Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
...ечены на провал - слишком
уж хорошей охраной обладал Антибиотик...
Уже тогда в голове Серегина забрезжили первые смутные идеи (точнее, это
были даже не идеи, а какие-то неясные образы, трудноуловимые ассоциативные
всплески) - как можно попробовать перехитрить Виктора Палыча, обыграть его,
"развести".
Но Андрей и Катя были настолько опустошены и измучены, что, конечно, они не
могли сразу даже приступить к серьезному разговору - Званцева и Обнорский
заснули, тесно прижавшись друг к другу на старенькой тахте, и проспали
почти сутки...
А на следующий день Андрей столкнулся с новой проблемой - с Катериной
творилось что-то очень странное: она словно была не в себе - вяло
реагировала на вопросы, молча плакала, не хотела вставать и все время
норовила свернуться калачиком на тахте. Казалось, будто она выплеснула из
себя всю свою жизненную энергию и медленно угасала - Катя не хотела есть,
не хотела пить, она не хотела ничего.
С большим трудом Серегин уговорил ее встать, одеться и уйти из квартиры на
Московском проспекте. Но как только Андрей привел Званцеву в снимаемый ею
номер "Гранд-отеля" - молодая женщина снова легла на кровать, глядя в стену
неподвижным, пугающим Серегина взглядом... Обнорский проклял все на свете
и, боясь оставить Катерину одну хотя бы на минуту, начал дозваниваться
своему другу - замечательному врачу и просто хорошему человеку Борьке
Алехину, с которым когда-то учился в одном классе. Боря был настоящим
фанатиком своей профессии - она давалась ему нелегко, в Военно-медицинскую
академию он сумел поступить лишь со второй попытки, но - именно такие люди,
как Алехин, по убеждению Обнорского, и должны были получать медицинские
дипломы. У Борьки не было блата, поэтому после окончания Академии его
законопатили на Дальний Восток обычным полковым врачом, но Алехин не сложил
руки, не спился, он сумел стать сначала хирургом в окружном госпитале, а
потом вернулся в Питер учиться уже в адъюнктуре, поменяв специализацию -
как ни странно, Борька всегда хотел стать гинекологом...
Обнорский, в принципе, боялся врачей, но Борьке он бы со спокойной душой
доверил любую свою болячку - для Андрея Алехин был непререкаемым
авторитетом в любой области, касавшейся медицины... А самое главное,
Серегин знал, что Борька - настоящий друг, который сразу придет на помощь,
бросив все свои дела.
Алехин приехал через час после того, как Андрей ему дозвонился. Обнорский
встретил Борьку у входа в гостиницу и сразу потащил его в номер к Кате.
Боря никогда раньше не бывал в пятизвездочных отелях, поэтому сначала
чувствовал себя довольно скованно и неуютно - косился на охрану и дорогие
интерьеры, разговаривал шепотом и даже шел чуть ли не на цыпочках. Серегин
коротко, не вдаваясь в детали, изложил Алехину суть проблемы - Боря
внимательно выслушал, а когда подошел к постели Катерины и взял ее за
вялую, почти безжизненную руку - Андрей даже поразился мгновенной перемене,
происшедшей с врачом: у кровати стоял спокойный, уверенный в себе
профессионал, излучавший просто какой-то поток доброй целительной энергии
на женщину.
- Ну, здравствуйте. Катя, меня зовут Борисом Алексеевичем, я врач и друг
Андрея. Давайте-ка мы с вами немного побеседуем, ладно? Андрей мне что-то
там наговорил, но я-то думаю, что мы с вами вдвоем разберемся лучше, правда?
Самым удивительным было то, что Катя, от которой за последние полтора часа
Обнорский не смог добиться ни слова, начала отвечать что-то Боре еле
слышным шепотом... Алехин наклонился к ней, пошептался, погладил по
волосам, а потом попросил Обнорского:
- Старик, ты выйди, походи где-нибудь часок - в баре посиди, что ли... Нам
тут с Катенькой надо поговорить и поделать кое-что, ты нам мешаешь...
