Жанр: Детектив
Любовник богини
...алось чем-то
совершенно несусветным? Или.., или он
был просто не способен упасть в пропасть и безумная тропа для него не
представляла ничего особенного - как и для бхилли?
Недаром спаситель Реджинальда сперва разозлился, а потом смиренно назвал Нараяна
бхамией, то есть вождем. Ох, все эти
туземцы одним миром мазаны: тхаги, парсы, бхилли.., русскому человеку плюнуть
негде - непременно попадешь в разбойника!
А Василий и Варенька думали об одном. Слово "Чандра", будто тревожный
колокольный звон, отдавалось в их
воспоминаниях, и обоим казалось, что не жаркое солнце, а серебряная луна вновь
глядит на них с небес.
- ..А может быть, ты решила подшутить надо мною, Тамилла? Может быть... Ну,
говори! Что же ты молчишь?
- О господин, я умоляю тебя, небесами заклинаю: поверь! Я не осмелилась,
никогда бы не осмелилась перечить тебе!
- Ты и не перечила. Ты всего лишь не выполнила мой приказ. А помнишь, что я
говорил тебе, говорил не однажды: здесь
нет воли твоей и моей, здесь есть одна только воля богини! Оскорбив меня, ты
оскорбила ее.
И ты понимаешь, что это значит, Тамилла.
- О господин!
- Не кричи так. Богиня слышит даже шелест мыслей, ей не нужны бесполезные
вопли.
- О господин, нет, не надо. Смилуйся! Может быть, богиня еще простит меня?
Если ты простишь...
- Слишком много ошибок, Тамилла. Слишком много!
Ты не одолела этого русского - позор! Позор не только тебе, но и мне! Я
совращался твоей красотой, а он отринул тебя,
словно какую-то падаль. Значит, я совращался падалью?
- О, будь он проклят! Будь проклят! Пусть черные демоны вечно терзают его
желаниями, которых невозможно исполнить!
Пусть плоть его горит в корчах бессильной, неосуществимой похоти! Богиня, молю
тебя...
- Ну нет, Тамилла, к мольбам таких плохих слуг, как ты, богиня никогда не
склоняется. Насколько мне стало известно, этот
русский скоро будет обладать Чандрой уже не как любовник, а как супруг и
повелитель. Так что его желания вполне
осуществимы. А вот твои... Твои едва ли исполнятся - если ты, конечно, сама не
приложишь руку и не поможешь богине.
- Господин! Целую твои ноги! Ты снова поверил мне? Я сделаю все, все, ты
увидишь...
- Пусть это увидит богиня. Ты должна заслужить ее благосклонность, и только
потом - мою.
- Ты позволяешь мне удалиться?
- Ну что ж, иди. Нет, постой. Я не хочу, чтобы ты делала это сама.
- Конечно, я возьму с собою самых надежных слуг Кали.
- И еще одного ненадежного. Ты понимаешь, о ком я говорю?
- Господин мой, ты велик, ты мудр, я не выйду из воли твоей, но неужели ты
решишься вновь обратиться к помощи этого
отступника?! Ведь именно он...
- Тамилла, я хочу, чтобы ты заставила его помогать тебе. Он должен
послужить Баване-Кали - и осквернить себя перед той,
другой, которой он поклоняется.
А теперь ступай. И если неудача постигнет тебя, не возвращайся. Лучше убей
себя сама.
- Я вернусь!
5. Венчание
День установился страшно знойным; солнце накалило скалы до того, что они
жгли ноги даже сквозь подошвы сандалий, а в
тени в лицо ударяла густая раскаленная влажность. Два или три раза путникам
встречались ручьи, в которых они с
наслаждением омывались и утоляли жажду. Последний раз залезли в воду прямо в
одежде, но облегчение получили ненадолго:
очень скоро обезумевшее солнце вновь высушило легкую ткань.
И когда впереди, на холме между деревьями, показались неясные очертания
какого-то белого мраморного строения,
единодушный вздох облегчения вырвался у путников, и каждый поглядел вверх почти
с восторгом и благоговением.
