Жанр: Детектив
Аукцион
...риканской литературной
энциклопедии, что вы писали книги о политиках шпионах и
сыщиках. Это правда?
- Абсолютная.
- Вы это делали по заданию?
- Писатель подобен собаке. И тот и другая не любят
ошейника.
- Вас направили сюда рассказать в нашем сегодняшнем шоу о
культурных программах в Советском Союзе. Как совместить эти
темы в творчестве: политика, шпионаж, культура?
- У вас опубликованы документы про то, что американский
разведчик Даллес поставил перед нацистским шпионом Вольфом
главное условие для начала сепаратных переговоров в
Швейцарии - возвращение картин из музеев Италии. Темы, как
видите, увязаны: политика, шпионаж, война, культура.
- Не кажется ли вам, что увлечение военной темой в
литературе ведет к милитаризации общества?
- Литература, которая прославляет войну, не может
считаться литературой. Подобного рода продукция
действительно подталкивает общество к милитаризации. Однако
наша литература о войне воспитывает ненависть к ней,
показывает ее ужас. Тот, который, к счастью, вам
неизвестен.
- Не скажите. Мы пережили ужас нацистских бомбардировок.
- Но не пережили оккупации, массовых расстрелов и
душегубок.
- Простите? - Годфри подался к Степанову. - Не понял.
- Душегубки - это машины, в которых людей убивали
отработанным газом. Испытания проводил эсэсовец Рауф,
ставший помощником Пиночета через два часа после фашистского
путча в Сантьяго.
- Вы хорошо помните войну?
- Не так, как солдаты, но помню.
- Когда вы впервые заинтересовались проблемой войны и
культуры?
- Вообще-то в сорок втором. Я был тогда еще совсем
мальчишкой.
- Почему именно тогда?
- Потому что в сорок втором мы выбросили гитлеровцев из
Ясной Поляны... Это музей Льва Толстого. Под Тулой. В
комнате Толстого нацисты держали лошадей.
- Вы не допускаете мысли, что здесь больше пропаганды,
чем факта?
- Не допускаю.
- Потому, что вы, безусловно, верите советским средствам
массовой информации?
- Потому, что я был в Ясной Поляне в сорок пятом.
Осенью. И еще потому, что летом сорок пятого видел Дрезден,
руины разрушенной галереи.
- Как вы попали в Германию в сорок пятом?
- С солдатами.
- Воевали?
- Нет. Я убежал на фронт, искал отца.
- Ваш отец жив?
- Нет.
- Погиб на фронте?
- Нет. Он умер после войны.
- В каком он был звании?
- Полковник Красной Армии.
- А мать?
- Она учитель истории. Жива, здорова, старенькая.
- Дим, простите мой вопрос, он может показаться вам
странным, но я все же хочу его задать. Кого вы больше
любите: отца или мать?
Чертово шоу, подумал Степанов, хоть бы курить позволили,
тоже мне, демократия. У нас запретов много, но и у них
хватает; дорого б я сейчас дал за одну затяжку; ну, как мне
ответить ему?! Правильно он предлагал репетировать, зря я
отказался; нельзя ответить, что, мол, люблю одинаково обоих,
так дети отвечают: "И папу, и маму". Как объяснить им мою
вину перед отцом, перед его последней любовью? Не его грех,
а их с мамой была беда, что они такие разные. Сначала
влюбляются, про разность характеров начинают думать потом,
когда праздник кончился и начались будни. А я не смог
простить его последнюю любовь, не смог понять, какая она
высокая была и честная; два старых уже человека нашли Друг
друга. Старых, спросил он себя. Ему тогда было пятьдесят
три, столько, сколько тебе сейчас. Отец позволил подумать о
себе самом только после того, как я кончил институт, женился
и отошел от него; до этого он - даже когда жил в холодной
комнатушке с дровяным отоплением у бабы Маши - всегда
поначалу думал обо мне, а уже потом о себе... Сыновняя
ревность? Нет. Эгоизм, скорее. Хотя ревность и эгоизм -
две стороны одной медали. Но ты ведь не можешь забыть
обиду, которую пережил во время отцовского шестидесятилетия,
когда не ты был подле него, а его жена, а ведь вас с ним
связывало - в трудные годы - такое горе, которое сейчас
невозможно и представить себе; и ты был честен по отношению
к старику, бился за него из последних сил, не задумываясь
над тем, что тебя ждет за это, а он сидел рядом с чужой
женщиной на своем юбилее и не позвал тебя быть рядом...
