Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
...кие нотки. А Обнорский тащил ее
не куда-то, а в спальню - доведя Катерину до кровати, Андрей с самым
деловым видом начал расстегивать на ней юбку:
- Я совсем забыл, что мы с тобой сегодня еще не... "это самое"... Это
большое упущение в нашей работе... Мой мозг нуждается...
- В колотухе хорошей нуждается твой мозг! - облегченно-возмущенно выдохнула
Катерина.- Нет, ну что за урод! Я, как идиотка последняя, думаю, что он о
чем-то серьезном - а он меня опять в койку тащит обманным путем!
Катя никак не могла привыкнуть к странной манере Обнорского внезапно
переходить от самых серьезных разговоров к шуткам и розыгрышам, на которые
"покупалась" постоянно.
- Койка, между прочим - это очень серьезно,- назидательным тоном ответил
Обнорский, безуспешно ковыряясь в сложной системе крючков и молний на
юбке.- Койку недооценивать нельзя - она, как говаривал старик Фрейд,
является мощным стимулом в любых аспектах человеческой деятельности... И
поэтому...
- И поэтому - не рви на мне одежду! - засмеялась Катя, ловко вывернувшись
из рук Андрея, она расстегнула свою юбку одним неуловимым движением.- С
Фрейдом я спорить не собираюсь, но новыми туалетами он меня не обеспечит...
Ой... Не надо, не надо, я сама расстегну блузку, ты же сейчас все пуговицы
поотрываешь...
- Спишем в оперрасходы,- рыкнул Серегин, заваливая Катерину на Кровать.- До
чего же вы меркантильны, сударыня!
Катя попыталась что-то съязвить в ответ - но Серегин уже закрыл ей рот
поцелуем. Последние три дня пребывания в Стокгольме ознаменовались для
Андрея примерно таким же угаром, как и первые...
Время летело стремительно и безжалостно, Обнорский разрывался между Ларсом
с Цоем и Катей, между фильмом и набиранием "материала" об Антибиотике...
Спать он, практически, перестал вовсе...
Между тем, черновой монтаж фильма "Русская мафия" завершился вполне успешно
- вся творческая группа осталась очень довольна работой. Положительному
результату, кстати, в огромной степени способствовала та информация,
которую Обнорский "качал" с Кати - на монтаже Андрей, не стесняясь,
использовал (в разумных пределах, конечно) новые знания, поражая коллег
своей осведомленностью. Деньги шведского телевидения на командировку
Серегина и Цоя не были потрачены впустую, ребята выслушали массу
комплиментов - Андрей их потом честно переадресовал Катерине, которая
выслушивала их снисходительно, делая вид, что они ее не волнуют, потому что
"все эти фильмы про мафию - просто игрушки для взрослых людей". На самом
деле в своей иронии Катя немного лукавила - Серегин чувствовал, что и
комплименты были ей очень приятны, и, вообще, она, наверное, с
удовольствием сама бы пришла на монтаж и познакомилась очно и с Ларсом, и с
Сибиллой Грубек, которая работала вместе с Тингсоном в России, и с Цоем..,
Она испытывала голод по общению с нормальными, хорошими, чистыми людьми,
занятыми интересным делом... К сожалению, из конспиративных соображений
голод этот утолить не представлялось возможным - поэтому и все лавры
толкового консультанта достались Обнорскому... По поводу своих
вечерне-ночных отлучек Андрей, кстати, состряпал убедительную версию,
которую и задвинул Тингсону и Цою. Серегин "колонулся", что несколько лет
назад одна его подружка вышла замуж за шведского бизнесмена, и вот - любовь
вспыхнула вновь, тем более, что муж-бизнесмен уехал в длительную
командировку в Штаты... Ларс и Игорь оценили деликатность ситуации и с
вопросами в душу не лезли, понимая важность сохранения инкогнито для пассии
Андрея...
Многое уместилось в эти две недели в Стокгольме - Андрею под конец
казалось, что он находится в шведской столице уже по меньшей мере несколько
месяцев, настолько в напряженном графике он жил. А сон... Ну что - сон?..
Отоспаться и потом можно...
Прощание с Катериной было бурным - что говорить, оба они как-то сильно
"прикипели" друг к другу. Утешало лишь одно обстоятельство: Ларс, с которым
Обнорский собирался писать книгу, оформил Андрею специальное приглашение -
по нему Серегину должны были выдать "постоянную" визу в Швецию, а стало
быть, особых препятствий для следующих визитов в Стокгольм не возникало. За
исключением финансовых вопросов - авиабилеты до шведской столицы стоили
недешево, и их приобретение существенно ударило бы по личному бюджету
Обнорского.