На холм, впрочем, предстояло еще взобраться! Он был высокий, но довольно
отлогий. Казалось, стоит лишь взбежать на
него... К изумлению и ужасу путников, теряющих последние силы, им пришлось
"взбегать" не меньше двух часов. Густо
поросший травой, которую нельзя назвать иначе как атласной, отлогий холм
оказался до того скользким, что пришлось чуть ли
не ползти, цепляясь за траву и кусты, чтобы каждую минуту не скатиться назад. И
когда подъем наконец остался позади, у всех
было такое чувство, будто они взобрались на стеклянную гору.
- Это.., это нарочно! - тяжело дыша, выговорил Реджинальд. - Чтобы к ней..,
на коленях, унижаясь.., проклятая ведьма!
Затаилась в своем логовище!
"Логовище" оказалось довольно хорошо сохранившимися развалинами древнего
храма, однако Нараян торопливо остановил
Бушуева, уже готового храбро взбежать на площадку между колоннами:
- Говорят, никто не смеет ступить сюда без позволения Кангалиммы. Говорят
также, будто всякого ослушника немедля
наказывают боги, насылая на них безумие.
- Как вон на этих? - спросил Бушуев страшным шепотом, указывая на трех
человек - черных от солнца, худых, как скелеты, с
седыми как лунь гривами, голых и весьма древних, застывших у подножия храма в
таких странных позах, что их вполне можно
было принять за порождение полуденного бреда - или и впрямь душевнобольных,
одержимых.
Один из них стоял, упираясь в землю только одной правой ладонью: вытянулся
головой вниз и ногами вверх. Тело его было
так же неподвижно, как если бы это был не живой человек, а сухой древесный
сучок.
- Балаган... - прошелестел потрясенный Бушуев. - Ему бы в балаган,
сердешному, - экую кучу денег мог бы огрести!
- Многолико счастье аскета, как говорят мудрецы! - пожал плечами Нараян,
однако Бушуев, не слыша, продолжал
причитать:
- А этот.., этот еще чище!
"Этот" стоял на одной ноге на круглом, вершка в три шириной, камешке,
поджав одну ногу под животом и выгнув все тело
назад дугой. Обе руки были сложены ладонями вместе и воздеты как бы в молитве.
Он казался приклеенным к своему
камешку. Почти невозможно было сообразить, как человек способен принять такую
позу, а главное, удерживать ее.
- Ну а этот, надо думать, пуще всех перед старой ведьмой провинился! -
всплеснул руками Бушуев и указал на третьего
старика, который сидел, поджав под себя ноги.., но как он мог сидеть на обычной
бамбуковой палке вышиной в два фута?! Руки
его были переплетены пальцами за шеей, а ногти глубоко вросли в верхние части
рук.
- Юродивые, убогие! - часто закрестился Бушуев. - Страдальцы болезные...
- Это факиры, отец, - подала голос Варенька, и тот оглянулся на нее
недоверчиво:
- Факиры! Полно врать! Не видал я факиров в Ванарессе?! Станет мужик на
базаре, веревку вокруг пальца обернет, потом
уткнет конец в землю - она и стоит, будто каменная. Мальчишка для потехи по этой
веревке лезет, что по дереву. Но эти!.. - Он
покачал головой. - Настоящий балаган, А ведьма-то где ж? О... О господи!
Жгучий ветер шумно пролетел под разрушенным сводом храма, словно чей-то
жаркий вздох, и на поляне вспыхнул огонь.
Путники думали, что видят перед собою почерневшие, изгоревшиеся кострища,
разбросанные там и сям, но эти островки пепла
и углей внезапно загорелись чистым, бездымным пламенем, похожим на тщательно
лелеемый храмовый огонь.
Один из костров запылал совсем рядом с изогнутым факиром, а если точнее -
под его пятками, беспощадно поджаривая их,
но тот и бровью не повел.
- Туземец сгорит, - процедил сквозь зубы сэр Реджинальд, - разумеется, это
его дело, однако.., интересно знать, не
принадлежит ли он к племени бхилли?
- Что, боишься потерять хорошего рекрута для войск компании? - хохотнул
Василий, а Нараян ответил очень серьезно:
- Нет, этот человек не бхилли. Однако сагиб не должен беспокоиться. Пока
факир находится в трансе, его можно разбить на
куски, но он не ощутит боли и не сдвинется с места.