Серегин молча вышел и направился в бар - в тот самый, в котором он сидел
всего сутки с небольшим назад, еще не будучи полностью уверенным в том, что
Рахиль Даллет - это Екатерина Званцева... Как странно спрессовывается порой
время - за один день может случиться порой столько событий, сколько хватило
бы и на месяц...
Андрей выждал на всякий случай не час, а полтора, выкурив за это время
шесть сигарет, а потом поднялся на третий этаж и осторожно постучал в
триста двадцать пятый номер.
Открывший ему дверь Борька выглядел достаточно озабоченным - на
вопросительный взгляд Обнорского врач сразу приложил указательный палец к
губам и сказал шепотом:
- Тише... Она спит...
Андрей нетерпеливо кивнул и таким же шепотом спросил:
- Ну, что с ней? Ну, не тяни!
Алехин надел свой плащ, подхватил портфель и пальцем показал на дверь:
- Проводи меня, пожалуйста.
Когда они вышли в коридор, Серегин не выдержал - схватил Борьку за рукав:
- Ну не тяни же ты, Боткин... Что с ней?
Алехин вздохнул и поправил на переносице очки, придававшие ему сходство с
Пьером Безуховым:
- Как тебе объяснить попроще... Во-первых, о диагнозе в данном случае можно
говорить только условно - сам понимаешь, у меня маловато информации, не
проведены обследования, нет анализов... Во-вторых, конечно, хотелось бы
понаблюдать ее подольше... Но, что уже сейчас можно сказать - у нее, грубо
говоря, сильнейшая физическая перегрузка и нервное истощение, развившееся
на фоне недавних достаточно серьезных гинекологических проблем... Я не
знаю, рассказывала ли Катя тебе об этом, но... Короче говоря, всего около
двух месяцев назад она потеряла ребенка - ей прервали беременность. Как ты,
наверное, догадываешься, одно это для любой нормальной женщины - глубокий
шок, сильная психологическая травма... А тут еще, как я понял, новые
стрессовые фоны возникли... В общем, что я могу сказать - нормальным людям
я бы посоветовал в такой ситуации стационар...
Андрей досадливо закусил губу:
- А без стационара - никак? Можно без него обойтись?
Борька пожал плечами:- Обойтись можно без чего угодно, другое дело - трудно
тогда гарантировать какой-то положительный результат...
Обнорский кивнул, посмотрел Алехину в глаза и счел нужным кое-что объяснить:
- Боря, я же не спорю с тобой... Просто у нее - ситуация такая... Как бы
это полегче сказать - жопная... Оставаться в Питере ей нельзя... Здесь есть
люди, после встречи с которыми врачи ей совсем уже не помогут - никакие...
Кроме, может быть, патологоанатомов... Так что - давай пока о
походно-полевой терапии поговорим...
Алехин мрачно покачал головой:
- Ну, что же... За неимением гербовой... Я сделал ей сейчас парочку уколов
- пусть она поспит, как следует... На столике оставил кое-какие препараты и
написал на бумажке, как их принимать... Что еще - конечно, хотелось бы,
чтобы хоть какое-то время она находилась в покое: лежать, спать, сколько
будет организм требовать, немножко гулять... Нужно оградить ее от
каких-либо переживаний и постараться, чтобы было побольше положительных
эмоций... Не повредили бы легкий, тонизирующий массаж и контрастный душ...
Рекомендаций Борька выдал много - Обнорский постарался все запомнить,
поблагодарил Алехина, попрощался с ним, потом, убедившись, что Катя крепко
спит, смотался к себе домой, переоделся, позвонил родителям и предупредил,
что на несколько дней уезжает в командировку.
Три ночи и два дня он не отходил от Катерины, практически ни на минуту
(пришлось позвонить и на работу, бессовестно наврать о внезапном гриппе).