Но тут уж на дыбы встала Катя - она устроила Андрею настоящий скандал и
заявила, что предстоящие поездки Серегина в Стокгольм должны
рассматриваться как "служебные" (в рамках работы "концессии Анти-Палыча"),
а потому оплата перелетов не является личной проблемой Обнорского... К
этому Катерина добавила, что щепетильность - это, конечно, хорошо, но она
не должна перерастать в идиотизм... Андрей вякнул было, что он, вообще-то,
собирается наведываться в Стокгольм не только по "служебной" надобности, но
и по личной, однако Катя решительно поставила в дискуссии точку, заявив,
что в этом случае стоит рассмотреть на собрании концессионеров вопрос о
наложении моратория на "личную надобность гражданина Обнорского". Серегин
на такую жертву, естественно, не согласился - ив результате ему была
вручена сумма в пять тысяч долларов на транспортные и оперативные
расходы... Андрей было попытался написать расписку в получении денег, на
что в ответ Катя рекомендовала ему пообследоваться у психиатра. Обнорский
намек понял, ломаться перестал, спрятал деньги в карман, но при этом
спросил со вздохом:
- Ну, и что мне теперь отвечать людям, если меня спросят однажды - брал ли
я когда-либо "бандитские деньги"?
- Скажешь, "брал, но по служебной надобности"! - отрезала Катерина.- И
вообще, лучше бы ты щепетильность в некоторых других вопросах проявлял...
- Это в каких же? - удивился Андрей.
- В личных! - нервно ответила Катя.
- Пардон... Не понял...- помотал головой Серегин, хлопая глазами.
Катерина, надувшись и налив глаза слезами, долго не желала ничего объяснять
- но Обнорского "заело", он насел на нее всерьез, словно бульдог, и где-то
минут через сорок Катю все же прорвало. Она заявила, что иллюзий по поводу
Серегина никаких не строит, что он - законченный бабник, которому уже
наверняка не терпится поскорее вернуться в Питер к своим многочисленным
"истомившимся в долгом ожидании шлюхам и журналюхам". Обнорский "выпал в
осадок"!
Посоображав немного, он задал очень "умный" вопрос, нетактично
сопровождаемый дебильным смешком:
- Постой, Кать, постой... Ты что, ревнуешь меня, что ли?
- Я? Тебя?! - Катерина аж подпрыгнула и с непередаваемым презрением очень
твердо и очень неубедительно ответила: - Было бы кого... Очень надо...
Андрей почесал "репу", устало вздохнул и начал выяснять - почему его,
собственно, "записали" в бабники и о каких "шлюхах и журналюхах" идет речь?
Жесткий "прессинг" дал результаты минут через тридцать - Катерина
"колонулась", что накануне ночью пролистала "для общего развития" записную
книжку Обнорского, "сплошь исписанную бабскими телефонами".
Серегин остолбенел:
- Ты рылась в моей записной книжке?! А зачем? Боже ты мой... Катя, но ведь
это просто непорядочно... Это же просто... просто уму непостижимо...
- Да? А как ты в сауне "Гранд-отеля" в мой медальон залез? Это порядочно
было? - немедленно отпарировала Катя.
Андрей даже руками развел:
- Ну, Катя... Это же совсем другое дело!
- Вот и у меня "другое"! - ее логика была даже не железной, а скорее,
чугунной.
Обнорский начал что-то объяснять, рассказывать, доказывать, взывать - в
общем, повел себя очень глупо и чуть было не довел Катерину до истерики.
Хорошо еще, что Андрей вовремя вспомнил высказывание одного своего бывшего
сослуживца, старого "переводяги" майора Доманова (большого специалиста в
женской психологии): "Если баба ревнует - словами ей уже ничего не
объяснишь и не докажешь, даже пытаться не стоит. Доказывать всю
несостоятельность ее подозрений нужно руками, губами и другими частями тела
- короче, волочь ее в койку, невзирая на сопротивление и слезы".
Воплотив завет дяди Бори Доманова в жизнь, Обнорский (в который уже раз)
убедился в мудрости и огромном жизненном опыте "старого майора"... Позже,
уже в перебуравленной напрочь постели, Серегин заверил Катю, что ни к каким
"шлюхам и журналюхам" не рвется, и вообще,- она. Катя, такая женщина, с
которой никто сравниться не может ни по каким параметрам, а поэтому он,
Обнорский, собирается проводить дни в аскетическом томлении и в трепетном
ожидании следующей поездки в Стокгольм.
