Жанр: Детектив
Любовник богини
...мертв, и прах его развеян по волнам священной Ганги.
Нараян умолк. Молчала и Варенька. Сидела тихо-тихо, затаившись. Смутное
предчувствие нарастало в ней, и она боялась
спугнуть его. Словно где-то вдали кто-то шептал слова, которые она жаждала
услышать, - и она ловила их всем существом,
всем сердцем.
В этот миг Нараян заговорил снова.
- Ты.., не хочешь знать имени того человека? - хрипло, как бы через силу
спросил он, и Варенька резко вскинула голову.
Вот он, ответ! Вот она, правда! Казалось бы, что такого сказал Нараян?
Ничего. Однако вещее сердце вмиг прозрело истину, и даже явись перед
Варенькой сейчас сам Василий, поклянись в своей
нерушимой верности - это уже ничего не добавило бы к тому ощущению свободы и
счастья, которое овладело ею всецело.
Теперь ей казалось диким, чудовищным, как она могла поверить Тамилле. И все
же поверила. Объяснить это было можно
только некой гипнотической силой, исходившей от той страшной женщины, демоницыубийцы,
и если вспомнить, в каком
состоянии находилась тогда Варенька...
Но зачем лгала Тамилла? Теперь понятно: чтобы отомстить Василию, пусть даже
мертвому. О, она это сделала прекрасно!
Варенька готова была умереть, и если тело ее, спасенное Нараяном, осталось живо,
то душа-душа все это время оставалась
мертвой. Она не в силах была вспомнить даже о самых светлых минутах их любви -
эти воспоминания были отравлены
ревностью. И сейчас Варенька ненавидела, проклинала себя за то, что ревность
занавесила своим черным покрывалом от нее
даже самую страшную потерю - смерть Василия.
А теперь на миг он словно бы ожил для нее, и все их такое короткое, но
такое буйное, такое невероятное прошлое, вся их
пылкая любовь и всепоглощающая страсть ожили тоже - и засверкали тысячами синих
радужных счастливых огней.
Да, он не мог обмануть ее, предать их великую любовь, которая зачалась в
зеркальном храме, под хор поющего бамбука.
Они были обречены этой любви - они сохранят ее в сердцах до самой смерти, даже и
после смерти. Их страсть воистину была
роковой, смертельной...
О господи.., а ведь как подумаешь, всего этого бесконечного месяца горя, и
тоски, и подлых, жгучих подозрений, и
ненависти к себе самой могло бы вообще не быть. Если бы тогда Варенька успела
броситься в костер, они тотчас встретились
бы с Василием на небесах.
Уж там-то, наделенная всевидящим зрением, которое даруется после смерти,
она тотчас прозрела бы всю лживость
обвинений Тамиллы - и души богини и ее любовника, души Вареньки и Василия уже
вместе вознеслись бы в рай.., или
опустились в ад - да не все ли равно куда, лишь бы вместе!
Однако она осталась жива. Ее каким-то образом спас Нараян. Варя не помнила,
как это произошло, не помнила их пути на
остров. Она очнулась уже здесь: чтобы узнать, что сон ее не был сном, что после
той ночи, которую Варя всегда считала плодом
своего воображения, они с Василием слились навеки в зачатом ими ребенке, их
дочери... Катюшке, богине Луны!
И все это сделал с ними Нараян.
Привычная ненависть вспыхнула в ней. Теперь она не помнила, что Нараян
минуту назад вырвал ее из бездн мучительной,
оскорбительной ревности. Он снова стал ей лютым врагом - каким был всегда.
Подобно магарадже, подобно Тамилле!
Все-таки не так легко избавиться от призраков прошлого, и даже мимолетное
воспоминание об этом имени резануло ее по
сердцу, так что во взгляде, брошенном на Нараяна, загорелась такая лютая злость,
что он даже отпрянул от неожиданности.
- Уйди, - сказала Варенька глухо. - Уйди, мне душно, когда ты здесь! Ты
превратил мою жизнь в горькую муку - будь же
милосерд, избавь меня от своего присутствия.
Нараян вскочил так резко, что золоченая лампа, стоящая рядом с ним, едва не
рухнула. Нараян поймал ее, поставил на место
и стремительно вышел.