Серегин нянчился с молодой женщиной, как с ребенком - строго выполняя все
Борькины предписания, чуть ли не с ложки кормил Званцеву и читал ей вслух
какие-то идиотские статьи из женского журнала "Космополитен". Спали они в
одной кровати, но ни о какой физической близости, конечно, не могло быть и
речи - Обнорский просто баюкал Катерину, согревая теплом своего тела,
старался передать ей свою жизненную энергию... И, само собой, за все время
до отлета Званцевой в Стокгольм, между ней и Андреем ни разу не заходил
разговор об Антибиотике и о всех, связанных с ним проблемах...
Честно говоря, Обнорский и сам не понимал, что в большей степени заставило
его так возиться с Катериной - ценность ее, как источника информации, как
союзника, способного реально помочь сквитаться с Виктором Палычем, или же
что-то, весьма и весьма напоминавшее непонятно откуда взявшуюся нежность...
Наверное - и то, и другое... Андрей и сам не понимал, что с ним творится -
он не строил иллюзий в отношении Кати, знал, что она была самой настоящей
"бандиткой" (поговаривали даже, что в свое время и на "стрелки" выезжала),
но почему-то очень жалел ее - не той брезгливой жалостью, которая способна
унизить человека, а другой, стоящей ближе к сопереживанию, к готовности
взять в себя чужую боль... Катерина как-то умудрилась задеть в душе
Обнорского не звеневшие еще ни разу струны.
Андрей не был обделен женским вниманием, и влюбляться ему приходилось
(причем не раз, а, если честно - то и не два), но при всем при этом
Серегин, общаясь со своими "пассиями", не столько отдавал, сколько брал...
Нет, Серегин, конечно, в законченное жлобство, типа "пришел, оттрахал и
ушел, почесывая грудь", не впадал - Андрей ухаживал за своими барышнями,
делал им подарки (часто - достаточно дорогие), помнил, что женщины обожают
"конфеты-букеты и прочую разную мутоту", но при этом все равно старался
"держать дистанцию" и не пускал до конца в свою жизнь... Более того, как
только Обнорский замечал, что забота очередной подружки о нем готова
перерасти в "полное растворение" в нем - роман как-то плавно сходил на нет
по абсолютно объективным причинам (и Андрей даже сам верил в то, что эти
причины объективные): то вдруг работы навалилось совсем невпроворот, то
командировки какие-то возникали... Бог его знает - может быть, в свое время
Андрей испытал слишком много боли от разрывов с теми женщинами, которых
пустил к себе в душу? Все-таки два развода оставили глубокие зарубки на
сердце Обнорского - а еще он очень часто вспоминал Лену Ратникову [См.
роман "Журналист"]. Кстати говоря, когда Андрей еще в самый первый раз
увидел Катерину, когда он еще не знал даже, как ее зовут, она как-то
ассоциативно напомнила ему Лену - нет, не внешне (хотя обе были настоящими
красавицами) а, скорее, некой внутренней силой, сочетавшейся с волнующей и
трудноописуемой загадочностью...
В женщине всегда должна быть некая загадка - мужики, они ведь тоже жутко
любопытные, если не все, то очень многие... Что касается Екатерины
Званцевой, то в ней этих самых загадок было - хоть отбавляй, и Андрей,
конечно, понимал, что, "расколов" Рахиль Даллет, он сумел прикоснуться лишь
к некоторым ее тайнам.
И вместе с тем то чувство, которое зарождалось в душе Обнорского к
Званцевой, конечно, еще нельзя было назвать любовью или даже влюбленностью
- слишком мало прошло времени, и слишком серьезные события успели за это
время произойти... Как бы там ни было, какие бы мотивы не побуждали
Серегина изо всех сил выхаживать Катю, а все-таки за двое суток он сумел ее
немного "отогреть" - молодая женщина стала активнее двигаться, с лица ее
постепенно сходило выражение некой отрешенности от всего земного и
суетного, она даже начала иногда улыбаться, хотя время от времени все еще
погружалась в какие-то свои мысли настолько глубоко, что ни на что не
реагировала.