Кажется, он все-таки сумел убедить Катерину в своем целомудрии - более
того, Андрей даже сам себе почти поверил... Странное дело - Обнорскому было
почему-то очень приятно, что Катя его ревнует... Хотя - ^то ж здесь
странного, многие, наверное, согласятся с тем, что любовные утехи после
сцен ревности бывают особенно жаркими... Если, конечно, выяснение отношений
не перерастает в мордобой.
В общем, прощальная ночь в Стокгольме прошла бурно, а поэтому утро,
конечно, наступило недопустимо быстро...
Андрей с Катериной договорились так - Обнорский прилетает в Стокгольм к
Новому году, недельки на полторы. Серегину ведь нужно было, в конце концов,
и для родной газеты поработать... Они решили поддерживать связь в
одностороннем порядке, то есть звонить должен был только Андрей Кате в
условленное время и в условленные дни, и только с переговорных пунктов или
совсем "левых" телефонов... Обнорский не очень верил в то, что его
служебный и домашний телефоны постоянно прослушиваются, но все же рисковать
не стоило... Мало ли бывает глупых случайностей - из них, считай, вся жизнь
состоит...
Утром, 16 декабря Ларс Тингсон забрал с гостеприимной виллы газеты
"Экспрессен" прекрасно выспавшегося жизнерадостного Цоя и невменяемого
Обнорского и повез ребят в аэропорт. Перелет до Петербурга в памяти
Серегина не отложился: сразу после прощания с Ларсом Андрей то ли уснул, то
ли упал в обморок - в общем, вплоть до пограничного контроля в Пулково
Игорь кантовал его, как куклу. Вернувшись в Питер и, наконец, отоспавшись,
Обнорский полностью погрузился в свои журналистские дела, не забывая,
однако, и о "концессии". Свободного времени у него не стало в принципе - он
забыл напрочь и о книжках, и о фильмах, и о театрах, и даже о знакомых
женского пола. На "личной" жизни пришлось поставить крест - впрочем,
Обнорского, постоянно вспоминавшего стокгольмские ночи, это обстоятельство
не особо удручало.
Каждый день у Серегина проходил по одному и тому же распорядку: с десяти
утра и до восьми вечера "работа в редакции", с девяти вечера и часов до
трех ночи "работа дома"... По субботам и воскресеньям Андрей, правда, в
редакцию не ездил, но это ничего не меняло - он сидел дома и чертил схемы,
составлял досье, проигрывал в голове десятки вариантов разных комбинаций...
Всю первую неделю Серегин лишь систематизировал и сортировал информацию,
полученную от Кати, сопоставлял ее с досье, оставшимся от Сереги Челищева,
и со своими собственными данными. Работа эта была очень кропотливой,
муторной и не очень интересной, но Андрей делал ее скрупулезно и тщательно,
помногу раз перечитывая и переписывая разделы, посвященные организациям и
"персоналиям", составлявшим "империю" Виктора Палыча.
К 24 декабря Обнорский счел, что этап "изучения обстановки" завершен, и
приступил ко второму этапу - "оценке обстановки". Организация Антибиотика
поражала своей мощью, своими возможностями, своими финансовыми и
человеческими ресурсами. Однако, как и в любой больной структуре - в ней
должны были быть слабые места... На их высчитывании Андрей и
сконцентрировался... Иногда ему казалось, что его мозг не выдержит и,
перегревшись, взорвется. По ночам Обнорскому снились бесконечные схемы,
самопроизвольно разраставшиеся - из квадратиков, кружков и треугольников
вылезали какие-то хари, схемы перемешивались и рассыпались, ломая стрелки
связей, и Серегин постепенно привык просыпаться в холодном поту по
несколько раз за ночь.
