Жанр: Детектив
Любовник богини
...ю стену, и на миг
Василию почудилось, будто она сквозь эту
стену проскочила-таки, однако там была всего лишь тяжелая занавесь, которая
разомкнулась, пропустив Тамиллу, и вновь
сомкнулась за ее спиной.
Ему хватило времени сунуть левую руку в латунную рукавицу ханды, а правую
оперить железной когтистой перчаткою, и он
думал, что готов ко всему, когда прорывался через черные, тяжелые, душные
складки занавеси... однако от того, что открылось
перед ним, у Василия на миг перехватило дыхание.
Он стоял на вершине каменной, почти отвесной лестницы с высокими, грубо
высеченными ступенями.
И почти вровень с ним, на мощном постаменте, находилась статуя женщины,
восседавшей на разъяренном льве.
Она была огромна, не меньше пяти аршин в высоту - от пола до потолка,
которого почти касался макушкой Василий, и
первое, что бросилось ему в глаза, это пятьдесят черепов ожерелья на ее шее -
настоящих человеческих черепов: желтых от
времени и белых, принадлежавших недавно умерщвленным людям. Уже одной этой
приметы было достаточно, чтобы узнать
Кали, хотя с таким образом чудовищной богини Василий встретился впервые.
Всегда ее изображали как молодую женщину, чья внешность была отталкивающей
- и в то же время чувственнопривлекательной.
Ведь и смерть сулит наслаждение страдальцу, который зовет ее!
Сейчас же он увидел перед собой лысую, как
обезьяна, голую, иссохшую старуху-демоницу, сидевшую на спине льва на корточках,
широко раздвинув чресла, так что ее
отвратительные недра, похожие на глубины ада и изваянные с величайшим тщанием,
были разверсты и пугали своим видом
едва ли не больше, чем третий глаз в голом лбу, чем жуткий оскал беззубого рта,
из которого вываливался длинный, будто у
удавленника, язык. И алая жидкость, капавшая с него, наверняка была подлинной
человеческой кровью...
Черный камень, из коего было изваяно это тощее тело, почему-то не блестел,
а странным образом поглощал свет, подобно
той самой тьме, которой Кали окутает мир в конце этой кальпы "Кальпа - о
индуистскому мифологическому исчислению,
"день и ночь" Брахмы, 8 640 000 000 человеческих лет.
По ее завершении следует повое творение и начинается новая кальпа.", за что
и будет названа Каларатри - ночь времени. Это
и была Кали-Каларатри, Кали-демоница, и, словно для того, чтобы усугубить
исходящий от нее гипнотизирующий ужас,
ваятель снабдил ее не четырьмя, а восемью руками.., очевидно, чтобы лишить
несчастную жертву Кали всякой надежды на
спасение.
И сейчас, глядя в лицо этой грядущей тьме, Василий окончательно уверился,
что Тамилла каждым своим словом лгала ему.
Не могла его ненаглядная Варенька даже против воли сделаться земным воплощением
этого чудовища! Вовсе не черной Кали
обладал он под луной, под торжествующую музыку поющего бамбука, а Чандрой -
богиней... Пусть никогда не узнать, образ
какого неведомого идеала он обнимал, но только не эту дьяволицу!
В одной руке Кали сжимала кривую саблю, в другой - палицу, в третьей -
раковину, и это розовое чудо, означающее женское
жаждущее естество, особенно ужасно выглядело в мертвенной костлявой длани. В
четвертой руке был жертвенный нож. В
пятой еще какое-то не То оружие, не то ритуальный знак в виде ромба - Василий не
знал, что это такое, а подробно
разглядывать у него не было ни минуты. Его взгляд скользнул по остальным рукам
Кали, державшим трезубец, лук с
оперенной стрелой, горящий жертвенный светильник и, разумеется, отрубленную
голову. Василий мог бы поклясться, что
голова сия слетела с плеч жертвы совсем недавно, может быть, только что. Светлые
глаза еще хранили живой блеск, светлые
волосы еще не поникли безжизненными, тусклыми прядями, со щек еще не сошел
последний румянец, а исхудалые черты еще
хранили дерзкое, шалое выражение, которое Почему-то показалось Василию странно
знакомым. Но прошло еще несколько
мгновений, прежде чем он сообразил, что видит свою собственную голову.