- Я и не думал беспокоиться, вот еще! - с видом оскорбленного достоинства
отвернулся Реджинальд и утер пот со лба. -
Полагаю, зажарить нас эта особа не намерена? Мы-то не в трансе!
Жара и впрямь сделалась невыносимой, и все облегченно вздохнули, когда
Нараян вдруг взбежал на те самые ступени меж
колонн, куда он только что заказывал подниматься.
- Идите сюда, - повернулся он к путешественникам. - Знак подан - горят все
костры. Кангалимма ждет нас.
Варенька стиснула руки. Ей показалось или и впрямь долетело откуда-то
выпеваемое стройным множеством высоких
голосов: "Гряди, голубица..."? Поглядела в сверкающие небеса. Может быть,
ангельское пение?
- Господи, помилуй! - выдохнула она чуть слышно и взглянула на Василия,
который тоже посматривал на ее побледневшее
лицо.
Обычная дерзкая усмешка исчезла из его глаз, они были серьезны,
настороженны. Кивнул Вареньке, протянул ей руку; не
говоря ни слова, повел по ступеням.
"Ежели к алтарю, должен батюшка..." - мелькнула мысль. Но если бы ее не
поддерживал Василий, Варенька рухнула бы, где
стояла, когда увидела...
За колоннами простиралась поляна. Позади стеной стояли джунгли, и чудилось,
будто именно из этой зеленой тьмы
высунулась чудовищно огромная голова зверя, подобного которому не может
представить человеческое воображение.
Все замерли, онемев, не в силах даже издать испуганного крика.
Эта голова оказалась в несколько раз огромнее слоновьей, однако то был
именно слон, если судить по искусно
приделанному хоботу, конец которого гигантской черной пиявкою изгибался почти у
ног путешественников. Но у слона нет
рогов, а у этого было целых четыре! Передняя пара на плоском лбу торчала, слегка
закручиваясь вперед и раздаваясь в обе
стороны, как рога быка, а за ними возвышались два других, массивные,
разветвлявшиеся до такой гигантской вышины, что
могли бы, казалось, украсить головы десятка обыкновенных оленей. В пустых
впадинах черепа были вделаны подобия глаз из
выделанной желтой и прозрачной, как янтарь, кожи носорога, а за этим подобием
глаз горели две зажженные плошки, что
придавало голове еще более ужасный, просто дьявольский вид.
- Матушка Пресвятая Богородица... - прошелестела Варенька, а Реджинальд
произнес с отвращением, которое великолепно
маскировало испуг:
- Да что ж это такое, наконец?!
- Обыкновенный сиватериум, - спокойно ответил Василий, краем глаза ловя
восхищенный, потрясенный взор Вареньки и
принимая еще более невозмутимый вид, словно зреть такие головы - для него одно
из привычнейших занятий.
- Я видел остов этого допотопного зверя в музее Азиатского общества. Как
правило, его раздробленные кости находят в
Гималайских горах. Он назван так в честь бога Шивы. А что, Нараян, этот
сиватериум был любимым зверьком твоей знакомой
колдуньи? И она сберегла его скелет на память о прошлом? Ну, тогда лгали люди,
уверяя, будто ей триста лет. Мало сказать -
миллион... Цветочки-то вон - тоже. Поглядите - совершенно допотопные!
Белые цветы, охапками устилавшие поляну вокруг сиватериума, были величиной
с большую розу, однако лепестки их
оказались совершенно прозрачны. Ничего подобного никто и никогда не видел,
поэтому их рвали с благоговением и даже
трепетом. Правда, Нараян испортил впечатление, сообщив, что этих цветов в горах
полным-полно. Вдобавок их влажный,
очень горький запах чуть не заставил путешественников расчихаться.
Поспешно положив цветы, они принялись нетерпеливо озираться, как вдруг
низкий, дребезжащий звук пролетел над
поляной - странный звук, от которого путешественники оцепенели. Чудилось, в лад
ему забились, задрожали, напряглись все
жилки в их телах!