В середине последней недели декабря Андрей сумел прийти к выводу, что
наиболее перспективным звеном в организации Антибиотика для их с Катериной
"концессии", безусловно, являлась так называемая "портовая бригада". И дело
было не только в личностных характеристиках некого Плейшнера - "наместника"
Виктора Палыча в порту,- слабость этой "грядки" заключалась, скорее, в
особенностях территории, на которой она находилась. Ведь Морской порт в
Питере в определенных кругах называли "подрасстрельной" территорией - по
аналогии с "подрасстрельными" статьями Уголовного кодекса... В порту
сталкивались, скрещивались, смешивались интересы самых разных людей и
организаций - государственных и частных, российских и иностранных,
легальных и теневых... Постоянно вспыхивали большие и маленькие конфликты,
которые разрешались мирно, кроваво и "как бы мирно" - то есть когда трупов
вроде и не было, но непонятно как и куда исчезали целые фирмы... Короче
говоря - в порту давно уже сложилась настолько мутная обстановка, что даже
специалисты могли разобраться в ней далеко не сразу, тем более, что эта
обстановка не отличалась стабильностью, она постоянно менялась под влиянием
самых разных внутренних и внешних факторов... Учесть и осмыслить все эти
факторы, наверное, не смог бы и самый лучший аналитик... Обнорский тоже не
надеялся "объять необъятное", но он твердо знал одно - в мутной воде легче
ловить крупную рыбу, а также легче скрываться от суперкрупных рыб...
С другой стороны - и информация о "портовой бригаде", собранная Андреем в
отдельный реестр, давала хорошую пищу для размышлений... Во-первых, сам
"бригадир", то есть месье Плейшнер, характеризовался разными источниками
как человек с замашками уголовника средней руки и старой формации -
господин Некрасов, несмотря на "профессорскую" внешность, не отличался
образованностью, высокими аналитическими способностями и умением видеть
стратегическую перспективу. Зато Плейшнер был жесток, жаден и склонен к
завышенным самооценкам, а еще - он очень боялся Антибиотика, который
контролировал его напрямую... Из-за этого страха, кстати, сам Некрасов имел
намного меньше личных прибылей, чем мог бы - он все время трясся, что
патрон заподозрит его в крысятничестве, поэтому о любой более-менее крупной
"теме" информировал Виктора Палыча.
Антибиотика же это весьма устраивало - если "тема" действительно была
стоящей, то он обязательно "влезал" в нее лично и снимал пенки...
"Официально" навар шел как бы в "общак", но - Виктор Палыч давно уже,
наверное, и сам не мог провести четкую грань между своим личным карманом и
"общаковскими закромами"...
"Финансовым директором" при Плейшнере состоял некто Моисей Лазаревич
Гутман, который, по словам Катерины, был талантливым (а возможно, даже
гениальным) мошенником - но и этот господин не поднимался до стратегии,
оставаясь лишь прекрасным тактиком в своем секторе деятельности, кстати, не
очень широком... В целом, "портовая бригада" трудилась в очень непростой
обстановке - она, конечно, не контролировала ни весь объем коммерческой
активности в порту (а полностью его вообще никто не контролировал), ни даже
пятую его часть, Плейшнер управлял именно "грядкой" - одной грядкой в
большом огородном хозяйстве...
Действовать и самому Плейшнеру, и его людям приходилось с учетом интересов
других многочисленных "огородников", и Некрасова это сильно раздражало...
Плейшнер не мог правильно оценить огромное значение здоровой конкуренции в
условиях рыночных отношений. Лагерный менталитет, знаете ли, на зоне пахан
должен быть один... В силу этого обстоятельства Некрасов никогда не упускал
возможности нагадить соперникам - даже в том случае, если не получал при
этом прямой финансовой выгоды... А уж если он эту выгоду чуял, то
остановить его могла лишь грубая сила.
При всем при этом, как отметила однажды Катя, Антибиотик, несмотря на массу
объективных трудностей, с которыми сталкивалась в повседневной практике
"портовая бригада", был недоволен Плейшнером. Виктор Палыч считал, что
"грядка" Некрасова могла бы давать больше... Возможно, Антибиотик даже и
"заменил" бы Плейшнера - но на кого было его менять? Для тех, кто не в
курсе: "кадровые" проблемы с руководителями различных уровней в структурах
организованной преступности всегда были чрезвычайно острыми - во всех
странах и во все времена... Только с "быками"-исполнителями сложностей не
возникает - их можно набирать сотнями и расходовать, не жалея, а
"звеньевые", "бригадиры" и "лидеры" - это совсем другая история... Очень
трудно найти человека умного, решительного, преданного, по-своему
талантливого, в меру инициативного и не любопытного одновременно... К тому
же руководитель обязан уметь ладить с людьми, причем самыми разными...
Антибиотик, в "империи" которого были задействованы открыто или "втемную"
тысячи человек, не раз вздыхал при Катерине: "Людей почти нет - одна
говядина вокруг, бычье пучеглазое... Мне бы человек с десяток хотя бы -
совеем по другому дела пошли... Эх, кабы можно было из пятнадцати уродов
одного нормального слепить..."
