Жанр: Детектив
Аукцион
...к скандалу. Да и
не только его одного, мне кажется. Замышляют свою операцию
как некую мелодраму, заламывание рук, сведение денежных
счетов... Посмотрим. Я не очень-то убежден, что у них
получится. Итак, господин доктор Золле... Занятно, немцы
умудряются умещать в одно значение два титула - "господин
профессор доктор Золле". Этот человек ясен мне совершенно.
Когда ответ на мучающий его вопрос ищет математик или физик
и находит его, он - в зависимости от уровня одаренности -
успокаивается на определенное время, потом в его мозгу
возникает новый вопрос, но он уже успел отдохнуть: Эйнштейн
музицировал, Жолио-Кюри играл в шахматы, а интересовавший
нас русский академик Тамм занимался альпинизмом.
Коллекционер, пытающийся найти все, что было уничтожено,
похищено, увезено в дня страшной войны, сталкивается с таким
количеством загадок, с таким обилием материалов, что одному
ему с этим никак не справиться...
Либо он должен иметь аппарат помощников, развернуть это
дело в предприятие, либо он кончит трагедией, захлебнется в
документах, сойдет с ума. Это подобно Алхимии - еще один
опыт, и золото наконец будет получено. Господин профессор
доктор Золле человек безупречной репутации... Но он глубоко
несчастен... Из такого конгломерата разностей - аристократ,
красный литератор и одержимый исследователь - не построишь
сеть, это фантазии молодых людей из-за океана, сэр.
- Я вполне удовлетворен вашим объяснением, полковник,
благодарю вас. Что же, по- вашему, мы ответим младшим
братьям?
- Мы ответим им, что нам доставило большое удовольствие
ознакомиться с материалами, которые они нам любезно
предоставили. Однако мы не считаем их до конца
аргументированными. Если бы они внесли свое предложение по
поводу того, как можно войти в дела князя, каким образом
подвести нужных людей к Золле, чтобы его информация, прежде
чем уйти к красным, прошла нашу обработку, если бы
сформулировали возможность нейтрализации мистера Степанова,
придумали бы, как можно поссорить его с властями - чем
меньше писателей вместе с Советами, тем нам выгоднее, -
тогда мы готовы сотрудничать, соотнося наши действия с
курсом кабинета ее величества.
- Я был бы весьма признателен вам, полковник, если бы вы
нашли время составить телеграмму именно в том смысле, какой
только что был столь блистательно вами сформулирован... А я
попрошу консульскую службу дать визу мистеру Степанову,
поскольку, как я понял, вы готовы взять на себя
ответственность. Еще чаю?
8
Ростопчин попросил шофера вывести из подземного гаража
спортивный "мерседес"; двигатель - восьмерка; хоть полиция
ограничивает скорости до ста тридцати километров даже на
трассах, придется жать двести; возможен штраф, обидно,
конечно, убыток; зато сэкономлено время; до Лозанны надо
проехать за четыре часа; там Лифарь; разговор будет трудным;
нужно успеть вернуться обратно этой же ночью, завтра
встреча, которую нельзя отменить, а там и Лондон...
Он сел за руль, выехал на пустую трассу, нажал; включил
радио, нашел итальянцев, время серенад, пусть себе, только
бы не последние известия, нет сил слушать, путают друг
друга, как мальчишки. Только те играли в
"казаков-разбойников", а сейчас предстоит сыграть в
"ракеты-убежища", победителей нет, шарик в куски,
разлетимся, как пыль; жаль.
К счастью, полиции не было; промахнул четыреста
километров за три часа, в Лозанне, правда, скорость пришлось
сбросить, дорога узенькая, ввинчивается в горы; отель в
Гийоме самый престижный, Лифарь есть Лифарь, вся жизнь в
отелях, никогда не имел дома; но разве дашь ему восемьдесят?
Поджар, быстр, скептичен.
- Ну, полноте, князь, вам все прекрасно известно; да,
видимо, стану решать судьбу пушкинских писем, пора
подоспела... Как достались они мне шально, так и уйдут...
- А как они вам достались? Газеты писали, что их
приобрел Дягилев.