Ага, так, значит, что-то еще осталось в этом мире, способное вывести его из
себя! Слабая улыбка скользнула по губам
Вареньки. Вдобавок до нее донесся какой-то далекий шум. Может быть, у этих
лунопоклонников что-нибудь случилось и
Нараян вернется еще не скоро?
Ей стало ощутимо легче дышать, и даже тошнотворный комок откатился от
горла. Она осмотрелась уже с меньшей
ненавистью к окружающей ее навязчивой мраморно-самоцветно-палисандровопосеребренной
роскоши, и взгляд ее упал на
темное масляное пятно, изуродовавшее серебристо-голубоватое поле ковра...
Сердце Вареньки дрогнуло.
Как же она не подумала об этом раньше?! Спасение-то совсем рядом -
спасение, и свобода, и встреча с тем, кого она не
переставала - не могла перестать любить!
Она уже было уверилась, что смерть глуха к стенаниям несчастных, ибо не
меньше двадцати раз призывала ее.., призывала
тщетно! А ведь, оказывается, в ее власти в любой миг превратить эти покои в
грандиозный костер, подобный тому, на который
она так жаждала взойти!
Варя подошла к лампе и, склонившись, ощутила на своем лице жадное,
раскаленное дыхание Агни. Спокойно встретила его
пылающий взор... Если как можно щедрее облить все здесь маслом, то костер
вспыхнет мгновенно и смерть будет быстрой. Ее
душа не дрогнула при мысли о том, как пламя обоймет тело. Она была готова
бестрепетно шагнуть в погребальный костер
Василия - готова к этому и теперь. С радостью!
Да, прямо сейчас! Когда еще выдастся счастливая минута, чтобы оказаться
одной, без неусыпного надзора Нараяна или этих
молчаливых жриц, которые стерегли ее днем и ночью? Сейчас их нет - наверное,
что-то и впрямь случилось на острове Луны.
Шум доносился все отчетливее, и никто не спешит ворваться в покои Чандры, чтобы
вперить в нее неусыпный" надзирающий
взор.
Надо молиться, чтобы этот шум задержал их подольше. Варенька должна успеть!
Она перехитрит их всех и будет свободна -
скоро, совсем скоро. И увидит Василия вновь! И попросит у него прощения.
Варенька засмеялась от счастья и, вскочив, ринулась вдоль стен, опрокидывая
один щедро заправленный благоуханным
маслом светильник за другим. Уродливые жирные потеки расползались по стенам,
причудливые пятна испещрили ковры.
Варенька осторожно побрызгала на свое темно-синее, затканное серебряной нитью
сари, умастила руки, ноги, лицо, стараясь не
думать о боли, которую испытает, когда жала огня будут впиваться в ее тело.
Наверное, она будет кричать... "Но это же недолго,
право, недолго!" - успокоила она себя, будто ребенка, и еще раз окинула взглядом
дело своих рук.
Лампы, лишенные пищи, горели вполсилы, в покоях стало темнее.
"Ничего, сейчас опять будет светло! - улыбнулась Варенька. - Ну, господи,
прости, прими мою душу грешную!"
Она троекратно перекрестилась и, сняв со стены самую яркую лампу, подняла
ее над головой, чтобы, размахнувшись,
швырнуть на ковер, как вдруг что-то сильно потянуло ее - и она почувствовала,
что рука пуста.
Взглянула с ужасом, недоверчиво - лампа исчезла, словно вырванная неведомой
силой.
Как же, неведомой! Силе этой было все то же имя, отнимающее надежду, -
Нараян.
Лицо его было страшно, а взгляд жег Вареньку, чудилось, сильнее того огня,
которому она намеревалась обречь свое тело.
- Что ты задумала? - тихо, яростно спросил он.
- Разве не видишь? Я хотела избавиться от тебя и соединиться со своим
мужем.
- Ты хотела убить богиню! - выдохнул Нараян - и с торжеством увидел, как
бледность покрыла лицо Чандры, а ненависть,
исказившая ее черты, сменилась ужасом.
