
деньги, но гарантия абсолютная. - Я отвезу вас, - он кивнул
на свой "мерседес", - по дороге поговорим...
- Я не езжу с незнакомыми, - ответил Розен, ища глазами
полицейского, увидел двух, успокоился. - Вы можете сказать
мне то, что хотите, здесь...
- Хорошо, я подъеду в ваш отель, - сказал Роселли. -
Право, я не намерен похитить вас. Или шантажировать. Меня
просили поговорить с вами о том деле, которое касается не
вас, но вашей семьи.
- Говорите! - воскликнул Розен, сложив на груди свои
короткие маленькие руки.
- Вы не хотите, чтобы я знал, где вы остановитесь на эту
ночь? Но ведь это так легко выяснить... Впрочем, как вам
угодно, пойдемте в кафе.
- Да, но у меня чемодан...
- Это, конечно, очень серьезное препятствие, - Роселли
смешливо дернул кончиком тонкого перебитого носа. - Я
занимался спортом и помогу докатить ваш чемодан до кафе; за
воду и сандвич плачу я.
Когда они сели за столик, Роселли попросил наглого
официанта - посмел не провести их за столик, а лишь
барственно кивнул бритой головой - принести два кофе,
поинтересовался, не хочет ли Розен двойной, тот ответил, что
несколько ошеломлен происходящим, кофе вообще не пьет,
только чай; сердце; ограничится стаканом воды; "Нет, нет,
самой обыкновенной, от минеральной у меня изжога"; и
приготовился слушать, как-то странно при этом похлопывая
себя по карманам.
- Хотите курить? - осведомился Роселли. - Пожалуйста,
только мои без фильтра, я долго жил в Париже. Привычка -
вторая натура...
- Благодарю. Я бросил курить, хотя до сих пор не могу
себе отказать в двух-трех сигаретах...
- Фокусы, - вдруг жестко к сухо сказал Роселли. - Так вы
курить никогда не бросите. Это опасное занятие - сидеть
между двумя стульями, мистер Розен.
- Что? - спросил Розен и снова почувствовал в груди
холод.
- То самое. Словом, мне поручено сказать, что мистер
Степанов работает на Кремль; "красный князь" ведет здесь -
по его заданию - пропаганду, "мир и дружба", словом, сами
понимаете... Если вы действительно решили платить им
деньги, вашему предприятию в Панаме может быть нанесен
ощутимый урон.
- Да, но я имею право тратить мои деньги так, как хочу!
Я это делаю в интересах моего бизнеса, в конце концов! Мне
никто не поможет, если я себе не помогу! И потом что тут
предосудительного - купить несколько картин и вернуть их
России?
- Ничего. Ровным счетом. Речь идет лишь об этом
аукционе. Те люди, которые намерены приобрести Врубеля, не
позволят, чтобы он ушел на Восток. Эти люди имеют большой
вес в банковском мире. Они сомнут вас.
- Откуда вы узнали, что я намерен...
Роселли вытащил из кармана конверт, вынул из него две
странички, протянул Розену.
- Читайте. Это запись телефонных разговоров Степанова с
князем...
- Вы из разведки?
- Упаси бог! Вы никогда не прибегали к услугам частных
детективных агентств?
- Да, но зачем мне это?!
- Прочитайте, прочитайте, мистер Розен. А прочитав,
подумайте, не придется ли вам прибегнуть к их помощи.
- У вас есть очки? - спросил Розен. - Мои в портфеле.
- Я читаю без очков.
Розен открыл свой плоский портфель, неожиданно для себя
протянул Роселли ложку из Хохломы, которую на самолетах
Аэрофлота дарят пассажирам первого класса; достал очки;
прочитал странички, не прикасаясь к ним пальцами.
- Да, но это ж явная слежка. У вас есть основания
следить за этими людьми? Они делают что-то противозаконное?
- Повторяю, меня уполномочили передать вам, что в ваших
же интересах взять сейчас билет на самолет, который идет в
Нью-Йорк или Панаму. И улететь. Люди, которые мне поручили
эту миссию, относятся к вам с симпатией. Вы доверчивый
человек. Москва втягивает в свои сети на чем угодно -
культура, спорт, медицина, - а потом бизнесмен оказывается в
центре паутины, выпутаться из которой невозможно.
- Да, но я заангажирован, мистер Роселли! Я говорил в
Москве, что я хочу помочь им!
- Понятно, понятно... И под это пошли вам навстречу?
Сулили льготы? Обещали наибольшее благоприятствование?
Скажите им, что у вас случился сердечный приступ. Если
хотите, мы подготовим соответствующие справки. Пришлете
потом письмо, что по-прежнему горите желанием проявить себя
на ниве меценатства, пусть только сообщат, где будет новый
аукцион русской живописи. Прекрасный выход из положения...
- Тем не менее ваш ультиматум ставит меня в сложное
положение. Может быть, господа, которые поручили вам эту
миссию, каким-то образом компенсируют сложности, которые
возникнут у меня в Москве?
- Вас ведь никто не вынуждал в Москве к меценатству, я
полагаю? Это была ваша инициатива? Или кто-то намекнул на
целесообразность такого рода комбинации?