Лифарь рассмеялся хорошо поставленным актерским смехом и
заговорил (в чем-то неуловимо похоже на Федора Федоровича,
те же акценты, раскатистое "р"), увлекаясь своим же
рассказом:
- Меня Дягилев тогда с собою взял в Лондон... К великому
князю... Его дочка породнилась с британским двором, жила в
замке, а отца поселила в скворешнике, на третьем этаже,
раньше там слуги жили... Поселила неспроста - пил старик...
Вот он-то нас к себе и зазвал, палец к губам приложил,
шепнув: "На красненькое не хватает... Уступлю реликвию,
письма Пушкина, а вы мне деньги тайком от дочки передайте,
упаси бог, узнает-отымет!" Шутник был. В молодые годы дробь
на сцену кидал, когда Кшесинская танцевала, ревновал к
государю, что правда, то правда... Назавтра мы получили
письма, положили реликвию в банк, понеслись в Монте-Карло -
там была наша балетная труппа. А вскоре Дягилев умер.
Министр просвещения Франции потом предложил мне выкупить
письма, чтоб деньги заработать, я танцевал, как
приговоренный. Затем война. В день, когда Париж был
объявлен открытым городом, меня вызвали в префектуру;
заседают человек двенадцать, все в полнейшей прострации, а
по городу уже конные немцы ездят, молоко раздают детишкам -
в Париже все было не так, как в России... Принимают меня.
"У нас к вам большое уважение, поэтому и обращаемся к вам".
- "К вашим услугам". - "Если сегодня Опера не будет
возглавлена кем-либо из наших, немцы конфискуют ее.
Дирекция бежала, в городе никого нет. Даем вам карт-бланш
на все ваши действия. Деньги, фонды - все в ваших руках".
Что ж, я принял эту миссию, большая честь. Никто тогда не
знал, на сколько дней или недель взят Париж; я должен был
решиться. Иду туда, где помещалась Опера, мне вручают
банковские счета и ключи, возвращаюсь к себе и сразу же
делаюсь вахтером, танцовщиком, директором, пожарным,
машинистом сцены... Включил свет, подошел к окну, открыл
шторы, подумал, не дурной ли сон на улицах; в кафе сидят
люди, электростанция работает, радиопрограммы
продолжаются... Я правил в Опера четыре года... И если де
Голль вернул французам Родину, то я создал им балет! Шварц,
Амьель, Клод Бесси - это все мой ученицы, чьи же еще?! На
второй день стали приходить машинисты сцены, пожарники,
оркестранты. "Можно аванс?" - "Конечно. Сколько?" - "Да
хорошо б тысячи три". - "Десять хочешь?" - "Конечно!" -
"Бери и подписывай!" - "А что делать?" - "Ничего! Приходить
на службу и делать вид, что работаешь!" Уже и на Эйфелевой
башне свастика, и на Кэ д'Орсе... И вдруг в Опера раздается
телефонный звонок... Это было так странно-телефонный звонок
в Опера, в моем кабинете. Звонил комендант Парижа фон Гроте
из отеля "Ритц", где был штаб оккупантов. Вызывают туда...
Вызывают - это если полицейские приезжают на открытой
машине, если в закрытой - значит, арестовывают. Смешно, в
"Ритце" раньше самые богатые люди Америки останавливались...
Вхожу в апартаман, поднимается генерал с моноклем и говорит
на чистейшем русском: "Сергей Михайлович, как мы рады вас
здесь встретить!" Каков подлец, а?!
...Ростопчин знал, что этих стариков нельзя торопить,
пусть выскажет то, что на сердце; свидетельства очевидцев
помогут потом отделить правду от лжи; к главному надо
подходить постепенно, в самом конце, после того, как
размякнет...
"Когда я стану таким же? - подумал он. - Лет через
пять. Мне тоже есть что вспомнить о первых днях немецкой
оккупации Парижа, только я был в подполье, а он в Опера".