Вечером 16 ноября, накануне Катиного отлета в Стокгольм, Андрей снова
вызвонил в "Европу" доктора Алехина. В этот раз Боря провозился с Катериной
часа два и потом выглядел намного менее озабоченным, нежели в первый свой
визит. Когда Обнорский вышел его проводить, Борька удивленно покачал
головой и, с интересом посмотрев на Андрея, сказал:
- Ну, старик, ты даешь... Молодец, не ожидал... Не скажу, конечно, что все
проблемы сняты, но - результаты просто удивительные... За такой короткий
период времени... Из тебя, в принципе, мог бы хороший психотерапевт
получиться...
- Меня всегда тянуло в гинекологию,- мрачно ответил смертельно уставший
Серегин.- Жаль, что переучиваться уже поздно.
Борька засмеялся и снова выдал кучу рекомендаций, не забыв напомнить, что
основное требование - это ограждение от негативных эмоций... Обнорский
задумчиво покивал, а потом, перед тем как попрощаться, спросил:
- Борь, ты извини, но сколько я тебе должен? Дружба дружбой, но ты ведь
столько времени потратил... Ты ведь работал.
Алехин сердито засопел и сморщил нос так, что даже очки на нем подпрыгнули:
- Знаешь что, Андрюха!.. Ты это прекрати! Ты... Я просто не ожидал такого
от тебя!
Андрей знал, что финансовое положение в Борькиной семье было совсем не
веселым - Алехину, врачу высокой квалификации и, между прочим, офицеру
российской армии, уже несколько месяцев зарплату выдавали нерегулярно и не
полностью, поэтому-то Обнорскому и хотелось как-то "материально"
отблагодарить друга. Обнорский вынул из кармана стодолларовую купюру и
попытался все же всучить ее Борьке:
- Послушай, ты ведь о Катерине ничего не знаешь... Она, между прочим, очень
состоятельная женщина, у нее денег, я извиняюсь - как говна в коровнике...
Почему ты должен бесплатно ей заниматься?
Алехин руку Обнорского решительно оттолкнул:
- Вот что... Пусть она хоть миллионершей будет - я к ней приезжал, как к
твоей женщине, ясно тебе? А с друзей я денег взять не могу...
Борька тяжело вздохнул и добавил:
- Я, конечно, иногда беру деньги с "чужих", так сказать, пациенток -
жить-то надо как-то... Правда, они меня чаще норовят бутылками
какими-нибудь отблагодарить - у меня дома уже винный магазин открывать
можно... Лицо у меня, что ли, такое пьющее? Так вот - каждый раз, когда мне
что-то суют, я таким уродом себя чувствую... И если эти чувства меня будут
заставлять еще и друзья испытывать... В общем, ты понял... Напиши лучше
статью хорошую о том, что в нашей медицине творится - о том, как все
разваливается и ссучивается... Чтобы власти узнали и хоть немножко
задумались...
- А то они не знают, наши власти,- грустно улыбнулся Обнорский трогательной
наивности друга, еще верившего в действенность печатного слова.- А если не
знают - на хер они нужны, такие власти!
Обняв Борю, Андрей вернулся в триста двадцать пятый номер отеля, ставший
для него за дни уже родным - до боли и отвращения. Катя встретила его
легкой улыбкой, какая бывает у выздоравливающих после тяжелой болезни:
- У тебя очень хороший друг... Он такой добрый и... и... светлый, что ли...
- Ага,- сварливо отозвался Обнорский, садясь на кровать.- Друг, значит, у
меня хороший... Я, девушка, между прочим, тоже парень неплохой... Жаль, что
вы этого до сих пор не заметили...
В каждой шутке есть только доля шутки - Андрей, разумеется, "балаганил",
но, вместе с тем, он с удивлением ощутил легкий укол ревности и обиды -
тут, понимаешь, дни и ночи напролет сиделкой работаешь, пылинки с этой
зеленоглазой красотки сдуваешь, чуть ли не колыбельные ей на ночь поешь - и
ни слова ласково-нежного в ответ - все, как должное, воспринимается... А
потом приезжает врач-гинеколог, ездит ей по ушам всякими умными
медицинскими терминами, и - пожалуйста, он "добрый, светлый и хороший"...