Своя мама всегда кажется самой красивой и умной, даже если
она и повинна в том, что жизнь в семье не сложилась, таково
уж человеческое естество. Нет, возразил он себе, дело тут в
отношениях, которые сложились между отцом и детьми. Я
дружил с отцом, как же я гордился дружбой с ним! Он сам
стер грань в наших отношениях, грань, которую вообще-то
нельзя преступать; чревато. И я был таким же с Бэмби и
Лысом, я был их собственностью, я принадлежал только им и
никому больше, так должно быть всегда, до самого конца.
Должно ли?
- Знаете, Боб, вы мне задали вопрос, на который я побоюсь
ответить.
- Почему?
- А вы кого больше любите?
Годфри откинулся на спинку низкого кресла.
- Здесь вопросы задаю я.
- Настаивать на ответе не демократично?
- Можно, но не принято. Хотя вы ответили, не обязательно
же ставить жирную точку... Вопросительный знак или
многоточие - тоже ответ, только более широко толкуемый. Но
я все же, видимо, больше люблю мать. Сыновья больше любят
матерей, дочки - отцов, так мне кажется...
Одна из девушек передала Годфри красивый деревянный
ящичек с вопросами.
- О, - сказал он, пересчитав девятнадцать листков, - уже
немало.
Годфри стремительно просмотрел листочки, успевая при этом
говорить о том, что вопросы могут быть любыми, ответы
мистера Степанова вправе быть спорными, но они должны быть
искренними; зачитал первый:
- Миссис Эзли интересуется, какие культурные центры
России наиболее интересны сегодня. Пожалуйста, Дим.
Степанов спросил:
- Как отвечать? Однозначно? Или настало время термидора
и теперь я узурпирую сцену?
По реакции зала он почувствовал, что напряжение не такое
уже гнетущее, предвзятое, как вначале.
10
Ростопчин потерял название и адрес театра, где проходило
шоу; все-таки русскость в нас неистребима, подумал он; ну
отчего я не записал в книжечку? Попросил шофера
остановиться около первого же бара, разменял за стойкой
фунт, спустился вниз, к туалетам, там был телефон; старуха
со всклокоченными пегими волосами сидела на стуле между
дверьми для "леди" и "джентльменов", внимательно читая
газету.
Ростопчин быстро просмотрел два справочника, лежащих у
аппарата, черт-те сколько театров, Степанов два раза
повторял адрес; где же эта чертова бумажка, куда я ее сунул?
Он снова достал записную книжку бумажник, просмотрел еще
раз, адреса не было. Вдруг его обуял ужас: картина в
такси, шофер может уехать, все они жулики! Он бросился
наверх; таксист сидел, расслабившись, кепку опустил на
глаза, наверно, работал ночью.
- Послушайте, - сказал Ростопчин, - там у меня стекло, -
он кивнул на картину, - важно, чтобы не упало разобьется.
Какую-то чушь несу подумал он; совершенно не умею врать;
наверное, это хорошо ложь - оружие слабых: вероятно поэтому
так великолепно врут женщины: врут и скрывают; насколько
все же они скрытнее нас! До того часа, пока Софи не исчезла
из Цюриха я не догадывался что она уже полгода со своим
французом, только чаще, чем обычно, устраивала мне сцены
ревности, особенно если задерживался по делам в бюро
Ростопчин посмотрел номер машины только б не забыть, если
все-таки уедет; или взять картину с собой? Смешно; ну и что
ж, зато нет риска; тоже наша родная русскость - страх
показаться смешным.
Ростопчин вернулся в бар, снова подошел к телефону,
набрал номер справочной службы.
- Добрый вечер, где сегодня идет шоу русского писателя
Степанова? Нет, я не знаю названия театра. Где-то в
центре.