Особое внимание, которое Обнорский начал уделять в своих раздумьях
"портовой бригаде", объяснялось и еще одним обстоятельством: у Андрея
имелся и свой "оперативный подход" к Плейшнеру - правда, достаточно
слабенький, но все же... "Подходом" этим была проститутка Людмила Карасева,
больше известная в своих кругах как Милка-Медалистка. Доверительные
отношения с ней Серегин установил еще в самом начале девяносто третьего
года, а в сентябре Мила "ушла под Плейшнера" - и, судя по всему, больших
симпатий к новому хозяину не испытывала. Некрасов же, наоборот, явно
"заторчал" на девушке - "дергал" ее к себе постоянно и, вообще, относился,
как к своей собственности...
Мила, конечно, не могла выдавать особо ценную информацию о Плейшнере - но,
с другой стороны, это еще вопрос: что считать особо ценной информацией?..
Проститутки очень часто становятся достаточно тонкими психологами и
подмечают такие детали в поведении клиентов, на которые другие не обращают
внимания, хотя бы потому, что при сексуальных контактах человек неизбежно
расслабляется, зачастую перестает себя сдерживать и контролировать - это
происходит неосознанно, на уровне инстинкта... А Серегину как раз и нужны
были больше всего нюансы и детали.
Обнорский решил срочно увидеться с Милой и попытаться осторожно
"раскрутить" ее насчет Плейшнера, но разыскивать Карасеву ему не пришлось:
совершенно неожиданно она сама позвонила ему на работу и попросила о
срочной встрече... Андрей даже подумал, что столкнулся с очевидным примером
телепатии - он счел звонок Милы, которая была ему очень нужна, хорошим
предзнаменованием...
На встрече Карасева вдруг рассказала Обнорскому такие жуткие подробности о
том, как "жалует" Плейшнер свою "фаворитку", что Андрей даже забыл сначала,
для чего сам хотел встретиться с Милой - он стал уговаривать девушку
бросить все и уехать в другой город, предлагать помощь от своих знакомых
сотрудников милиции. От милицейской защиты Карасева, однако, отказалась
категорически, а вот относительно переезда объяснила, что у нее просто нет
денег для попытки начала новой жизни... Вот тут у Серегина и зародилась
впервые мысль о том, что Милу, пожалуй, можно было бы как-то использовать в
будущей комбинации, направленной против Антибиотика - в том случае, если
замешать в эту комбинацию и Плейшнера, конечно... Другое дело, что
Обнорский на момент разговора с Карасевой и сам еще не представлял, что это
может быть за комбинация - в голове у журналиста лишь только начали
зарождаться первые конкретные соображения... Миле Андрей сказал, что
постарается ей помочь - сочинил на ходу легенду о каких-то мифических
западных благотворительных фондах...
Оставшиеся до предновогоднего полета в Стокгольм дни Андрей потратил на
изучение общей обстановки в порту - он напряг все свои личные "контакты",
много работал с подшивками газет и другими открытыми источниками. При этом
Серегин старался, однако, свой внезапно возникший интерес к морскому порту
тщательно маскировать... В изучении вопроса ему очень помогли один парень с
Балтийской таможни (его Обнорский знал еще со студенческих времен, когда
будущий таможенник учился на философском факультете Университета) и
офицер-пограничник, с которым Андрея судьба свела в Ливии... Мир-то ведь
очень тесен, просто не все умеют этим обстоятельством пользоваться.
Тридцать первого декабря 1993 года Обнорский вылетел в Стокгольм. Андрей
считал, что неплохо поработал в Питере - пусть он пока еще не завершил даже
подготовительный этап разработки комбинации против Антибиотика, все равно,
некоторые результаты были... Выражаясь театральным языком, Серегин не
написал еще пьесу, но уже выбрал сцену, начал подбирать актеров и думать о
том, какие декорации понадобятся для его постановки...
В шведской столице Андрей рассчитывал на еще большие продвижения вперед -
теперь он знал, какое именно звено в организации Виктора Палыча требует
наиболее детального изучения. Обнорский хотел "выжать" из памяти Катерины
все" буквально все, что она знала о бригаде Плейшнера, да и вообще об
обстановке в порту... Серегина охватил охотничий азарт, ему казалось, что
он бежит по верному следу, поэтому бежать хотелось быстрее и быстрее. Он
даже подзабыл про Новый год - вернее, про Новый год он, конечно, помнил,
забыл только, что у русских людей принято к этому празднику делать подарки
друг другу. Хорошо еще, что в аэропорту Пулково разговоры других пассажиров
напомнили ему об этом немаловажном обстоятельстве.