Сумасшедшим движением вскинул руку к лицу, но в последний миг спохватился,
что у Кали в руке - просто восковое
подобие, а он сам себя может исцарапать в кровь когтями вагхнака, - и успел
остановиться, не схватился за щеки железной
пятерней. Однако этот жест спас ему жизнь, потому что чакра, брошенная из тьмы,
ударила его не по шее, а по железной руке.
И, резко взвившись, нарушила свой визжащий, вращающийся, точно выверенный
обратный путь, пошла косо вверх, потом
вниз, сильно, мощно прорезав тьму, копившуюся у подножия статуи. Раздался крик
испуганной боли - Василий понял, что
оружие убило пославшего его убивать.
И только теперь он посмотрел вниз и увидел тех, кто стоял против него на
этом поле боя.., нет, в этой пещере смерти.
Факелы вспыхнули, как по волшебству, и теперь не только Кали, но и свита ее
была освещена.
Лес копий, натянутых луков, оперенных стрел, воздетых мечей, чакр, готовых
взвиться в полете! Два каменных слона
возвышались в глубине залы, и на мгновение Василию почудилось, что и они - часть
войска магараджи, восседавшего на спине
одного из гигантов, высоко воздев руку, в которой сверкала сабля Сиваджи.
На другом слоне Василий увидел барабанщика, который именно в этот миг
ударил колотушкой в туго натянутый бок накара
- большого боевого барабана.
Тяжелый, гулкий звук оказался таким мощным, что у Василия загудело в ушах,
а барабан продолжал вздрагивать, исторгая
гул, подобный камнепаду, подобный треску джунглей, ломаемых ураганом, или реву
шторма, в бессильной ярости ударяющего
об утес. И, повинуясь этому звуку, волна воинов ринулась снизу по ступенькам,
грозя захлестнуть ошалелого храбреца,
который и не подумал искать спасения в бегстве, хотя за его спиной тяжело
колыхалась занавесь, а за нею был выход...
"Позора не переживали!" - пропел в голове Василия, словно боевая труба,
клич предка его, ратника Святослава Брусенца,
полегшего на берегу Непрядвы под плачи лебединые, а вторил ему голос другого
прапрадеда, баскака Булата, крещенного
Аверином после того, как в плену принял православие и женился на русской:
"Последнее лекарство - огонь, последняя хитрость - меч!" У него еще
оставалась эта последняя хитрость, и Василий
восторженно завизжал, словно дикая степь окружала его.., снег, дикая степь да
волчья стая:
- Выходи один на один!
Где там! Они лезли всем скопом!
Они лезли всем скопом, и каждый так рвался первым принести жертву своей
ужасной покровительнице, что один мешал
другому и даже сшибал с узкой отвесной лестницы. Но это мало уменьшало
количество врагов, ибо срывались единицы, а
снизу накатывались десятки.
Однако Василий держался, фехтуя левой рукой и работая вагхнаком - правой,
когда какая-нибудь наглая черномазая рожа
оказывалась слишком близко. Он мог жалеть только о том, что нет третьей руки,
для другой сабельки, однако и одной положил
уже немало ворогов, непривычных рубиться с левшой и терявших драгоценные
мгновения на то, чтобы перестроиться в
маневре.
Ну что ж, как рубаки все эти орущие туземцы и в подметки не годились
бонапартовским ветеранам, которые зубами рвали
армии союзников на подступах к Парижу и, видя перед собою хитреца-левшу, с
усмешкой тоже перебрасывали саблю в левую
руку: "Avec plaisir, s'il vous plait, monsier!" "С удовольствием, пожалуйста,
сударь! (франц.)".
Существовала маленькая разница: там Василий был со товарищи, а здесь - как
бык взъяренный, но одинок.