- Что это.., что это за?.. - выдавил кое-как Бушуев, и у него перехватило
горло.
- Это ситара, - пояснил Нараян, который оставался совершенно безразличным к
колдовскому звуку, - однако не совсем
обычная. У нас ее называют ситарой демонов, и...
- Я требую все это немедленно прекратить! - послышался вдруг возмущенный до
надрыва голос Реджинальда. - Это.., это
людоедство! Ситара бхуттов! Вы прекрасно знаете, что струны у нее сделаны из
человеческих жил! Дикость, дикость...
Он не договорил - умолк внезапно, и по виду его можно было подумать, что он
уже никогда больше не произнесет ни
одного слова.
Перед ним стояла Кангалимма.
Все так и обмерли, до того неожиданным оказалось ее появление. Никто не
видел, как, откуда она взялась, .и, если бы стало
известно, что она выросла из-под земли, это не удивило бы путешественников
больше, чем ее поразительная внешность!
Перед ними стоял очень высокий скелет, обтянутый коричневым сафьяном,
который лишь с большой натугою можно было
принять за человеческую кожу. На костлявых плечах была посажена крошечная
головка, напоминающая голову мертвого
дитяти. Глубоко запавшие бледные, почти белые, выжженные временем огромные глаза
так и пронизывали все вокруг жгучим,
пламенным взглядом, под которым путались мысли, а кровь холодела в жилах.
Варенька слабым отзвуком мысли подумала, что Василий, кажется, был прав.
Какие там триста лет! Судя по наружности
колдуньи, ей можно было дать с таким же вероятием и невероятием и сто, и тысячу,
и сто тысяч лет.., и миллион. Ни время, ни
невзгоды жизни уже не могли ни коснуться, ни как-то повлиять на эту статую
смерти. Она изжила срок, когда старость что-то
значит.
Всесокрушающая рука времени, коснувшись колдуньи в предназначенный час,
сделала свое дело - и остановилась.
Но самыми поразительными во внешности Кангалиммы были ее волосы. Чудилось,
десятилетия (столетия?) должны были
давно выполоть растительность на ее голове, однако у нее не было даже ни единой
сединки! Длинные, тяжелые, блестящие от
кокосового масла платиновые пряди ниспадали до самых пят, отсвечивая в лучах
солнца каким-то странным зеленоватым
блеском.
"Говорят, у покойников, у упырей растут в могилах волосы и отрастают
ногти!" - в ужасе подумала Варенька, с трудом
отводя взгляд от скрученных птичьих лапок - рук колдуньи, так и не разглядев,
длинные ли у нее ногти.
Кангалимма по-прежнему стояла неподвижно, словно превратившись в
безобразного бронзового идола, не сводя горящих
углей своих глаз с оцепенелых европейцев. В одной руке она держала небольшое
блюдо, на котором пылал большой кусок
камфары. Желтоватое бледное пламя, развеваясь по ветру, почти касалось ее лица,
лизало ей подбородок и жгло ее мертвенное
лицо; но она, казалось, не чувствовала огня. Голову ее обвивала золотая змея с
пустыми, как бы выколотыми, глаза ми, в
которых мерцали темные тени. Вокруг морщинистой, как гриб, тонкой, как косточка,
шеи колдуньи лежал тройной ряд золотых
тяжелых цепей, а поверх них - ожерелье из каких-то бледных камней, напоминающих
туманные опалы. Совершенно такого
цвета были глаза Кангалиммы, но вдруг они вспыхнули, наливаясь темным серым
светом, когда взор их упал на Нараяна.
Глубокий вздох приподнял кисею цвета шафрана, обвивающую тощую фигуру.
- Богиня явилась к человеку! - прошелестело на сухих, почти прилипших к
черепу губах - и колдунья засеменила ногами:
сперва медленно, судорожно, неровно; потом постепенно движения ее стали плавнее
- и вот, нагнувшись всем телом вперед,
извиваясь во все стороны, она с невероятной быстротой понеслась вокруг
пришельцев. Беззвучно касались травы сухие,
костлявые ноги; желто-зеленые космы извивались, как стая змей, разлетались во
все стороны, едва не достигая лиц
оцепеневших людей. Они еле успевали отшатываться.