Только сейчас до Вареньки дошло, что, забывшись, она приговорила к страшной
смерти не одну себя. Мгновенно
промелькнуло чудовищное зрелище горящего маленького существа, которое корчится в
объятой огнем материнской утробе, - и
ярость, дававшая ей силы, покинула ее.
Слабость нахлынула такая, что ноги подкосились.
Она упала бы, когда б Нараян не подхватил ее, не прижал к себе. Варя
уткнулась лицом в его грудь - и страшное напряжение
предсмертных минут вдруг излилось неистовым потоком слез. Почти лишившись
сознания, задыхаясь от рыданий, она будто
сквозь сон ощущала обнимавшие ее руки Нараяна, его губы, которые покрывали
поцелуями ее лицо, шею, спускаясь к груди.
Варенька почувствовала, что Нараян подхватил ее на руки, шепча:
- Никто не коснется тебя! Никому не отдам.., ты моя! Жизнь моя, смерть,
душа моя и...
Безумный, бессвязный шепот летел мимо сознания Вареньки, не задевая; она не
различала смысла слов, почти не ощущала
жарких поцелуев Нараяна.
Беспамятство завладевало ею - и вдруг.., вдруг жизнь обрушилась на нее во
всем своем сверкании и многозвучности,
воплотившись в голосе, который прозвучал с внезапностью грома средь ясного неба:
- Убери лапы от моей жены, чертов колдун!
Теперь Варя ощущала руки Нараяна как тугие змеиные кольца, обвившие ее
тело. Она забилась, закричала, разрывая эти
давящие путы, охваченная смертельным страхом, что голос, ударивший ее в самое
сердце, - лишь сон, который прервется,
непременно прервется, если она не успеет вырваться.
Нараян не отпускал ее, однако гром преобразился в ураган, в смерч, который
вырвал ее из этих омерзительных объятий и..,
и, о господи, другие руки сомкнулись вокруг ее тела желанными оковами, другие
губы прижались к ее губам, другой голос
успел выдохнуть:
- Моя любовь!.. - прежде чем прерваться в поцелуе.
Чудилось, минула вечность, прежде чем они оторвались друг от друга и
слились взорами так же, как только что сливались
устами.
Не находя слов. Варя изумленно оглядывала Васи лия: чакра на тюрбане,
тончайшая кольчуга, облегающая могучий стан,
будто перчатка, светлая щетина на осунувшихся щеках, шалая улыбка твердых губ,
влажные, хмельные от счастья глаза.
Он был похож на сказочного богатыря, сотканного из пряжи ее горячечных
неутоленных сновидений, и, вновь поддавшись
ужасу, что это лишь призрак, Варенька принялась трогать, хватать его за плечи, с
восторгом ощущая жар живой кожи под
металлическим кольчужным холодком. И тогда, словно желая развеять всякие
сомнения, Василий с неистовой силой стиснул
ее в объятиях, впился в губы с алчностью искателя сокровищ, дорвавшегося до
вожделенного клада, и в то мгновение, когда его
жаркий язык прорвался меж ее дрожащих губ, Варенька ощутила сладкую,
восхитительную боль в межножье, к которому
прижималась, в которое рвалась истомившаяся, набухшая желанием мужская плоть.
- Люблю тебя! - шептали они, задыхаясь, перемежая слова с поцелуями, и руки
их сталкивались, мешали друг другу, путаясь
в этом сонмище зловредных помех, этих ненужных одеяний, которые надо было
сорвать с себя как можно скорее, чтобы дать
утоление телу и сердцу, чтобы изведать счастье, которого они так долго, так
мучительно долго были лишены, чтобы не умереть
от страсти...
- Защищайся - или погибнешь!
Голос, исполненный ненависти, пронзил их обоих, подобно волшебной стреле,
которая мгновенно превратила Василия из
обезумевшего любовника в того, кем он явился сюда: воина-мстителя.
Отбросив Вареньку под прикрытие своей широкой спины, он подхватил с ковра
упавшую каргу и обернулся к Нараяну -
чтобы растерянно прошептать:
- Чтоб я пропал!..
Нараян, который только что был облачен в свои обычные серебристо-белые
рубаху и шаровары, в белом пагри с неизменным
павлиньим пером, предстал перед ним совершенно преображенным.