Андрей ринулся во "фри-шоп" и постарался выбрать что-нибудь такое, что не
очень явно указывало на место, где был куплен подарок... Спохватившийся в
последний момент Обнорский прекрасно понимал, что самое главное - не цена
подарка, самое главное - внимание к тому человеку, которому презент
предназначается... А о каком внимании можно говорить, если подарок
покупается наспех в магазине аэропорта? Ничего лучше павловопосадского
платка Андрей во "фри-шопе" отыскать не смог... "Фирменный" пакет магазина
и чек он, конечно, выбросил, чтобы "обставиться" - пусть Катя думает, что
платок был куплен заранее...
И не то, чтобы Андрей желал выглядеть в глазах Катерины получше - он просто
очень не хотел ее обижать. Серегину было очень стыдно, и весь перелет до
Стокгольма он думал о том, что специфический род занятий превратил его уже
в какого-то полуробота, для которого простые человеческие эмоции становятся
менее важными, чем работа... Справедливости ради, стоит заметить, что с
проблемами "профессиональной деформации" сталкиваются очень многие
журналисты - причем большинство из них даже не замечают, как работа
безжалостно уродует их психику. В мире любят поговорить о том, что работа
журналиста - занятие довольно рискованное, однако при этом под риском
понимаются, в основном, разные "физические" опасности, угрожающие
представителям прессы: то есть, когда в них стреляет мафия, когда они
гибнут в "горячих точках", когда репортеров берут в заложники.
И очень-очень редко можно услышать о том, что "психологическая" опасность в
работе журналистов гораздо существеннее опасности "физической", которая
часто преувеличивается самими же репортерами... Ведь как иной раз случается
- возвращается, допустим, журналист домой, в подъезде ему бьют по голове и
отнимают кошелек. Вроде бы банальное разбойное нападение, в котором
грабителей меньше всего интересует профессиональная деятельность жертвы -
их гораздо больше волнует содержимое кошелька пострадавшего... Но уже на
следующий же день, руководствуясь принципом "корпоративной солидарности",
средства массовой информации расскажут о "нападении на журналиста" - и
обязательно намекнут, что это нападение могло как-то быть связано с
"попыткой воспрепятствовать профессиональной деятельности". А вот если
ограбят рабочего, учителя, врача или инженера - тут, конечно, никому и в
голову не придет говорить о "происках мафии", если таковые случаи, вообще,
попадут в сводки новостей.
Между тем, на самом деле, репортеров крайне редко убивают для того, чтобы
помешать им делать их работу. Конкретные примеры можно пересчитать по
пальцам. В "горячих точках" - да, там, конечно, опасно, но и там, как
правило, "охоту на журналистов" никто не открывает, корреспонденты разных
редакций гибнут, потому что на войне никто не застрахован от пули, осколка
или взрывной волны... И лишь в исключительных случаях журналистов убирают,
как опасных свидетелей, как носителей "убойной" информации - ведь каждое
убийство представителя прессы неминуемо становится резонансным, к нему
привлекается внимание властей и общественности, в том числе и
международной...
Короче говоря - "физическая" опасность реально угрожает журналистам лишь
время от времени, "психологическая" же действует постоянно, как проникающая
радиация - она бывает такой же незаметной подчас и такой же смертельной...
Что имеется в виду? А вот что: через журналистов проходят мощнейшие
информационные потоки - при этом большая половина информации носит ярко
выраженный негативный характер: корреспонденты рассказывают об убийствах,
эпидемиях, о коррупции, политических скандалах, о катастрофах, голоде и,
вообще, о самых разных проблемах. По мировой статистике лишь менее сорока
процентов от всей журналистской информации несет в себе позитивный заряд.
Так уж устроены мир и человек: хорошее часто воспринимается за некую норму,
в которой нет "информационного повода", а вот плохое - да, плохое интересно
всем. Или, если не всем, то, по крайней мере, большинству зрителей и
читателей. В некоторых "отраслях" журналистики - в "криминальной" или
"расследовательской" - удельный вес негативной информации вообще подходит к
девяносто пяти - девяносто семи процентам...
А теперь представьте себе, что это такое - изо дня в день вбирать в себя
всевозможную "чернуху"? Зритель может выключить телевизор, чтобы
"закрыться" от плохих новостей, читатель может не послушать газету, а как
журналисту спрятаться от "негатива
...Поділитися у соцмережах