- Я опешил, - продолжал между тем Лифарь. - Такой
прекрасный язык, такой ленинградский, то есть
петербургский... "Вы русский?" -"Нет, немец, но служил в
лейб-гвардии его императорского величества! Я знаю все ваши
балеты, обожаю французскую культуру, купил виллу под
Парижем!" Ушам не верю! "Мы пришлем вам в театр из рейха
молодого ляйтера, он возьмет на себя бремя хозяйственных
забот, чтобы вы целиком отдались искусству!" - "Так, значит,
все-таки вы берете театр? Кто же, вы идя я?" - "Нет, нет,
вы! Не хотите ляйтера, не дадим. Обращайтесь по всем
вопросам, к вашим услугам!" Я поклонился в к двери, а он
меня останавливает: "Сергей Михайлович, у вас будет
секретная миссия.. и вы должны ее принять!" - "В чем же она
заключается?" - "Вы должны сегодня остаться ночевать в
Опера". - "Почему?" - "Потому что сегодня в Компьене
подписывают мир. А после этого Хитлер пожелал быть в
Опера". И при слове "Хитлер" вскидывает руку. "Отвечаете
за все вы, вопрос жизни и смерти". Я бегом к министру
народного просвещения, тот выслушал. "Все на вашей
ответственности, вы приняли полномочия, только, молю, никому
ни слова!" "Но я решил дезертировать - первый раз в жизни...
Зашел в Опера, дал пожарнику на красненькое. "Оставляю тебя
на ночь". Хочу, кстати, обо всем этом написать в моих
"Мемуар д'Икар" (15)... С первым метро лечу в Опера, а мой
пожарник рассказывает рабочим сцены, как ночью в зал
ворвались немцы, много немцев, среди них был один с усиками,
очень хорошо знал про Опера, рассказывал остальным бошам,
где и что, словно экскурсовод. "Я решил, что это немецкий
певец, - продолжает мой пожарник. - Когда он спросил, где
президентская ложа, я ответил, а черт ее знает, их столько у
нас, этих самых президентов. Певец с усиками рассмеялся и
похлопал меня по плечу, а я его. Когда все они уходили,
певец велел дать мне денег за экскурсию, но я отказался. От
бошей не берем". Рабочие стали его бранить - деньги не
пахнут, - а я спросил, как звали того певца. "Рулер или
фулер". - "А он был в военной форме?" - "Да". - "С
маленькими усиками?" - "С усиками. Как у Шарля Чаплина". -
"Так это ты Хитлера по плечу хлопал!" Пожарник - бах, и в
обморок! Увезли беднягу в больницу, и он там умер от
шока... Представляете?! Не от нули, но от одного имени
Хитлера! Да... Я бегу в телефон, звоню в префектуру:
алло, знаете новость, в Опера был Хитлер! Звоню всем
друзьям и знакомым: "Хитлер в Париже!" Я ж таким образом
хотел сообщить в Лондон, что он здесь, пусть действуют! А
через три дня французское радио передает из Лондона: "Серж
Лифарь принял в Опера Хитлера! За это он приговаривается к
смерти!" У меня волос дыбом! Но и немцы это радио слушали,
и они были убеждены, что я принимал Хитлера, и поэтому не я
им кланялся, а они мне. Когда пришли союзники, во всех
газетах статьи: "Лифарь с немецкими миллиардами удрал в
Аргентину!" Я к генералу Леклерку; тот: "Держись, мы тебя
не дадим в обиду!" А в театре суд: "Он друг Хитлера - к
расстрелу! Он танцевал для немцев!" А судья: "Вы уверены,
что он танцевал для немцев?" - "Конечно". - "Наверно, вы
пользуетесь слухами... Сами-то что делали в то время?" -
"Как что? Ставил Лифарю декорации!" - "Погодите, но
получается, что вы тоже работали на Хитлера, если ставили
Лифарю декорации?" Я вернулся в театр только через два
года... А спустя тридцать девять лет Миттеран наградил меня
Почетным легионом...
- Вы рассказали новеллу, - заметил Ростопчин. - Сценарий
фильма.
- Мое умение рассказывать сюжетно первым отметил Шаляпин,
- улыбнулся Лифарь. - На моей пушкинской выставке он
предложил: "Сережа, давай откроем драматическую студию,
а?!" Но ведь он был великий артист, и, как все великие,
хотел, чтобы лишь его постоянно славили... Он ведь отчего
заболел? Знаете?