Вдруг старуха подпрыгнула, взвилась в воздух, будто у нее выросли крылья
или неведомая сила подтолкнула ее ввысь, - и
путешественники хором вскрикнули, увидав ее стоящей на голове сиватериума, между
его четырьмя рогами.
Это была сама Смерть, которая сейчас восторжествует над Жизнью! Все поплыло
перед глазами Вареньки, тошнота
подкатила к горлу, и она рухнула бы, где стояла, когда бы Василий не подхватил
ее. Он шепнул что-то, однако его заглушил
пронзительный голос:
- Горе, горе вам! Горе вам, дети нечестивых ракшасов! Горе вам, не верующим
в богиню Кали и великого Шиву! Демоны!
Вы ходили в обуви из кожи священной коровы!.. Зачем ты привел ко мне их,
нечестивых?
Поскольку голова колдуньи была воздета к небесам, Вареньке на какой-то
бредовый миг почудилось, будто сие исчадие ада
вопрошает самого господа бога, однако ответил ей Нараян:
- Я привел к тебе мужчину и женщину, чтобы ты нарекла их мужем и женой.
Колдунья сошла на землю, мелко переступая по чудовищному черепу
сиватериума, и стала лицом к лицу с Нараяном. Сухие
губы раздвинулись в подобии усмешки.
- Они бхилли? - вопросила Кангалимма, нимало не обращая внимания на
Вареньку и Василия, хотя ясно было, что речь идет
о них.
- Они иноземцы из-за гор. Из северных земель, - проговорил Нараян. - Из тех
стран, откуда приходит Луна.
- Откуда приходит Луна!.. - словно эхо, повторила колдунья, и, как бы в
знак того, что некое волнение впервые окрасило ее
тысячелетний голос, легкая дрожь прошла по зарослям, обступившим поляну. -
Значит." о, это значит, что...
- Сверши предначертанное! - сурово изрек Нараян, и Варенька подумала, что
властные нотки в его голосе, конечно же,
померещились ей.
Мрачные бледные глаза колдуньи коснулись глаз Вареньки, расширились... Нет,
это изумление ей тоже лишь чудится.
Потом взор Кангалиммы перебежал к Василию, вернулся к Вареньке и опять обратился
к Нараяну:
- Я исполню то, чего ты хочешь. Но хочет ли этого еще кто-нибудь, кроме
тебя?
- Я.., я, да, да... - забормотал Бушуев, правая рука которого судорожно
тискала крест на груди. - Девка не бесприданница, вы
не подумайте, ваше преосвященство.., на крайний случай восемь сундуков с
каменьями и жемчугами припасено... - Он осекся,
прихлопнул ладонью рот:
- Господи, прости, чепуху несу!
Поскольку он говорил по-русски, вряд ли Кто-то мог понять смысл этих
бредовых речей, а Василий с Варенькой их как бы и
не слышали, прикованные к оцепеневшему взору колдуньи.
Чудилось, из ее глаз изливается уже не испепеляющий огонь, а бледное
серебристое пламя, одевающее молодых людей
неким самосветным коконом: прозрачным, легким, однако прочно отделяющим их от
всего остального мира. И сцепленные
пальцы они, кажется, уже не смогли бы разнять, даже если бы захотели колдунья
обвила их руки какой-то серебристой травой,
промолвив:
- Апас, воды небесные и земные, которые следуют путем богов, очистите от
грязи, от вины, от греха, лжи, проклятья!
Неведомо откуда взялась та трава - да и не заботило это Василия и Вареньку,
хотя потом, после того, как она была снята, на
их запястьях сверкали капли воды.
Словно сквозь сон, смотрели они, как колдунья склонилась к костру, пометила
лоб священным пеплом и трижды обвела
соединенную пару вокруг своего храма.
Затем колдунья сняла траву. По знаку Кангалиммы Нараян куда-то удалился, а
затем вернулся, ведя с собою корову - такую
чистую, белую, словно она прямиком сошла с Луны. Рога ее были увенчаны такими же
прозрачными цветами, как те, что
украшали поляну. Почему-то никого не удивило, когда колдунья приказала Вареньке
и Василию лечь рядом на земле. Корова
благосклонно обнюхала их, и Варя тихонько засмеялась, когда влажное теплое
дыхание шумно защекотало ей лицо.