Круглый маленький щит висел за его левым плечом, рядом с железным луком и
колчаном. Чакра козырьком нависла над
лбом, придавая лицу сосредоточенно-хищное выражение, которое казалось странно
чуждым его обычному спокойному,
задумчивому виду. Стан был обтянут кольчужной броней, руки и ноги закрыты
перчатками и наколенниками из буйволовой
кожи, окаймленной серебряными пластинами. В руках посверкивали секира и меч,
бывший самое малое на вершок длиннее,
чем сабля Василия; на локте висела палица, и два кинжала были крест-накрест
заткнуты за пояс, рядом с устрашающим
пятипалым вагхнаком и саблей. Всего этого было, конечно, больше чем нужно для
двух рук воина, однако можно было не
сомневаться, что у Нараяна все пойдет в ход - и если понадобится, то
одновременно!
Нараян медленно сунул левую руку в перчатку вагхнака, и когти жутко
лязгнули о кольчугу - словно голодный тигр клацнул
зубами, предчувствуя добычу.
- Ну, ты лихо снарядился! - протянул Василий с преувеличенным,
издевательским восхищением, - Небось возомнил себя
Индрой-громовержцем, не меньше? Ему до тебя далеко, ей-богу! У Индры была только
палица, а у тебя вон какой арсенал -
глаза разбегаются!
Он не затруднял себя подбором слов - говорил по-русски. Уж если этот
долбаный раджа-йог само собой понимает все
незнакомые наречия, чего ради напрягаться и язык коверкать? Ну а не поймет слов
- поймет жест презрения, которым Василий
сорвал со лба чакру, выхватил из-за пояса кинжал - и отбросил в сторону, как
пустые игрушки. Теперь его единственным
оружием была сабля - и холодная усмешка на губах.
Прошло мгновение.
И вот, словно против воли, рука Нараяна выронила меч и медленно поднялась к
тюрбану. Размотала его... чакра зазвенела о
мрамор. Рядом свалились "тигриные когти", палица, оба кинжала.., наконец, лук и
колчан.
Лицо Нараяна вдруг сделалось усталым, резко постарело. Не сводя обреченных
глаз с Василия, он отодвинул ногой в сторону
весь свой грохочущий арсенал - и расправил плечи. Мгновенной тоскливой усталости
как не бывало! В руках у него была точно
такая же сабля, которую сжимал Василий. И даже улыбка, искривившая четкий
рисунок его губ, была, казалось, отражением
улыбки противника... Неприкрытая издевка ее подействовала на Василия подобно
удару перчаткой по щеке!
Всю ярость, всю ревность, всю боль и ненависть вложил он в короткий бросок,
страшный своей внезапностью и силой, - и
Нараян не успел даже моргнуть, как оружие было выбито из его рук, холодное
острие сабли Василия прижалось к самому
горлу, а ледяной голос с презрением произнес:
- Ну, молись своим демонам!
Он спешил, боясь одного: что Нараян сейчас использует еще какой-нибудь
отвратительный, богомерзкий трюк, - а потому
тем же взмахом, которым отшвырнул его саблю, отбросил как можно дальше и все
свои сомнения. А мысль, которая рвала
мозг, и чувства, измучившие сердце, так и не облеклись в высокие, жаркие,
торжественные слова, откуда ни возьмись,
осенившие его:
Мы двое - устояли бы в сраженьях.
Вдвоем - мы победили бы все козий
Врагов, когда б влеклись к единой цели,
Когда б судьба иная пас свела...
Да, сейчас было не до запоздалых признаний и бессмысленных сожалений: счет
шел на мгновения, и время Нараяна должно
было истечь вместе с его кровью, потому лезвие все глубже вонзалось в кожу.., а
глаза Нараяна, неподвижные, расширенные,
сплошь черные глаза впивались в Василия.
"Ну вот, начинается!" - подумал он, ощутив, как темная, мрачная слабость
овладевает телом, и сильнее нажал саблей,
понимая, что медлить более невозможно.
Словно дразня его, Нараян тихо проговорил:
- Ни на небе, ни среди океана, ни в горной расселине не найдется такого
места, где бы живущего не победила смерть. Ты
видишь, я не боюсь - не медли же.