Не поднимая головы, старуха со всклокоченными волосами
сказала писклявым голосом:
- Шоу идет на Пиккадилли.
Ростопчин испытал давящий ужас; медленно обернулся,
стараясь увидеть кого-то другого, незнакомого.
- Что вы сказали?
Старуха протянула ему газету.
- Тут написано про какого-то Степанова. Может быть, это
именно тот, который вас интересует?
Ростопчин взял газету; вечерний выпуск; на второй полосе
напечатаны кадры кинопленки: Степанов с Че; в военной форме
у партизан Вьетнама; в Лаосе рядом с расчетом зенитного
пулемета; с палестинцами; в Чили; последнее фото в "Сотби",
вместе с ним, Ростопчиным; рядом сидит улыбающаяся Софи. И
заголовок: "А сейчас новое задание КГБ - внедрение в высший
свет Лондона! Кто вы, доктор Степанов?" Жирным курсивом был
набран адрес театра: "Сегодня вечером Степанов дает
политическое шоу, текст которого утвержден бюро кремлевской
пропаганды".
Ростопчин протянул старухе монету.
- Я возьму эту газету?
Старуха, посмотрев монету, заметила:
- Мало дали, номер стоит в три раза больше.
...Годилин сидел с Пат в такси напротив входа в театр;
когда подкатила желтая малолитражка, на дверцах которой
значились названия газеты, телефоны и адрес, водитель, не
выключая мотора (стоянка запрещена), бросился к театру,
зажав под мышкой пачку газет.
- Ну фто, пора, видно, и нам, а?
- Волнуетесь?
- Я?! - Годилин рассмеялся. - С чего вы взяли? Я по
призванию драчун. Знаете эсеровский лозунг? В борьбе
обретеф ты право свое... Еще одна сигарета, и двинем.
Ростопчин сел за столик возле окна так, чтобы видеть
такси; медленно, чувствуя, как колотится сердце, прочитал
заметку "Кто вы, доктор Степанов?".
Так писали о Зорге, вспомнил он. Был даже фильм об этом
русском. Хотя какой он русский? Немец. Нет, русский, он
же был с ними, а не с Гитлером. Генерала Власова я не могу
назвать русским. А вот Антон Иванович Деникин - наверное,
все-таки русский; когда к нему пришли с предложением
возглавить белогвардейские подразделения в немецкой армии,
он отказался: Родиной не торгую.
О чем я? Почему вдруг Деникин, удивился Ростопчин.
Погоди, Эйнштейн. Давай разберемся без гнева и пристрастия.
Что, собственно, случилось? Разве я не знал, что Степанов
был и у партизан, и в Чили? Во всем этом для меня ничего
нового. Для тебя - да, ответил он себе, но для здешней
публики все внове, и поэтому поверят. Погоди, а чему,
собственно, они должны поверить? Как чему? Тому, что
Степанова внедряют в здешний высший свет. Тому, что он
выполняет задания своего КГБ. Стоп. Минута. С чего
началось наше знакомство? Ведь не он меня нашел. Его нашел
я, когда прочитал о том, что он делает для возвращения наших
картин и книг. И пригласил к себе, ведь так. Да, это было
так. Черт, как же называлось это румынское лекарство у сэра
Мозеса? Надо бы лечь в хороший санаторий на пару месяцев,
привести в порядок сердце. Не приведешь, возразил он себе;,
уже шестьдесят пять, жизнь прожита; это отрадно, что ты
хорохоришься, значит, остались какие-то резервы, но себе
самому надо говорить правду; отпущена самая малость, как это
ни горько; остаток дней здесь, на земле, надо провести
достойно. Не впасть в маразм, не мотаться по
предсказателям, стараться вести себя так, как вел раньше.
Федор Федорович рассказывал об актере Снайдерсе; он умер
потому, что продолжал считать себя молодым даже после того,
как отпраздновал шестидесятипятилетие... Ну и что?
Правильно делал! Нет ничего страшнее, чем забиться в конуру
и ждать. Ожидание любви возвышает, ожидание успеха в деле
учит мужеству, ожидание смерти противоестественно...