И вот-вот прилетит снизу еще одна чакра, или стрела, или копье... Он как-то
вдруг, внезапно понял, что обречен, а значит,
обречена и Варенька, но, вместо того чтобы родить страх в его сердце, эта мысль
удесятерила его силы.
Он спустился на ступеньку, еще на две... Вдруг гулко ударил барабан - и
Василий оказался один на лестнице: наступающие
отхлынули, и только трупы остались на ступеньках.
Они опять сгрудились во тьме, а магараджа вытянулся во весь свой
плюгавенький росточек, вскинул саблю Сиваджи...
- Попался, голубочек! - радостно выдохнул Василий, смахнув с пальцев
вагхнак. Он уже занес руку, чтобы размахнуться,
послать чакру вперед, чтобы смертоубийственное лезвие чиркнуло по горлу этого
коварного...
И рука его опустилась.
Какая-то темная волна прошла по телу, окатила его нерассуждающим ужасом.
Тоска сжала сердце.
Василий уронил чакру - звон металла по ступенькам показался отчаянным
далекимзоврм.., на который он уже не мог
отозваться.
Медленно поднял голову - и пошатнулся. Слабость, внезапно овладевшая им,
была так сильна, что он едва не свалился на
ступеньки. Да еще что-то непрестанно било его в грудь, ударяло по голове,
толкало, заставляло лечь, лечь, сдаться. Мерные
удары барабана заставляли лестницу вздрагивать, и Василий уже с трудом
удерживался на ногах. Еще секунда, и, несмотря на
тупую, но сильную, как удары молота, боль в висках, им стало овладевать
невыразимое чувство покоя; он смутно осознавал,
что лишается чувств.
В глазах его все плыло, но какой-то тусклый красный огонек внезапно
приковал к себе взгляд. Он двоился - и Василий не
сразу осознал, что смотрит в два красных, алчных глаза. Это были глаза Кали, и
под ее взором Василию показалось, что он
связан, опутан, что его беспомощного влекут на заклание неведомые силы.
И хотя он не мог уже пошевельнуть ни одним пальцем, ни произнести ни одного
звука, он не испытывал ни малейшей боли,
не было даже искры страха в душе: одно только полное затишье всех чувств.
"Неужто это смерть?" - мелькнуло у него в голове, и чей-то чужой голос
ответил:
"Да, о да, вечная смерть!"
Он поник головой, ощущая, что нет ни сил, ни желания противиться. Он знал,
что жизнь еще теплится в его теле, однако не
испытывал ни малейшего сожаления от того, что этот слабенький огонек скоро
погаснет.
Что-то холодное соскальзывало с руки. Латунная рукавица ханды.., последняя
хитрость - меч... Эти слова больше ничего не
значили для него, ничего.
Он сделал еще один неверный, колеблющийся шаг - и в этот миг что-то
пронзило его левое плечо. Василий взревел от боли,
качнулся, хватаясь за плечо, словно хотел сорвать тяжелую длань, вцепившуюся в
него. Чудилось, боль - рука смерти легла ему
на плечо! Сознание вспыхнуло, ожило, мышцы напряглись. Он понял: в плечо попала
стрела или нож. Его убивали сзади,
предательски!
Он повернулся, чтобы увидеть лицо этого последнего врага, убийцы, еще более
коварного, чем сам магараджа...
Перед ним стоял Нараян.
И он еще успел рвануться к горлу этого предателя, прежде чем мрак овладел
всем его существом.
4. Третья смерть
Не бойся, не умрешь - ведь ты рожден
Для жизни долгой... Боль я изгоняю
Заветным словом:
Да придет дыхание.
Сознанье пусть затеплится в тебе!
Прохладное дуновение коснулось лба, и Василий ощутил, что грудь его
поднимается и в нее входит воздух. Он с болью
закашлялся, словно это обыкновенное движение было чем-то забытым, непривычным..,
грудь, чудилось; замлела, оставаясь так
долго каменно неподвижной. Веки его трепетали, желая подняться, С невероятным
усилием, словно приподнимая
неимоверную тяжесть, Василий приоткрыл глаза и тотчас зажмурился снова, потому
что нестерпимо яркий свет, заливавший
мир, так и хлестнул по ним, выбив жгучие слезы.