- Я убью тебя! - выдохнул Василий, черпая решимость в этих словах, но эхом
отозвался ему другой голос, исполненный
отчаяния:
- Пощади его!
Василия только разъярила эта ненужная, необъяснимая жалость.., а может
быть, то, что рука его замерла так послушно и
охотно.
- Пощадить? - крикнул яростно. - А меня он пощадил? А тебя? Как он тебе
голову заморочил, этот предатель, что ты за негр
просишь? Отойди! Я убью его, я поклялся убить его - и сделаю это! Не помогут ни
молнии ему, ни гром, ни дождь, ни град,
которые он рассыпает!
Однако в следующее мгновение Василий принужден был опустить саблю, потому
что рядом с Нараяном оказалась вдруг
Варенька, и один из кинжалов, прежде отброшенных на пол, оказался прижат
сверкающим острием к ее шее - чуть выше и
сбоку от подбородка. Как раз там, где играет жизнью яремная вена, которая гонит
по телу кровь, а будучи перерезанной,
мгновенно выбрасывает ее наружу.
- Отпусти его! - сказала она тихо. - Отпусти, не то мне придется убить себя
и...
Она не договорила - не было нужды пояснять. Василий отшвырнул каргу и
медленно, с мрачной улыбкою покачал головой.
Он не стал и пытаться проверять, исполнит ли Варенька слово - или рука дрогнет.
Исполнит. Не дрогнет. Он всегда знал, чувствовал, какая неистовая решимость
таится в ней, да и к тому же Нараян уже
наверняка поработал тут своей вазитвой!
Но что это? Почему Нараян смотрит на Вареньку с таким же изумлением?
Почему в глазах его обреченное выражение сменяется надеждой, а потом робкой
радостью? На что он надеется, чему
радуется, проклятый фокусник?!
Но тут же от сердца у Василия отлегло: Варя повернула голову и посмотрела
на Нараяна с такой ненавистью, что глаза его
вмиг сделались безжизненными, а рот искривила гримаса боли, которую он не сумел
скрыть.
- Нет, - сказала она, - нет, ты ошибся! Я ненавижу тебя так же, как
ненавидит мой супруг. И счет мой к тебе столь же велик.
Но я не апсара Тилоттама, которая соблазнила двух братьев, убивших из-за нее
друг друга. Никто из вас не должен умереть изза
меня.
- Никто из нас? - горько повторил Нараян. - Что, перед богом христиан душа
парии равноценна душе брамина?
- Это кто здесь пария?! - взвился Василий, у которого руки так и чесались
вновь вцепиться в оружие, однако Варенька
мгновенно поняла смысл, скрытый в словах Нараяна.
- Ты ошибся вновь, - сказала она беспощадно. - Мне не жаль тебя! И я не
такая добрая христианка, чтобы подставить другую
щеку своему врагу. Но я не могу забыть... - Голос ее дрогнул, она повернулась к
Василию:
- Я не могу забыть, что мы не встретились бы, если бы не он!
Ее глаза блестели от слез, и Василий понимал, что это слезы любви и
счастья. О да, много мучений и горя перенесли они,
протягивая руки друг к другу сквозь черные бездны, то и дело пролегавшие меж
ними, однако никакой морок уже не изгладит
из памяти чародейного любострастия той первой, той лунной ночи - ночи
самозабвенной любви, которая накрепко приковала
их Друг к другу. И это сделал Нараян... Да, начало всему положил их лютый враг!
И было еще что-то, о чем Василий хотел бы
сейчас не думать, но не мог, а Варенька не смогла не сказать:
- Если бы не он, мы бы не обрели новой жизни в нашей дочери! , - О, черт! -
прошептал Василий, слабея перед этой правдой,
и прикрыл глаза, признавая свое поражение. - Ладно, будь по-твоему. Я не трону
его больше, только не проси меня благодарить
его. Пошли отсюда. Нас ждут.
И хоть я ненавижу этих идолопоклонников, я не хочу, чтобы их всех
перерезали отборные отряды бхилли, которые сейчас
штурмуют остров.