Почему? Вовсе нет. Ведь не смерти ждут старики, а чуда.
Вдруг в какой-то лаборатории изобретут искусственный белок?
Или какой-то особый сердечный стимулятор? Или эрзац-почки?
Живи еще шестьдесят пять... Не хочу... Нет, неправда,
оборвал себя Ростопчин, ты хочешь этого. Ты закроешь глаза
на то, что будешь высохшей мумией Ты сможешь только
существовать... Ну и что? Это ж так прекрасно -
существовать... Я су- щест-вую! Погоди, но ведь Степанов
действительно ни разу не просил меня ни о чем, не призывал
стать красным, он не боится критиковать то, что происходит
дома, только он не злобствовал, когда говорил о беспорядке,
о лени, малой компетентности, он всегда искал какие-то
решения, предлагал альтернативы... Да, он исходит из
прочности их строя, А разве я считаю, что Советы
разваливаются? Нет, не считаю. Это здесь так считали, но
ведь они не знают и не понимают Россию. Слишком сложна для
них наша государственная идея, трудно ее понять без
глубокого знания предмета, слишком особа и трагична наша
история; евразийское государство, отчего об этом никто не
думает здесь?
Он неторопливо закурил; ты сейчас встанешь, поедешь в
театр, вручишь картину Степанову и скажешь то, что надо
сказать; наверно, кому-то очень не хочется. чтобы мы делали
с ним то дело, которое началось пять лет назад; и эта
слежка, когда мы ехали из "Клариджа", и Софи, и этот торг,
да и Мозес этот самый Что Мозес? Он спас Врубеля для
России, нельзя быть неблагодарным. И нельзя поддаваться
подозрениям. Но кому мы мешаем? Кому мешает Степанов?
- Прежде всего, - продолжал между тем Степанов, - я бы
порекомендовал иностранцу, приехавшему в Советский Союз,
точно определить, чего он хочет. Если получить изысканный
сервис, - не получит, наш сервис не навязчив; больше того.
я бы сказал, он весьма и весьма сдержан.
В зале засмеялись.
- Но если вы хотите узнать что-то о нашей культуре, да и
не только о нашей, то я бы рекомендовал вам начать
путешествие не с Третьяковской галереи и не Музея
изобразительных искусств имени Пушкина, которые
общеизвестны, но с Театрального музея Бахрушина, с
Библиотеки иностранной литературы. И то и другое уникально
Советовал бы также посмотреть экспозиции Исторического музея
и музея Востока. это поможет понять концепцию России.
Следующий вопрос - о театрах... Большой знают все, но и
помимо Большого в Москве есть что посмотреть. Правда,
языковый барьер будет затруднять понимание спектаклей, но
это уже не наша вина, а ваша беда... У нас в Москве столько
средних специальных школ, где дети изучают вашу речь со
второго класса сколько в Англии и Америке институтов. Так
что, кто кого хочет лучше знать, очевидно Вы сдержанны в
этом желании, мы открыто алчны.
Годфри чуть приподнялся в кресле, услышав какой-то шум
наверху, там, где был вход, освещенный темно-красными
фонариками; одна из его помощниц быстро пошла наверх; туда
же, заметил Степанов, продолжая отвечать на вопросы,
поднялись другие девушки, вся рать Годфри; потом одна из них
быстро спустилась. Годфри подошел к краю сцены, склонился к
ней, девушка что-то ему шепнула, он кивнул, возвратился на
место и, повернувшись к Степанову, оперся подбородком на
кулак, всем своим видом показывая, как интересно ему
выступление русского.
Когда Степанов начал зачитывать очередной вопрос, Годфри
подался к нему еще ближе.
- Дим, прошу простить... Дело в том, что привезли
вечерний выпуск газеты... Я не знаю, кто это привез и
зачем, но там хроника, посвященная вашему пребыванию в
Лондоне, просят раздать по рядам. Я думаю, мы все же не
станем прерывать собеседование.
- Я впервые принимаю участие в шоу, - ответил Степанов, -
так что поступайте, как у вас принято.
- Пусть раздадут газеты! - выкрикнул по-русски Годилин.