Вот она, женская благодарность...
Катя в ответ на последнюю реплику Серегина лишь незаметно улыбнулась -
все-таки мужики, они ужасно толстокожие, совсем не умеют тонко
чувствовать...
В последний вечер перед отлетом Катерины из Петербурга они проговорили
достаточно долго - нужно было, наконец, определить как организационно
выстроится их дальнейшая совместная "работа". Сама "работа", впрочем, не
обсуждалась, имя Антибиотика вслух не произносилось... Но все равно -
"фигура умолчания", казалось, незримо присутствовала в комнате, и ее
призрак, словно вурдалак, высасывал из Кати силы, лишь чуть-чуть
поднакопившиеся... Катерина дала Андрею свой стокгольмский адрес и телефон
(она сняла на год в шведской столице довольно приличную квартиру в
Гамластане [Гамластан - старый город]). Но предупредила, что первые две
недели ее в Швеции не будет. Андрей понял, что задавать какие-то вопросы по
этому поводу - бесполезно, и лишь кивнул...
Обнорский, слегка задетый ее недоверием, ведь даже предположить не мог, что
в Ялте, под чужой фамилией, ждет Катю ее сын, которого опекал Егор
Федосеевич, бывший тренер Сергея Челищева и самого Обнорского, кстати, тоже
- тесен мир, просто до удивления тесен! Катерина (как бы она ни доверяла
Серегину, как бы ни была ему благодарна и какие бы другие чувства к
странному журналисту не начинали просыпаться в ее сердце) не могла выдать
самого главного своего секрета - она считала возможным рисковать своей
собственной жизнью, но не жизнями Андрюшки и Федосеича...
Обнорский также оставил Кате все свои координаты и сообщил, что где-то
между вторым и третьим днем декабря он должен будет недели на полторы-две
появиться в Стокгольме - там шведский журналист Ларс Тингсон монтировал
документальный фильм "Русская мафия", снимавшийся в России. В работе над
этим фильмом участвовал и Серегин вместе с Игорем Цоем - продюсером из
частной телекомпании "Позитком". Ларс пригласил своих русских коллег
приехать в Стокгольм к финальному этапу монтажа, а кроме того, Тингсон еще
и предложил Обнорскому написать вместе для одного шведского издательства
документально-публицистическую книгу о русской мафии...
В общем, Серегин и Званцева договорились встретиться в декабре в шведской
столице и там уже приступить к более серьезным разговорам.
Андрей помог Кате собрать ее вещи (самолет на Стокгольм вылетал около
девяти утра), а потом уложил спать и сам устроился рядом. Обнорский,
конечно, слегка надеялся на возможную физическую близость - все-таки
прощальная ночь, как-никак, да и Катерина, вроде бы, понемножку оклемалась,
опять же Борька рекомендовал ей больше положительных эмоций, а секс с
приличным человеком (по глубокому убеждению Андрея) вызывал эмоции самые,
что ни на есть, положительные... Однако Катя провалилась в сон, как только
голова ее коснулась подушки. Что же касается Серегина, то он за всю ночь
так и не сомкнул глаз - лежал, обнимал Катерину, иногда, когда она
вздрагивала и еле слышно стонала, гладил ее тихонько по спине и покрывал
по-детски беззащитное лицо невесомыми поцелуями, не переставая удивляться
собственному идиотизму.
В шесть утра 17 ноября Андрей встал, покачиваясь, будто утрахался до
полного изумления, оделся, собрал сумку, потом разбудил Катю и попрощался с
ней. Они еще с вечера решили, что ему не стоит провожать ее в аэропорт -
Петербург, как известно, город маленький, так что "светиться" вместе лишний
раз было довольно рискованно - мало ли на каких знакомых нарваться можно...
В последовавшие за отлетом Кати две с небольшим недели Серегин с головой
окунулся в свою основную работу - нужно было, в конце концов, и про совесть
вспомнить, дела в редакции Андрей изрядно подзапустил, и его заместитель.