- Ты называешь нас идолопоклонниками! - вне себя выкрикнул Нараян. - Но
разве европейцы не поклоняются золоту, будто
идолу, не приносят ему в жертву целые государства, которые они разоряют и где их
господство держится на страхе?
- Ей-богу, ты прав, - покладисто кивнул Василий, беря Вареньку за руку и
вместе с нею незаметно пятясь к двери,
завешенной тяжелой серебристой пардой. - Но об этом тебе лучше посудачить с
сэром Реджинальдом, который привел сюда
всех этих неистовых бхилли. Его хлебом не корми, только дай поболтать о
прогрессе, который несет Ост-Индская компания! А
я, знаешь ли, в словесных играх не силен. Мое дело - битва и.., любовь!
С этими словами он мгновенным движением перехватил на руки Вареньку,
ринулся к выходу - и едва успел остановиться,
чтобы не врезаться в Нараяна, непостижимым образом оказавшегося стоящим в
дверях, преграждая путь.
- Ну что, голубка? - с горечью спросил Василий, глядя на жену, в ужасе
спрятавшую лицо на его плече. - Видишь теперь?
Предатель - он предатель и есть. Ты позволишь мне хотя бы дорого продать ему
наши жизни, или мы должны покорно
подставить шеи его кинжалу?
- Я не хочу вашей смерти! - выкрикнул Нараян. - Но я не могу отпустить
богиню!
- Богиню? - через мгновение тяжелого молчания тихо промолвил Василий. -
Говоришь, богиню?.. Эх, ты! Я всегда думал,
что ты подобен светлому Арджуне, у которого сила и мужество сочетаются с
благородством и великодушием. Но ты лжив, как
этот ваш Змей Горыныч - Вритра. Будь правдив хотя бы сейчас, перед лицом смерти,
которая мечется сейчас между нами
двумя, не в силах выбрать, которого схватить первым. Будь честен, сознайся:
богиню держал ты в объятиях, когда я ворвался
сюда? Богиню целовал ты, богине шептал о любви?
Богине или женщине, которую ты хочешь, - а потому готов на все, чтобы
завладеть ею.., готов был даже предать свою
древнюю веру?
Говорят, что вихрь не может сокрушить каменную гору, однако слова Василия
оказались тем самым вихрем, который сделал
это!
Нараян покачнулся, медленно поднял руку - и закрыл лицо свое, как бы не в
силах снести стыда.
- За что грех величайший несу? - шепнул он чуть слышно - и выкрикнул в
отчаянии:
- Нет счастья мне, сыну Кали-Юги!
В следующее мгновение он опустил руку, и Василий с Варенькой вновь увидели
привычную маску непоколебимого покоя
на его лице.
- Я выведу вас отсюда, - равнодушно сказал Нараян.
- Да мы и сами путь найдем, только под ногами не путайся! - огрызнулся
Василий.
- Без меня вас убьют: дети Луны готовы лучше умереть, только бы не потерять
богиню. Но вы будете свободны. Только
пообещай мне, что ты отзовешь своих людей, что они перестанут убивать!
Василий медлил, вприщур меряя Нараяна взглядом.
Варенька жарко обвила руками его шею, трепетно вздохнула, словно готовая
взмолиться.
- А не врешь? - не сдержался, метнул отравленную презрением стрелу Василий.
- Небось опять какую-нибудь гадость
придумаешь.
Ладонь Нараяна взлетела к груди, словно зажимая кровавую рану. Его даже
шатнуло, но голос звучал невозмутимо:
- Да сохранюсь от стыда!
- Ишь ты, стыда все же убоялся! - буркнул Василий. - Так и быть: доберемся
до лодок, и я дам знак к отступлению.
- Тогда следуйте за мной, - склонил голову Нараян и, резко повернувшись,
ринулся по опустевшим залам дворца.
Почему-то Василий думал, что "проклятый колдун" проведет их сквозь стены,
как померещилось ему во дворце магараджи,
однако в том, верно, не было нужды: ни единой живой души не встретили они в
Лунном дворце, ну а на подступах к нему, хотя
там и сям бхилли дрались с осажденными, ни один человек даже не взглянул в их
сторону.
Без малейших помех они отдалились от дворца и побежали по тропе меж
бамбуком, который сегодня только слабо шипел,
будто клубок разъяренных змей, от которых уходила добыча.