Годфри удивленно посмотрел на Степанова; тот перевел;
голос, человека показался ему знакомым.
- Пожалуйста, если хотите высказаться, - сказал Годфри в
темноту, чеканя каждую букву, - напишите свое пожелание или
вопрос на листках, которые вам предложат мои помощницы;
видимо, джентльмен опоздал, - обратился он к Степанову, - и
не слышал мое объяснение по поводу того, как будет проходить
шоу.
- Пусть раздадут, - негромко заметил Степанов. - Это,
наверное, неспроста, пусть себе.
- Мне сдается, вы неправы.
Степанов пожал плечами.
Девочки Годфри между тем работали виртуозно - улыбка
налево, улыбка направо, каблучки цок-цок-цок; некоторое
замешательство и шепот, возникший после выкрика Годилина,
были погашены; длинноногая американка в коротенькой юбочке
принесла на сцену ящик, набитый листками с вопросами.
- Вас хорошо эксплуатируют, Дим, - сказал Годфри,
стремительно пробегая поступившие записки. - Мы,
капиталисты, зря время не тратим, если пришли на работу,
работайте! - и, отложив три вопроса, он передал Степанову
остальные.
- Что знают в России о западной живописи? - прочитал
Степанов. - У нас есть коллекции, не очень-то уступающие
здешним. В Эрмитаже, например, залы Матисса мне кажутся
самыми интересными в мире. У нас прекрасный Пикассо;
кстати, "Любительница абсента" тоже в Эрмитаже. К
сожалению, из наших музеев нацистами были похищены Рафаэль,
Рубенс, Рембрандт, Гольбейн, Сислей. Всего с Украины
вывезено триста тридцать тысяч произведений искусства.
В зале зашумели.
- Да, да, я не оговорился, триста тридцать тысяч, -
повторил Степанов. - Примерно столько же похищено в
Белоруссии и музеях Российской Федерации. Словом, наши люди
знают западную живопись значительно больше, чем у вас знают
нашу.
В это время вошел Ростопчин; ох, подумал Степанов, слава
богу; я даже боялся думать про то, что он не придет; какой
белый, совсем мучнистое лицо; наверное, брился в
парикмахерской, от них всегда выходишь белый, делают массаж
и компресс, а потом кладут пудру.
Он шепнул Годфри:
- Пришел Ростопчин.
Тот чуть повел головой, Ростопчина провели на оставленное
для него место в первом ряду. В правой руке он держал
картину, в левой - газету, которую передал француженке,
шепнул ей что-то на ухо, та кивнула, поднялась на сцену,
протянула Степанову вечерний выпуск; он сразу же увидел
заголовок, фотографии, повернулся к Годфри.
- Видимо, кто-то привез сюда именно этот выпуск. Не
мешайте людям делать их дело, пусть раздадут, я отвечу.
- Правду? Пропаганда не пройдет.
Степанов усмехнулся.
- Но ведь бывает же иногда правдивая пропаганда, нет?
(Фол рывком снял трубку телефона, едва только раздался
звонок.
- Ну? Началось?
Ответил однако же не Джильберт, а женский голос:
- Простите, сэр, вам пришел пакет из Гамбурга. Послать
сейчас, или вы заберете, когда будете ужинать?
- Пошлите, пожалуйста, сейчас же.
- Да сэр.
Фол посмотрел на часы; прошло сорок три минуты; пора бы.
Закурил, жадно затянулся, подумав: завтра пойду в сауну,
выпарю всю никотиновую гадость и закажу массаж на час, не
меньше Сегментальный, радикулитный, позвоночный - все это
ерунда; необходим общий, с макушки до пяток, как в Японии,
они это выполняют сказочно.
Фол усмехнулся, вспомнив, как он прилетел в Токио;
парень, чем-то похожий на Джильберта, представлявший
контору, пригласил его в баню; вы должны это ощутить, Джос,
здесь прекрасный массаж; нигде в мире не получите такого;
Джос купил себе талон на "массаж экстра-класса"; японский
Джильберт - он получал в два раза больше, чем фол, Лэнгли
всегда экономило на командировочных, зато людям из
резиденту? платило огромные деньги - заказал "первый
класс"; к фолу вышла очаровательная японочка в бикини, а к
длинному Джильберту привели толстенного мужика с бицепсами;
фол упал на пол от смеха; воистину бог карает скупость.