Мишка Петров, уже просто выбивался из сил.
Когда работы много - дни летят просто с сумасшедшей скоростью, Обнорский и
оглянуться не успел, как наступил декабрь, а там и третье число
приблизилось - именно на этот день Ларс Тингсон заказал Серегину и Цою
билеты до Стокгольма...
Надо сказать, что все эти две недели Обнорский ни с одной из своих
питерских подружек не встречался - как-то уж так получилось... И не то,
чтобы Андрей сознательно старался хранить "голубиную верность" Катерине,
нет... Серегин даже не задумывался над этой проблемой - просто он полностью
выкладывался на работе, и его не тянуло ни в чью постель... Хотя о Кате он,
конечно, думал и вспоминал - может быть, даже немного чаще, чем хотел бы
этого сам...
Утром 3 декабря в международном аэропорту Пулково-2 Андрей, в преддверии
скорой встречи с Катериной, вдруг разнервничался так, что на это обратил
внимание даже сонный Цой:
- Ты что это, Андрюха, дерганый такой? Контрабанду с собой везешь или
летать боишься? Лица, прямо, на тебе нет... Того и глади сейчас
девчонки-пограничницы скажут, что в твоем паспорте чужая фотка наклеена...
Обнорский, который раньше всегда легко отвечал на любую "подколку" Доя
какой-нибудь такой же шуточкой, в этот раз лишь буркнул в ответ что-то
маловразумительное насчет перепадов давления и головной боли.
В Стокгольме, правда, Серегин немного "отошел". Ларс, встретивший ребят в
аэропорту, устроил им сразу небольшую обзорную экскурсию по городу - и
шведская столица просто заворожила Обнорского... Раньше он твердо был
убежден, что Петербург - это самый красивый город мира, и ни одно другое
крупное человеческое поселение на планете даже сравниться не может с
Северной Венецией, однако Стокгольм если не заставил Андрея изменить свое
мнение, то уж по крайней мере изрядно поколебал его, это точно... Шведская
столица очаровывала какой-то особой северной красотой - не броской, но
очень глубокой... Стокгольм показался Обнорскому почти братом Петербурга -
может быть, не таким же величественным и надменно-совершенным в своей
архитектуре, но зато более теплым и добрым...
Ларс, кстати, преподнес ребятам маленький сюрприз - оказывается, он
договорился с руководством крупнейшей шведской газеты "Экспрессен" (у
Тингсона, судя по всему, имелся "блат" чуть ли не во всех средствах
массовой информации его страны) о предоставлении российским коллегам
гостевой виллы, принадлежащей этому влиятельному изданию. Ларс показал
ребятам их временный дом, Серегин с Цоем очумело побродили по вилле, но в
полный транс впасть не успели, потому что надо было ехать в комплекс
государственного шведского телевидения - там вовсю шел монтаж фильма
"Русская мафия", и вопросов у шведов накопилось к российским коллегам
предостаточно. На телевидении для Андрея и Игоря также провели небольшую
ознакомительную экскурсию, и там уже "выпал в полный осадок" Цой.
Обнорский-то мало разбирался в телевизионной технике и технологии, а вот
его напарник только головой качал и тихо, но смачно матерился, пользуясь
тем, что его все равно никто не понимает, кроме Серегина и Тингсона...
Ларса, кстати, мат нисколько не шокировал, швед очень тонко чувствовал
русский язык и знал, что одни и те же слова в "великом и могучем" могут
быть и ругательствами, и средствами для выражения крайней степени
восхищения.
Улучив момент, пока Тингсон показывал Цою "ньюс-рум" программы "Актуэль" -
аналога российского "Времени", Обнорский по-партизански позвонил с чьего-то
телефона в квартиру Кате. Трубку долго никто не снимал, и Андрей уже совсем
было распсиховался, но, наконец, в мембране послышался знакомый голос:
- Алло?