Розен снова всплеснул руками.
- Какая комбинация?! Я был совершенно искренен! В конце
концов, я обязан им спасением...
- Перестаньте, мистер Розен. Своим спасением вы обязаны
самому себе. И никому другому. - Он обернулся к официанту,
щелкнул пальцами (отчего-то именно этот сухой, властный
щелчок произвел самое ужасающее впечатление), не глядя на
счет, бросил деньги, положил в карман сдачу и резко
поднялся.
Розен тоже встал, по привычке сложил не груди руки.
- Погодите же! Мы ни о чем ив договорились...
- Честь имею, мистер Розен, Я свое поручение выполнил, -
ступая мягко, как рысь, Роселли пошел к выходу.
- Погодите! - взмолился Розен. - Вы же говорили о
заключении врачей, погодите!
Роселли, не оборачиваясь; остановился; секунду стоял,
словно бы в раздумье, потом вернулся, постоял над Розеном,
который так и не поднялся со стула, сказал рубяще, властно:
- Я найду вас сегодня в десять вечера в "Савойе".
По-моему, вы останавливаетесь именно там?
- Да, но откуда вы знаете?!
- Мистер Розен, вы не мальчик, и я вышел их детского
возраста. Я чувствую, что вы продолжаете комбинировать, еще
не приняли окончательного решения... Напрасно... Взвесьте
все, что я вам сказал... Вы ищете выход; вы умный, но и я
не дурак... Смотрите, не заиграйтесь. Итак, "Савой" лобби,
десять вечера. Честь имею...
...Розен первым делом позвонил в Нью-Йорк Жаклин;
продиктовал свой телефон; сказал, что неважно себя
чувствует, спросил, как дети, не звонил ли кто их фирмы, все
ли спокойно, пожаловался на колотье в боку; на вопрос, как
дела - Жаклин была главным советчиком, умница, - ответил,
что все нормально.
Потом разделся, налил а громадную ванну горячей воды и
блаженно опустился в зелено-пенное озеро; отчего-то
испугался, что может захлебнуться, потому что ноги не
доставали до краев: высший шик - громадные ванны,
утопленные в мраморном полу, рассчитано на голиафов или на
то, чтобы с тобою рядом нежилась девица; расслабился, закрыл
глаза и только тогда подумал, что положение у него
чудовищное, появиться в Москве невозможно; если не выполнить
обещания, Степанов его просто-напросто не поймет. Нет,
сказал он себе, я должен найти выход; наверное, нужно
позвонить князю, это прямо-таки - необходимо; нельзя,
возразил он себе, они слушают все телефоны, эти итальянские
бандиты; а как же поступить? Позвонить в его офис, когда
князя нет? А что? Верно. Сказать секретарю, что Розен
здесь, времени в обрез, надо кое-что передать, самолет
уходит через три часа. А если секретарь его найдет? Или
сам князь приедет в аэропорт? Можно дать неверный телефон.
А потом сказать, что перепутал секретарь; нет, детство,
наивность, не годится. Надо было в Москве езде по телефону
спросить номер его счета и перевести деньги, этого никто не
узнает, никакие детективы, частные или государственные;
детектив детективом, а, банк есть банк...
...Телефон в номере прозвонил резко, требовательно; Розен
снова ощутил тошнотную пустоту в желудке, накинул халат,
прошлепал маленькими мокрыми ступнями по синему персидскому
ковру, снял трубку; кто-то прерывисто дышал, на его
испуганный вопрос "Кто, кто там?!" не ответили; он очень
тихо вытерся, словно бы в номере был еще кто-то невидимый,
и, достав из портфеля карты, быстро разбросал
"наполеоновскую косыночку", очень верил...
Потом позвонила Жаклин; к ней только что приходили;
плакала; умоляла вернуться; путанно говорила о
предчувствиях; "Поверь, родной, если ты будешь упрямиться,
нас ждет горе..."
Лондон ошеломил Степанова. Он бывал во всех столицах
Европы, подолгу жил в Париже, Берлине, Мадриде; однажды, лет
восемь назад, провел в столице Англии пять часов; плыл тогда
на теплоходе в Гавр; устроили экскурсию; "Посмотрите налево,
посмотрите направо"; завели в диккенсовскую Лавку
древностей; в одном из парков на низко стриженном газоне
стоял обнаженный парень с гривой спутанных волос, держал на
плече орла и делал странные гимнастические упражнения; птица
в такт махала громадными крыльями; Степанов тогда ощутил
запах гнезда, терпкий какой-то.
Пожалуй, более всего его поразили старые, стертые
лестницы и порту; именно в них он ощутил величие; оно Не
очень-то считается с внешними аксессуарами; важнее
количество судов, стоящих на рейде, чем внешний вид порта.