Он отвык дышать, отвык видеть. Губы не повиновались - говорить он тоже
отвык. И хотя откуда-то знал, что у него должны
быть руки и ноги, их он тоже не ощущал.
Да воссоединятся телеса!
Да возродятся зрение и сила!
Из забытья, как некогда, восстань!
Так.., уже лучше. Тысячами иголочек закололо все тело: это ожила в нем
кровь, ринулась делать свое животворящее дело,
однако Василий чувствовал, что еще далековато до того, чтобы "из забытья, как
некогда, восстать", - слишком долго он пробыл
во мраке.., в том мраке, который обрушился на него, когда стрела Нараяна
пронзила ему плечо.
И сейчас словно бы еще одна стрела вонзилась в него - на сей раз в голову.
Эта стрела была изумление.
Он изумленно вспомнил, что потом куда-то долго бежал вместе с Нараяном - не
то преследуя его, не то преследуемый им.
Он смутно сознавал, что все еще находится во дворце магараджи, однако путь их
бегства пролегал не по залам и покоям. Это
были какие-то полуобвалившиеся кельи, невообразимые лазы, напоминающие ходы,
которые прорывают себе мускусные
крысы и по которым потом скользят только змеи. Это был как бы новый дворец,
невыносимо протяженный, невыносимо
тесный, и путь этот был настолько мучителен, что Василий приказал себе не думать
о нем сейчас. Но в памяти еще мелькали
отрывочные картины, там была какая-то каморка - совершенно пустая, если не
считать черных пауков, похожих по величине на
самых крупных раков. Зачуяв людей, они сотнями забегали по стенам, висли в
воздухе, падали на головы незваным
пришельцам и шмыгали по углам. Василий вспомнил, что начал давить, топтать этих
мерзейших существ, однако Нараян
остановил его и... О боже, они заговорили, они о чем то заговорили!.. Да, Нараян
процедил сквозь зубы, что грех перед
природою и собственной совестью лишать жизни убегающее от человека даже и
опасное животное, тем паче такую мелкую,
жалкую тварь, как паук.
А Василий.., значит, он был скорее жив, чем мертв, если у него хватило сил
еще и съязвить:
- Уж не боишься ли ты в будущей жизни переселиться в черного паука?
- Нет, но все-таки предпочел бы сделаться пауком, нежели безрассудным
глупцом. Не имея разума, глупцы поступают с
собою как с врагом, совершая злое дело, которое приносит горькие плоды!
Помнится, по уничтожающему взгляду, брошенному Нараяном, Василий понял, в
чей огород камушек. За такие слова
Нараяну предстояло заплатить.., но простреленное плечо, о котором Василий на
время бегства вроде как забыл, снова начало
жечь будто огнем, потому он отложил взимание долгов до лучшей поры и полез за
Нараяном в новую келью, заваленную
мелкими каменьями и землей так, что Василий усомнился, удастся ли им когданибудь
эту свалку разобрать. Они, впрочем,
даже и пытаться не стали, однако каким-то образом очутились в некоем каменном
мешке, и тогда Василия вдруг осенила
страшная, противоестественная догадка: что, если Нараян ведет его не по каким-то
там тайным покоям, а сквозь стены дворца?
И это было его последней мыслью. Больше он не помнил пути, ничего не помнил...
Со всей своею плотью и душою
Иди сюда! Не внемли слугам Ямы!
Воспрянь от мрака смерти! Возродись!
Кто это зовет его?.. Любопытство овладело Василием до такой степени, что он
превозмог боль, резь - и заставил-таки себя
снова открыть глаза и посмотреть... увидеть Нараяна, который стоял над ним,
воздев руки к восходящему солнцу - чудилось,
оно лежит на его простертых ладонях живым, огненным, спелым яблоком! - и
провозглашал:
Восстань, твердыни жизни обретая!