- Нет.
- Ну, как же... Поехал в Китай, в Харбин... А там его
русская эмиграция в штыки встретила: "Продает белую идею, с
красными встречается". Свист в зале, крики. Он это так
переживал, что заболел раком крови... Я его на вокзале
встречал. Уехал - могучий, громадный, сильный, а вернулся -
словно жердь. Привез его домой - он ведь квартиру себе
купил, целый этаж, - у него тут и студия была, окнами во
двор выходила, он мне в былые-то времена там по памяти
"Моцарта и Сальери" читал... Кстати, как раз там я его и
попросил бесплатно выступить для моей пушкинской выставки.
"Ишь, чего хочешь! Только птички бесплатно поют!
Ха-ха-ха!" - "Но у меня денег нет, чтоб вам уплатить!" -
"Заработай!" - "Как?" - "Играй со мною Моцарта. А я
Сальери!" - "Но я же не драматический актер!" - "Научу! Эй!
- Тут к нему мальчишка-слуга со всех ног. - А ну, графинчик
нам!" Вот мы водочку клюк- клюк, пошло хорошо. И он начал
читать "Моцарта и Сальери" на два голоса. А как кончил, я
весь холодный, и волосы дыбом торчат... Да... За два года
до его смерти это было. А в тот день прихожу навестить...
Как обычно, семья чай пьет, дочки сытые такие, веселые, а
возле его постели два доктора Федор Иванович рвет на себе
сорочку и хрипит: "Эх, не звучит, не звучит, не
зву-у-учит". Потянулся на подушках и замер. Доктор пощупал
пульс, говорит, скончался... Я об этом в "Фигаро"
напечатал. А хоронить? На что? Ведь еще тело не остыло,
как начали делить имущество... А Борис с Федором, главные
Шаляпины, в Америке... Вот и пошли мои денежки на
похороны... Отправился к директору Опера, к министру - надо
ж устроить проезд катафалка по городу, следует организовать
государственные похороны. "Нет, он не наш, он русский, мы
только Саре Бернар делали такое". Обращаюсь к префекту
полиции месье Маршану... Почему меня к нему занесло?
Наверное, оттого, что Шаляпин был жалован командором ордена
Почетного легиона... "Как, командору не дают права проехать
в последний раз по Парижу?! Городом управляю я! Ко мне
всех!" Ну, и поехали мы по бульварам, а я уж там хор нашего
Афонского заказал... Процессия остановилась, и грянуло
русское пение... Больше такого никогда не было... И
памятник Федору Ивановичу я помог поставить... Двадцать лет
спустя... Ничего я за это не хочу, счастлив, что мог
сделать...
- Как было бы прекрасно, сохрани вы письма Пушкина...
Это был бы еще один ваш подвиг, Сергей Михайлович...
Лифарь вздохнул и закрыл глаза.
- Знал, что вы этим кончите... Я не стану их продавать
на нонешнем аукционе, обещаю... Но и бесплатно не верну...
Федор Иванович учил: "Только птичка бесплатно поет". А я
добавлю: "И комарик танцует".
...На берегу темного Женевского озера после трудного
трехчасового разговора с Лифарем Ростопчин остановил машину,
спустился к берегу и долго сидел, не мог ехать дальше,
прижало сердце...
Степанов посмотрел на часы; боже ты мой, опаздываю к
Савину, Александру Ивановичу; Розен ждет в холле; вот он,
симптом подкрадывания старости - неумение контролировать
время, раньше оно тикало во мне, я мог не смотреть на
стрелки, угадывал с точностью до пяти минут, даже если
просыпался ночью.
Он бросился к телефону; пролистал книжку; номера
"Космоса", где остановился Розен, не было; похолодел оттого,
что надо вертеть "09"; девицы с норовом, кидают трубку, не
выслушав.