...Фол угадал звонок за мгновение до того, как он
раздался, снял трубку.
- Ну?
- Ростопчин пришел, - ответил Джильберт.
- Начинайте.
- Парижского гостя может занести, нервничает.
- Пусть себе.
Фол положил трубку, потянулся с хрустом; все, пошло дело;
Джильберт запишет то, что там происходит; возможная истерика
Годилина - в мою пользу; он не мой кадр, а Лэйнза; пусть тот
и отмывается; я всегда говорил, что ими надо управлять
жестче, пускать борьбу на самотек - значит" предавать ее.
Бабьи наскоки на Советы, сведение старых счетов не есть
довод; Москву нужно постоянно путать; хвалить то, что хвалят
они, поругивать то, что там критикуют; внесение сумятицы -
залог успеха. Концепция насильственного свержения строя -
утопия; точно сработанный призыв к критике существующего
вызовет там значительно больший шок. А мое дело я все-таки
доведу до конца; альянс Ростопчина со Степановым будет
разрушен, невозможность дружеского диалога доказана; вот как
надо работать. Возвращение похищенного нацистами - фикция,
очередная операция, задуманная площадью Дзержинского; пусть
оправдываются, если смогут; ставлю девяносто девять против
одного, что акции нашей "АСВ" попрут вверх.)
Степанов снова оглядел темноту зала, стараясь увидать
лица и понять, кто пришел сюда для того, чтобы сработать
свое дело; сумрак был, однако, особым, растворяющим людей;
сиди себе на сцене в луче слепящего прожектора и отвечай на
вопросы.
- Все просмотрели публикацию? - спросил Степанов у зала.
По реакции понял, что просмотрели.
- То, что здесь напечатано, правда. Действительно, я
преклоняюсь перед памятью Че и горжусь тем, что был с ним
знаком; действительно, я очень ценю то, что сделал для
Панамы генерал Омар Торрихос, и оплакивал его гибель,
странную гибель, угодную врагам. Действительно, я был с
партизанами Лаоса и солдатами Вьетнама во время войны. К
сожалению, я не защитил диссертацию, поэтому у меня нет
титула "доктора", но, как вы понимаете, здесь имеется в виду
Зорге, его называли "доктором". Может быть, вы помните
французский фильм Ива Чампи "Кто вы, доктор Зорге?"? Так
вот, все-таки называйте меня Степановым, титул "доктор"
оставьте тем, кто готовил этот выпуск.
В зале засмеялись, и смех был доброжелательным.
Девушка (они вдруг стали все на одно лицо, милые, похожие
друг на друга, вот что делает форма, даже такая продуманная)
принесла Годфри еще ящичек с вопросами. Туда же был воткнут
гамбургский выпуск; Годфри просмотрел газету, протянул
Степанову; броская шапка: "Кто снабжает деньгами русского
писателя Степанова?" Во врезке говорилось, что активность
Степанова в Федеративной республике преследует политические
цели - попытка дезавуировать тех, кто во время войны
выполнял свой солдатский долг; дальше шло интервью Золле;
фамилии тех, кому платил Степанов, не были названы.
- Здесь подошла еще одна газета, - Степанов поднял
страницу над головой. - Только что вышла в Гамбурге,
вечерний выпуск... В киосках, бьюсь об заклад, ее вообще
нет, а если вдруг и появится, то лишь завтра утром. Но мне
все это очень даже нравится. Сейчас я попробую перевести
вам содержание... Речь идет о том, что я, Степанов, плачу
деньги ряду немецких исследователей за материалы о грабеже
наших культурных ценностей, которые они находят в архивах...
Увы, не плачу... Было бы славно, имей я деньги, платить
немецким исследователям, глядишь, дело с возвращением
награбленного пошло бы скорее. Одна деталь: интервью дал
мой давний друг профессор Золле, который вчера привез сюда
документы о том, что "Сотби" торгует краденым, но с ним
кто-то так побеседовал, что он уехал отсюда... Здесь в
газете не названы имена людей, которым якобы я плачу деньги.