Проезжал по районам, где жил когда-то Джек Лондон;
вспомнил, как в молодости, еще репортером, мечтал пожить
здесь, написать Цикл новелл об американце, пытался сделать
это и В Испании - пройти по всем местам "Испанского
дневника" Кольцова, - тоже не успел. Как же много пролетает
мимо, Не успеваем... После того как улетел из Аргентины,
гонял в маленьком двухместном самолетике над пустыней Наска
в Перу, где кем-то и Когда-то были выложены таинственные
знаки для древних астронавтов: разговорился с молодым
пилотом; тот учился в Буэнос-Айресе; "У нас механиком был
старик, он готовил к полету машины французского писателя со
сложным именем". - "Сент-Экзюпери? - спросил Степанов. -
Вы его имеете в виду?" - "Кажется, да, - ответил парень, -
что-то похожее, старик очень интересно рассказывал, как
тогда летали через океан на маленьких двухмоторных
самолетиках и француз этот не боялся поднимать машину ни в
грозу, ни в ураган". Степанову стало мучительно стыдно:
прожил два месяца в стране, а про Сент-Экзюпери забыл;
"Суета, суета, суета, неоплаченные счета". Подумал, откуда
эти слова, и вспомнил Москву шестьдесят четвертого, премьеру
"Трех апельсинов" в Театре юного зрителя, банкет, который
устроил потом в "Арагви" Михаил Аркадьевич Светлов; тогда
еще был жив Мирингоф, он привел Степанова в театр и заставил
написать пьесу, и Варпаховский еще был жив, и Гриценко, и
Алейников, только не надо сейчас о них, сказал себе
Степанов, очень пусто станет тогда жить, надо жить живыми;
Бэмби надо жить, Лысом; но ведь эти слова написал Светлов, а
его нет; Степанов прочитал ему свои стихи, каждый прозаик
балуется стихами, а Светлов - с его острым лунным профилем -
взял салфетку и написал на ней: "Сколько раз я в гробу
пролежал, столько раз я друзьям задолжал, суета, суета,
суета, неоплаченные счета". Протянув салфетку Степанову, он
сказал тогда: "Мальчик мой, не занимайтесь чужим делом,
лучше поедем ко мне и, если хотите, поговорим о поэзии, хотя
говорить о ней кощунственно".
Нет, ничего Степанов тогда не понял в Лондоне; надо
поездить по этому громадному и такому разному городу, надо
подивиться его паркам и озерам, надо понять всю значимость
различия между районами Челси и Кенсингтона, Вестминстера,
Белхема и Блекхиса; надо проехать по Тауэр-бридж через Темзу
и ощутить тайну Сити, его Кажущуюся запутанность, а на
самом-то деле жесткую островную логику...
- Слушайте, - спросил Степанов приехавшего в аэропорт
Суржикова из торгпредства, - а все-таки отчего здесь
правостороннее движение? Или лево? Путаюсь в этом
лево-право, но почему наоборот? Не как всюду в Европе?
- От рыцарства, - ответил Суржиков. - Со времен
средневековья рыцарь всегда был справа, так уж повелось,
традиция.
- Ах ты, черт возьми, как интересно!
Он вспомнил Сингапур, странную и грустную Джой, которая
была с ним все время, пока он работал там в начале
семидесятых. Сингапур еще жил по законам бывшей империи,
десятилетия потребны Для государственных Перемен, многие
десятилетия, азбука политики, ничего не попишешь... А где
сейчас Джой? Мы были одногодки, и это очень страшно, если я
ее встречу; когда женщине пятьдесят три, а ты был с нею
пятнадцать лет назад, это как поминки по безвозвратно
ушедшей поре, упаси бог.
- Что с программой, Дмитрий Юрьевич? - спросил Суржиков.
- Завтра в десять утра встреча с сэром Годфри, он ведет ваше
шоу.
- Нет, Коля. Как говорил Бабель, об завтра не может быть
и речи. Завтра весь день я буду в "Сотби", на Нью-Бонд
стрит. Встретиться можно или поздно вечером, или же с утра
послезавтра.
- Хорошо, я внесу коррективу... Сейчас в отель?
- Да. Где мне забронировали номер?
- В "Савойе".
- Но ведь это очень дорого. Зачем?!
- Поскольку встречу ведет фирма сэра Годфри, он и
бронировал для вас номера. Тут вопрос престижа, нельзя жить
во второразрядном, он имеет дело только с серьезными людьми.
- От "Клариджа" далеко?
- Не очень.
Степанов посмотрел на часы: семь; есть время принять
душ, очень устал; визу получил только накануне, страшная
нервотрепка; билет в кармане, все дела отложены, настроен на
поездку, а визы нет; со своими-то можно драться, пойти на
верх, а здесь полнейшая безнадега: "Лондон еще не дал
указаний, ждем". И все тут. Вот и жди, ощущая свое
полнейшее бессилие; демократическое общество, правила игры;
тебя обсматривают со всех сторон, изучают, анализируют;
словно, ей-богу, муравей какой.
В номере работал кондиционер, хотя на улице не было
жарко; на столике рядом с телевизором стояли фрукты, орешки;
визитная карточка: "Желаем всего самого лучшего в нашем
отеле, управляющий - Хэмфри Пьюдж". Спасибо, мистер Пьюдж,
ви
...Закладка в соц.сетях