...Савин принял их в громадном кабинете, отделанном
деревянными панелями; пригласил двух заместителей; выслушал
Степанова, который объяснил, что визит его обусловлен двумя
исходными позициями: во-первых, мистер Розен занимается
продажей наших станков на Западе, и хорошо этим занимается,
бизнес его растет, вполне престижен, и, во-вторых, поскольку
мистер Розен хочет войти в дело по возвращению русских
ценностей, он, Степанов, не мог не привести его к своему
другу, союзному министру; вполне возможно, у бизнесмена
(Красная Армия спасла его от гибели, во время войны жил в
Союзе, благодарен нам за жизнь) есть какие- то вопросы,
которые целесообразно решить сразу же на самом высоком
уровне...
Розен побледнел еще больше - уровень был для него
неожиданным; сцепил свои маленькие пальчики на груди,
грустно улыбнулся.
- Спасибо...
- Спасибо потом будете говорить, - заметил Савин, войну
кончил лейтенантом, за три дня до Победы получил приказ
удержать вокзал; отступали эсэсовцы, шли напролом на Запад;
ему тогда было двадцать, очень хотелось жить, всем было
ясно, вот-вот наступит мир; из сорока человек, которые
держали оборону, остались в живых семь; он потом год валялся
по госпиталям; Звезда Героя нашла его в Крыму, в Мисхоре;
окончил университет, поступил в заочную аспирантуру и уехал
в Воркуту мастером; за семь лет вырос до главного инженера
комбината; защитил докторскую, назначили начальником
строительства нового завода; сдал в срок; перевели в Москву
заместителем министра; три года работал в Госплане; оттуда -
в этот кабинет.
- Да, но визит к вам - инициатива мистера Степанова, -
осторожно заметил Розен. - Я благодарен внешнеторговому
объединению, у меня прекрасные отношения со всеми
работниками ваших фирм; компетентные, доброжелательные
специалисты...
- Значит, ко мне и моим коллегам у вас просьб или
пожеланий нет? - уточнил Савин. - Что ж тогда Дмитрий
Юрьевич панику наводил? Ладно, чаю попьем, так или иначе
время для вашего визита я освободил, бюрократы, все по
минутам норовим расписать...
- Конечно, какие-то проблемы есть, - испуганно посмотрев
на Степанова, сказал между тем Розен, терзая свои маленькие
руки, - но они так незначительны, что я даже не знаю, можно
ли вас ими тревожить...
- Если пришли, тревожьте, - сказал, улыбнувшись, Савин.
- Да, но это никак не должно бросить тень на работников
вашего объединения, господин министр, речь идет всего лишь о
сроках платежей.
- Вы хотите иметь резерв во времени, чтобы получать в
банке процентные отчисления со всей суммы?
- Нет, нет, процентные отчисления меня не волнуют, только
резерв во времени!
- Странно, - сказал Савин, обернувшись к Степанову. -
Первый бизнесмен, которого не интересует прибыль! Даже нас
вопросы прибыли заботят куда уж как... Степанов повернулся
к Розену.
- Иосиф Львович, я предпочитаю - да и министр тоже,
полную откровенность. Конечно, вас интересует прибыль, и
резерв времени вам нужен, необходим прямо- таки, так что
называйте кошку кошкой...
- Да, но господин министр может подумать, что я жалуюсь!
А те господа, с которыми я имею дело, вправе на меня
обидеться, - Розен был явно испуган происходящим; проблема
уровней, снова подумал Степанов; как всегда, я принимаю
желаемое за действительное, малышка привык работать ползуче,
эдакий вкрадчивый коробейник; да и, наверное, не понимает,
почему литератор дружит с министром, это не по правилам, у
них такого нет, все живут по своим сотам, как пчелы.
- Александр Иванович понимает, что вы не жалуетесь,
поэтому формулируйте свои пожелания, главные вопросы можно
обговорить прямо сейчас, детали решите в объединении...
- Да, но я просто хотел сказать, что мне очень приятно...
- Розен совсем смешался. - Такое внимание... Бели бы еще
можно было как-то помочь со сроками платежей... Станки идут
очень хорошо, их поставляют в сроки, но, когда я получу
резерв во времени и в результате этого лишний процент, можно
будет построить хорошие складские помещения, появится
маневренность в торговых операциях...