Обнорский шумно выдохнул в трубку - перед отлетом Кати из Питера они
почему-то договорились, что Андрей не будет ей звонить из России. Серегин
договоренность выполнил, но при этом очень волновался - вдруг он прилетит,
а Катерины в Стокгольме не окажется, Бог ее знает, куда ее занести может,
она же не женщина, а склад секретов...
- Привет, Катя, это я!..- начал было бурно Андрей, но потом вдруг как-то
смешался и продолжил почти официально: - Это журналист Серегин тебя
беспокоит, не забыла еще такого?
- Привет, как ты долетел? Ты давно в Стокгольме? - Катин голос был
абсолютно спокойным, по крайней мере никаких ноток волнения Обнорский в нем
не уловил.
Андрей немного завелся и ответил напряженно:
- То есть, что значит "давно"? Сегодня прилетел... Мы же договаривались,
что я прилетаю - и сразу звоню... Мы сегодня сможем увидеться?
- Сегодня? Да, думаю, что да... Я на сегодня ничего не планировала... Во
сколько ты освобождаешься? Ты же сюда работать приехал...
- Я, вообще-то, прилетел сюда и для того, чтобы нашими общими делами
заняться,- Серегина все больше цепляло равнодушие, почудившееся в голосе
Катерины, но он постарался взять себя в руки.- Так, Ларс говорил, что на
телевидении мы до шести, потом ужинаем где-то в центре, потом нас на виллу
везут. Думаю, что часам к девяти я могу быть в полном твоем распоряжении...
Мне как - домой к тебе подъехать?
- Нет...- Катя запнулась, а потом, после небольшой паузы, предложила: -
Давай в центре встретимся... У Королевского Драматического театра. Это от
станции метро "Т-Сентрален" - пять минут ходьбы. В десять вечера -
нормально будет? Я думаю, ты успеешь добраться...
- Конечно, успею,- буркнул Андрей.- Ну что, до встречи?
- До встречи,- тихо откликнулась Катерина и повесила трубку.
После этого, прямо скажем, не слишком веселого разговора, настроение у
Обнорского совсем испортилось - непохоже было, что Катя очень ждала его
прилета... Дождаться вечера Серегину помогла работа - когда они с Ларсом и
Цоем вернулись в комнату, где шел монтаж фильма, Андрею пришлось
отключаться от своих личных проблем, и он был очень рад, что смог это
сделать...
В шесть часов вечера по стокгольмскому времени вся компания покинула Дом
Телевидения и направилась в маленький, но очень уютный ресторанчик,
название которого Серегин не запомнил, но Ларс утверждал, что именно в этом
заведении можно попробовать настоящую шведскую кухню.
Ужинали неспешно и все время говорили - Андрею было очень интересно,
приятно и легко в компании Тингсона и Цоя, но - чем меньше оставалось
времени до встречи с Катериной, тем более напряженным и нервньм становился
Серегин. Боясь опоздать на свидание, Обнорский "скомкал" десерт Ларсу с
Игорем,- он разнылся, что, мол, в России сейчас уже почти одиннадцать
вечера (разница во времени между Стокгольмом и Петербургом составляла два
часа), что ему хочется спать, что он устал с дороги... Сказать мужикам
просто и по-человечески, что у него назначена встреча с женщиной, Серегин
постеснялся: Цой-то еще ладно, он "свой", а Тингсон - какой-никакой, а
иностранец, неудобно, еще поймет как-нибудь не так...
Ларс завез ребят на виллу, пожелал спокойной ночи и предупредил, что заедет
за ними утром в половине девятого. Не успел Тингсон уехать, как Обнорский,
нудевший еще пять минут назад о своей усталости и о необходимости отдыха,
начал носиться по дому контуженным шмелем.
Андрей разыскал утюг и гладильную доску, извлек из дорожной сумки свежую
рубашку, погладил ее, потом почистил туфли, принял душ и побрился. Цой на
все эти приготовления смотрел довольно мрачно, потом не выдержал и спросил:
- Я
...Поділитися у соцмережах