Похоже, колдунья осталась довольна и разрешила молодым людям встать.
Они повиновались беспрекословно, даже и в мыслях не держа усмешку или
дерзость, хотя сам обряд не нес в себе ничего
устрашающего или таинственного. Все было просто.., просто и странно, как,
впрочем, обряд любого бракосочетания!
Кангалимма села возле коровы и обмыла ей копыта сперва молоком, потом
водою. Накормила из своих рук рисом и сахаром,
посыпала голову сандаловым порошком... Все необходимое подавал Нараян, и в любое
другое время Варенька непременно
задумалась бы, откуда он это берет, откуда знает, где лежат колдовские припасы,
однако сейчас впечатления внешнего мира
проходили мимо ее сознания, не задевая его.
Ничто не было способно вызвать удивление - напротив, Варя словно бы заранее
знала каждую подробность обряда. Она не
удивилась, когда Кангалимма обвила цветами еще и шею и ноги коровы, покурила над
ней тлеющим сандалом, обошла
трижды, а только потом села доить в подставленный Нараяном серебряный круглый
сосуд. Затем обмакнула в пенистое молоко
хвост коровы и передала сосуд Вареньке, которая приняла его напряженными руками,
словно заранее знала, какой он тяжелый.
Да, наверное, это и в самом деле было серебро. Молоко нежно белело в нем, мягко
благоухало. Варя смотрела в белое
колыхание, как зачарованная. Вдруг вспомнилась легенда индусов о волшебной
корове Сурабхи, которая исполняла все
желания того, кто изопьет ее молока, - и прежде чем Варенька осознала, ЧТО
делает, она торопливо глотнула из чаши. "И
умереть в один день!" - чудилось, произнес кто-то рядом торопливым задыхающимся
шепотом, и она не сразу поняла, что это
ее голос, ее страстный шепот, ее заветное желание...
Она смущенно повернула голову и наткнулась на взгляд Кангалиммы. Теперь
глаза той казались совершенно серебряными,
как будто до краев налитыми лунным светом, а над ними.., а над ними полыхали два
сгустка черного пламени.
Варенька вздрогнула, запнулась, несколько капель молока выплеснулось через
край.., до нее долетел испуганный шепот
отца, короткий вздох Василия.., и в то же мгновение она поняла, что это не взор
дьявола или ракшаса: это смотрит на нее
Нараян. Верно, угасающее солнце придало его глазам такой страшный,
нечеловеческий блеск. Но сердце все еще сжималось в
испуге, и Варенька успокоила его тем, что прилежно исполнила прежде неведомый
ей, но отчего-то хорошо известный
завершающий обряд: поставив чашу с молоком у ног Василия, она обмыла их и
обтерла своими распущенными волосами, а
потом вдруг, неожиданно для себя, приникла к ним губами. Счастье, затопившее ее
сердце в этот миг, было почти
нестерпимо...
Василий вздрогнул, подхватил ее, прижал к себе, поцеловал - бережно, словно
священнодействуя.
- О боги, чьи чудесны деяния! - послышался голос. - Да свершится ваша воля
над этими людьми!
Едва ответив на поцелуй - так дрожали от близких восторженных слез губы, -
Варенька испуганно оглянулась. Почему-то
показалось, что, поднимаясь, она толкнула какого-то человека, - но за спиной
никого не было, полянка просматривалась до
самых джунглей. И все-таки Варю не оставляло ощущение, что вокруг толпится
народ.
Она явственно слышала шуршанье одежд, шелест шагов, всплески смеха,
неразборчивый шепот - как бывает в церкви, когда
толпа гостей, собравшихся присутствовать на венчании, слышит последнее "Аминь!"
священника и, не осмеливаясь нарушить
тишину храма, шепотом поздравляет молодых, теснясь к ним поближе, чтобы выразить
свою радость и умиление взглядом,
прикосновением или чуть слышным словом привета.