Савий сразу же спросил:
- Вы купите землю под склады? Или намерены арендовать?
- Конечно, купим, - ответил Розен, - на аренде я пущу по
миру своих детей, никаких гарантий.
- Разумно. - Обернувшись к одному из заместителей, Савин
попросил: - Евгений Васильевич, свяжитесь с нашими
банкирами, надо, чтобы они проработали этот вопрос с
господином Розеном... Как, кстати, ваш советский
содиректор? Понимает толк в деле?
- Замечательный работник, - ответил Розен. - Им можно
гордиться, такой он компетентный...
- Еще что? - спросил Савин. - У вас только один вопрос?
Больше ничего?
- Ну, я, конечно, хотел бы, если вы не возражаете,
затронуть вопрос о цене на станки...
Савин рассмеялся.
- С этого бы и начинали, мил человек... Я все ждал,
когда вы к главному подойдете, боялся, не успеете, у меня
через десять минут совещание... Если гарантируете рынки,
цену мы поднимать не станем, хотя вы наверняка знаете, что
японцы и французы пересмотрели ставки на аналогичные машины.
Зависят от вас: дадите хорошую конъюнктуру, поддержим,
обещаю. Что будет через год, отвечать не могу, бог даст
день, бог даст пищу...
- Да, но и год был бы для нас крайне важен, господин
министр! Если этот вопрос можно считать решенным, я очень
вам благодарен, советские стайки еще скажут свое слово на
континенте, это ж такая пропаганда...
- Бизнес это, а не пропаганда, - ответил Савин. -
Пропаганда - если б мы бесплатно давали, за здорово живешь,
а мы теперь взрослые, находимся в стадии наработки
самоуважения, так-то вот...
Подали чай с печеньем и шоколадом; поговорили о том деле,
которым занимался Ростопчин; хорошо бы, заметил Степанов,
организовать экспозицию картин и книг, которые князь вернул
на Родину; можно сделать буклет для всего мира; Савин
улыбнулся; "Сначала выбей в Госплане фонд бумаги и
договорись о хорошей типографии"; "Это интересное дело, -
согласился Розен, - купят во всем мире, потому что красиво,
да и сенсация"; прощаясь, Розен сбивчиво благодарил,
натыкался на стулья и не знал, куда деть свои маленькие
руки; министр подарил ему и Степанову по маленькому, очень
красивому макетику станка, сделанному как миниатюрная
настольная лампа. Розен сказал, что такую замечательную
вещь можно запустить в конвейер как сувенир даст немедленную
прибыль; валяйте, засмеялся Савин, можем уступить лицензию.
Когда Розен ушел к заместителю министра, ведавшему
связями с банками, Савин, пригласив Степанова задержаться,
спросил про дочек, посетовал на то, что после инфаркта врачи
до сих пор запрещают ему заниматься теннисом,
поинтересовался, когда выходит книга их общего друга,
доктора биологии Юрия Холодова, что нового у профессора
Пахомова, какой талантливый стоматолог, приезжал ли Хажисмел
Саншоков, лесник из Кабарды, и, только провожая Степанова к
двери, поинтересовался:
- Ты в этом человеке уверен?
- В каком смысле? - не понял Степанов.
- Какой-то он хлипкий... Не подведет тебя?
- В чем?
- Как в чем?! Ты ведь не только мне рассказал, как этот
Панамский американец хочет отблагодарить нас за свою
спасенную жизнь, как восторгается деятельностью
Ростопчина... Ты, кстати, не думаешь, что князя могут
ударить?
- Не думаю. Он независим. Да и за что его ударять?
- Черт его знает... Я много раз наблюдал переговоры,
знаешь ли... Накануне подписания больших контрактов... Ты
себе представить не можешь, как каши партнеры бьются за
каждый цент, за полцента... На этом, кстати, и стоят... А
он такие ценности нам отправляет... И не кто-нибудь, а
аристократ, в классовой солидарности не упрекнешь...
- Упаси бог, если стукнут. Ты не представляешь себе,
какой это славный человек.
- Почему? - Савин пожал плечами. - Представляю... А
этот твой протеже - слабенький, безмускульный.