Луна сверкала, как огромный бриллиант, напоенный светом, но Василий бежал
вперед, стискивая зубы и стараясь не глядеть
по сторонам, чтобы не поддаться колдовским чарам красоты, от которой у него
тоскливо, прощально ныло сердце. Наверное,
Варенька чувствовала то же самое, потому что она как уткнулась в плечо Василия,
так и не поднимала головы до той минуты,
когда истошный крик Бушуева:
- Свет ты мой! Жива! - не возвестил, что они все же добрались до берега.
Передав Вареньку с рук на руки отцу и велев немедля садиться в лодку,
Василий обернулся.
Нараян стоял рядом. Странно, что Бушуев не обратил на него внимания, не
кинулся махать кулаками.
Странно также, что бхилли, караулившие лодки, глядевшие на Василия с
суеверным восхищением, словно он только что
свалился с неба, равнодушно обходили взорами находившегося тут же Нараяна. Но
когда, по условленному свисту Василия,
бхилли начали сбегаться со всех концов острова, едва не натыкаясь на Нараяна
(Реджинальд, ломившийся сквозь тростник,
будто боевой слон, вообще чуть не сбил его с ног!), Василий понял, что они
просто не видят врага.
"Эх, силен йог, твою мать..." - подумал Василий с невольным восхищением,
однако тотчас его озноб пробрал при мысли о
том, что может сделать с ними со всеми, оставаясь невидимкой, Нараян, если порыв
великодушия иссякнет у него так же
внезапно, как возник.
Едва ответив на рукопожатие Реджинальда (какое счастье, что хотя бы этого
соперничества можно больше не опасаться,
ведь джентльмен и спортсмен лучше выколет себе глаза, чем заглядится на жену
боевого товарища!), Василий яростно замахал,
призывая как можно скорее садиться в лодки.
Взгляд Нараяна не отрывался от него, и Василию чудилось, что на его руки и
ноги навешаны кандалы, так медленно
двигался он, так тяжело и неуклюже взбирался через борт.
"Скорее, скорее!.." - отстукивала кровь в висках.
Варенька пробралась к нему, мимолетно протянув Реджинальду руку для
поцелуя, прижалась - Василию стало легче
дышать. Что бы ни было дальше, они вместе, вдвоем.., нет, втроем! А тот, кто
остался на берегу, - он все потерял. Нечего
бояться Нараяна - он достоин только жалости.
А впрочем, может быть, все потерянное для Нараяна - ничто...
Лодки стремительно отходили от берега. Свистела вода, разрезаемая острыми
носами. Бамбук бесшумно гнулся под ветром,
серебрились пышные кудрявые вершины. Луна взошла в зенит, и Василий увидел, что
Нараян вдруг вскинул руку.
Словно повинуясь этому движению, внезапный порыв ветра взвихрил воду,
покрыл ее серебристой рябью.
Дрожь пробежала по стройным телам бамбуков, а вслед за тем невообразимая
мелодия исторглась из сердца острова.
Десятки тысяч разнообразнейших голосов то перебивали друг друга, то
сливались в дивную мелодию, возносящуюся к Луне.
Чудилось, так могут петь одни лишь небесные певцы, сыновья богов.., но не было
радости в их песнопениях - лишь глубокая
тоска прощания.
Нараян сложил руки на груди, и мелодия стала утихать.., а может быть,
расстояние между лодками и островом, которое
увеличивалось с каждым мгновением, глушило ее.
Меркло серебряное сияние, и вдруг Василий с изумлением заметил, что весь
лунный свет как бы стекся с небес, собираясь в
один луч пронзительной силы, который освещал теперь только Нараяна, оставляя
весь остров в кромешной тьме.
Этот свет был так ярок, что фигура Нараяна чудилась отлитой из раскаленного
серебра. Только мрачным синим блеском
мерцало перо павлина: будто недреманное око.., почему-то Василию показалось, что
этот взор теперь будет преследовать его
вечно, как голос павлина, который не утихая звучал в его голове: голос,
исполненный изумления и ужаса.
- Прощай, - послышался тихий шепот, -
Закладка в соц.сетях