Варенька слабо улыбнулась, благодаря, потом ликующее: "Горько!" - коснулось
ее слуха, и не успела она удивиться, что в
церкви кричат "Горько!", как губы Василия вновь завладели ее губами.
- Слажено! - торжествующе выкрикнул Бушуев, хлопая по плечам обоих
"дружек", однако если Реджинальда от этого резко
качнуло, то Нараян, казалось, даже и не заметил увесистого удара.
- Чего пялишься? - счастливо захохотал Бушуев, пьяный без вина от одного
только облегчения, что столь удачно пристроил
своенравную дочку. - Заведи себе такую же красавицу и целуйся сколько хошь, а на
чужих женок попусту глядеть закон не
велит! Ну что, ваше преосвященство, - обернулся он к Кангалимме, взирая на нее
уже без всякого страха, как на близкого
человека, почти что родню. - Благословите вести молодых почивать? У тебя тут
какое-нито ложе сыщется?
- Только цветы, - прошелестел голос колдуньи, долетевший откуда-то
издалека, и теперь все заметили, что ее больше нет на
поляне.
Исчезла не только она - исчез и белый день. Вечер сгущался неудержимо, и
его темное покрывало, без сомнения, было
напоено сонными чарами, потому что Бушуев вдруг по-детски начал тереть глаза
кулаками.
- Ежели сейчас не усну, то помру, как бог свят помру, - пробормотал он вяло
и побрел на заплетающихся ногах неведомо
куда - к каким-то темным очертаниям с мерцающими огоньками. Вроде как сарай,
хижина... Бушуева тянуло к жилью, и он
облегченно вздохнул, когда заполз под какую-то низкую балку.
- Эй, Реджинальд, Нараян., подите сюда, здесь хо... - еще успел выдохнуть
он, прежде чем рухнуть, как с обрыва, в
глубочайшую сонную мглу, мягкую, обволакивающую.
Он уснул, так и не узнав, что Нараян исчез, а Реджинальд последовал его
совету, и теперь они вдвоем спят без задних ног
возле этого странного строения.., которое было всего-навсего головою
сиватериума.
6. Дерево ашоки
Желавшие уснуть давно уснули, желавшие уйти - ушли, а эти двое, желавшие
любить друг друга, все так же стояли
недвижимо на поляне. Была в этом некая особенная роскошь, утонченная радость:
стоять, обнявшись, прильнув так крепко, что
и малый ветерок не пробрался бы меж их телами, - даже не целоваться, не мять
друг друга нетерпеливыми руками, а просто
стоять, незрячими глазами глядя в ночь, на темные джунгли, на небо,
разукрашенное звездами. Теперь они могли не спешить:
вся ночь была их, а за ночью следовала жизнь, которую они могут провести в
объятиях друг друга - и никто ни чего не посмеет
им сказать. Они принадлежат друг другу на веки вечные, на все времена.
"Как, ну как же это случилось? - смятенно думал Василий. - Мы не знали друг
друга всю жизнь, и вся наша жизнь вела нас
друг к другу!"
Ему теперь нелепым казалось даже вспомнить о том, что Варенька когда-то не
нравилась ему, что он ее даже ненавидел.
Чего врать-то себе? Она убила его наповал еще прежде, чем сказала слово, еще
прежде, чем он увидел эту тень ресниц на щеке
и завиток, прежде, чем дрогнули ее губы, заставляя задрожать его сердце. Сейчас
ему казалось, будто он полюбил ее, еще не
зная, еще не видя, услышав только имя - имя, звучавшее как таинственный,
обещающий шепот. А может быть, еще и раньше,
не видя ее, не зная о ней, он уже любил ее, ждал встречи с нею. Еще до рождения,
в этой жизни и в той, во все времена...
Время готовило их к встрече друг с другом. Василий невольно вздрогнул от
этой мысли. "Время породило небо, во времени
пылает солнце. Временем сотворена земля. Это непостижимо, но мы смиряемся с этим
- надо уметь смиряться с
непостижимым, чтобы жить, Непостижима эта страсть меж нами..."
Да, между ними двумя стояло еще одно существо, взаимно ими рожденное. Это
была их страсть, их взаимная страсть, и она
забрала
...Закладка в соц.сетях