- Не я ж его приглашал в это дело, сам меня нашел.
- Понимаю... Это я так, на всякий случай... В Лондоне
помощь не потребна? Там мы ведь тоже торгуем станками, идут
довольно неплохо, хотя кое-кто пытается помешать; словом,
для кого - бизнес, для кого - политика...
VI
"Милая Нюта! (16)
...Закончил наконец морозовские панно и принялся за
"Богатыря". Пользуюсь светом и потому все праздники и
сейчас днем никуда не выхожу. Администрация нашей выставки
в лице Дягилева упрямится и почти отказывает мне выставить
эту вещь, хотя она гораздо законченное и сильнее
прошлогодней, которую они у меня чуть не с руками
оторвали... Хочу рискнуть с ней на академическую выставку,
если примут. Ведь я аттестован дэкадэнтом. Но это
недоразумение, и теперешняя моя вещь, мне кажется,
достаточно это опровергает. Как видишь, я себя утешаю,
потому что мне, по крайней мере, не мешают в моей
мастерской. Наде грустнее: ее право на артистический труд
в руках Мамонтова, у которого в труппе... полный разгул
фаворитизму... Ей мало приходится петь; опускаются руки на
домашнюю работу; стерегут скука и сомнение в своих силах.
Правда, отдохнули мы немного, имея возможность принимать и
попраздновать добрейшего Римского-Корсакова... Он кончил
новую оперу на сюжет "Царская невеста" из драмы Мея. Роль
Царской невесты Марфы написана им специально для Нади. Она
пойдет в будущем сезоне у Мамонтова, а покуда такой знак
уважения к таланту и заслугам Нади от автора заставляет
завистливую дирекцию относиться к ней еще суровее и
небрежнее...
Твой Миша".
Часть третья
Фол никогда не слыхал имени Герхарда Шульца; они никогда
не встречались; жили на американском континенте, но в разных
частях его - один на юге, в Парапвае, другой на севере, в
Вашингтоне; Шульц был дедом уже; семья его насчитывала сорок
семь человек, счастливый муж и отец; Фол поселился отдельно
от семьи, горестно одиноко, отдаваясь целиком работе,
которая - после того, как он расстался с Дороти - стала его
страстью; Шульц жил в роскошной гасиенде на берегу вечно
теплой, хоть и буро-красной, грязной на вид Параны; фол
снимал номер в отеле; две комнаты, окна выходили во двор,
колодец; а еще говорят, что в Вашингтон приезжают смотреть,
как цветут вишни; разве что восторженные туристы, их возят
из Нью-Йорка, очень престижно - за один день побывать в
обеих столицах.
Фол не знал; что Шульц - не подлинная фамилия дона
Эрхардо; изменил седьмого мая сорок пятого года; раньше был
Вульцем, штурмбаннфюрером СС; приглашен к сотрудничеству
американской секретной службой осенью сорок девятого в
Рио-де- Жанейро; вербовка прошла гладко, за пять минут;
"Признаете, что на этом фото вы изображены в форме СС?" -
"Признаю". - "Готовы к разговору с нами?" - "Давно готов".
- "Это несерьезно, мистер Вульц. Настоящая беседа начнется
только в том случае, если вы напишете нам имена мерзавцев из
вашей нынешней сети на юте континента". - "Я бы не стал
называть тех, кто оказался в изгнании после победы
большевиков". - "После нашей общей победы, мистер Вульц:
американцев, англичан и русских. Мы сообща разгромили
тиранию Гитлера, и вам не следует вязаться в наши дела с
русскими, уговорились? Что же касается изгнанников, то это
уж нам позвольте судить, являются ля ваши друзья
изгнанниками или же организованы в хорошо законспирированную
бандитскую сеть, о'кей?"
фол и не предполагал, что шифрограмма, отравленная из
филиала его страховой фирмы в Лондоне, вызовет такой
странный, сложный и непросчитываемый процесс: совещание
Совета директоров фирмы-встречи с нужными людьми - выход на
ЦРУ - и затем уже, когда дело пошло в работу, на
соответствующие подразделения, которым поручено найти
подходы к "
...Закладка в соц.сетях