Почему? Это упущение. Я хочу назвать вам эти имена, их
кто-то заранее подготовил для мистера Золле. Пожалуйста,
запомните эти имена: господин Ранненброк... У него якобы
есть моя расписка... Пусть он ее представит. Я тогда
обращусь в суд, это фальшивка. И еще господа Шверк и Цоппе.
Я не знаю этих людей, никогда их не видел, не имел с ними
никакого дела. Если здесь присутствуют те, кого интересует
то, как приходится работать по возвращению краденого, я даю
им пищу для размышления. Связаться с Гамбургом нетрудно,
номер телефона газеты напечатан на последней полосе, что они
ответят, интересно?
Годфри передал Степанову вопросы, шепнув:
- Началось... Я предполагал нечто, но такого не мог себе
представить. Прочитайте, а я отвечу.
Степанов быстро пробежал вопрос: "Каково ваше воинское
звание? Сколько вам платят за то, что вы пудрите мозги
западной аудитории?"
- Здесь пришел ряд вопросов, - говорил между тем Годфри,
- которые не представляют интереса для аудитории. Авторы
вопросов могут подойти к мистеру Степанову после того, как
кончится наш разговор, и в холле во время коктейля обсудить
интересующие проблемы. Не правда ли, Дим?
- Правда. Но, может быть, кто-то еще интересуется этими
вопросами? Меня, в частности, спрашивают, каково мое
воинское звание и сколько мне платят за то, что я "пудрю
мозги" - это наш сленг, - то есть лгу западной аудитории...
В зале стало шумно; Годфри досадливо заметил:
- Дим, эти вопросы написал иностранец. Никто из
настоящих островитян не позволит себе такой бестактности.
Мы не любим ваш строй, но мы пришли сюда, чтобы говорить о
культурных программах в России, и мы этим занимаемся...
- Бесспорно... Но чтобы не было недоговоренностей: мое
воинское звание - капитан второго ранга в запасе. Платят
мне издательства. Советские и здешние, западные. Судить о
том, лгу ли я и сколь квалифицированна моя ложь, удел
читателей... Наш Пушкин сказал прекрасно: "Сказка ложь, да
в ней намек! Добрым молодцам урок" Ну, а теперь серьезный
вопрос: "Было ли Возрождение в русской живописи?"
Годилин не выдержал, выкрикнул с места:
- Не вешай лапшу на уши этим доверчивым агнцам, Степанов!
Расскажи лучше про свою шпионскую миссию!
Пат дернула его за локоть; Годилин досадливо отмахнулся.
- Степанов побоится отвечать на мои вопросы, они все
заложники!
- Джентльмен, - голос Годфри сделался ледяным, -
пожалуйста, говорите на том языке, который понимает
аудитория, если вы не владеете пером и бумагой...
В зале засмеялись.
Пат поднялась и вышла из зала.
Годилин, не поняв реакции зала, растерянно смеялся вместе
со всеми.
- Мистер Годфри, - донесся старческий голос из темноты,
откуда-то с верхних рядов, - меня зовут доктор Грешев, Я
русский по рождению, подданный ее величества королевы, я
умею пользоваться пером и бумагой, но мне хотелось бы внести
ясность в происходящее и мне хотелось бы сделать это в
устной форме - для того лишь, чтобы вернуть наше интересное
собеседование к его изначальному смыслу.
- Это очень интересный человек, - шепнул Степанов Годфри,
- пусть скажет.
- Анархия губит шоу, Дим.
- Или же делает его настоящим. Пусть.
- Вы выйдете на сцену, мистер Грешев? - спросил Годфри.
- Это займет уйму времени, потому что мне девяносто три
года. Если позволите, я все скажу с места. Леди и
джентльмены, я занимаюсь русской историей, она поразительна
и совершенно не известна на Западе, отсюда множество ошибок,
совершаемых здешними политиками. Так вот, позавчера,
на
Закладка в соц.сетях