Свет солнечный - да оживит тебя!
И Василий поверил, что он все-таки жив.
Жив, несмотря на все старания этого лживого существа погубить его, сперва
предав, потом пронзив стрелой, потом - заживо
замуровав в стене, потом... Потом, получается, вылечив от раны (Василий
осторожно пошевелил плечом, но ощутил только
слабую боль да сдавление тугой повязки) и снова вернув к жизни?
Если тело Василия чувствовало себя вполне сносно, то сознание было еще
замутнено. Вдобавок дурманил запах, сочившийся
сквозь повязку. Пахло какой-то травяной горечью, словно бы растертой полынью -
или нет? Ох, у него не было сил ни
доискиваться до составных частей этого запаха, ни размышлять над причудами
поведения Нараяна! Гораздо проще оказалось
разомкнуть спекшиеся уста и выдохнуть с хрипом:
- Предатель!
Нараян опустил руки, отвел взор от солнца и взглянул на человека,
безжизненно простертого на земле. Василий не видел
выражения его лица, ибо оно было затенено, однако в голосе Нараяна зазвучала
жалость, словно он беседовал с неразумным
дитятею:
- Бесхитростный скакун! Быстрый конь, что выигрывает награду своим умением!
Боги наделили тебя силой и мужеством,
но что ведомо тебе о темных замыслах - и замыслах светлых?
Никто и никогда не осмеливался говорить с Василием Аверинцевым в таком
тоне! Чего он совершенно не мог переносить,
так это жалости и снисходительности к себе, а потому мгновенно сошел с ума от
ярости и вскочил, забыв о боли и слабости,
блистая ненавистью, словно остро отточенный клинок:
- Ты выстрелил мне в спину! Скажи, кто еще, кроме гнусного предателя,
стреляет в спину человеку, против которого и без
того выставлено целое войско?! Ты низко, подло, из-за угла пустил в меня
стрелу...
- И спас тебе жизнь, - спокойно добавил Нараян. - Как неумелый боец в
задоре хмельном, ты хотел победить всех врагов
сразу - и был бы повержен силой вазитвы, если бы я не вернул тебе сознание.
Только сила и мудрость аскета, которыми ты не
обладаешь, могут противостоять вазитве - да еще боль. Я должен был причинить
тебе самую сильную боль, чтобы спасти тебя.
Василию всегда говорили, что он слишком покладист, да он и сам знал за
собой эту готовность уступить разумным доводам.
Ведь Нараян, черт бы подрал его непостижимую душу, совершенно прав, будь он
трижды проклят! С содроганием вспомнил
Василий ту страшную силу, которая сковала его по рукам и ногам, почти лишив
сознания.., путы ее были в одно мгновение ока
рассечены лезвием боли!
Он нахмурился как мог свирепее, потому что нельзя же было так, сразу, ни с
того ни с сего, дать Нараяну понять, что он
готов отвести все свои войска с передовой, и угрюмо буркнул:
- Ты любишь морочить мне голову. Что за вазитву еще выдумал?
Эх, ну какая злая сила сделала глаза этого человека такими непроницаемыми,
а его голос - таким невозмутимым?!
Мраморное изваяние не казалось бы спокойнее, отвечая:
- Вазитва - это колдовская сила взгляда. Факиры, йоги, аскеты служат богам
и в благодарность наделяются даром укрощать и
даже убивать диких зверей одною лишь силою взгляда. Однако против человека сей
дар богов направляют только дакини,
жестокие и свирепые демоницы, составляющие свиту Баваны-Кали. Одна из них
искушала тебя, но, не добравшись до твоего
сердца, едва не погубила твое тело.
- Тамилла! - наконец хоть до чего-то догадался Василий и был почти
счастлив, что некое подобие мысли все-таки озарило
его закоснелое в бесплодных попытках понимания чело. - Дакини, о которой ты
говоришь, - это Тамилла! Вот чертова кукла!
Значит, это ее глазищи горели, как два кровавых огня? А я-то, признаться, думал,
это сама Кали уставила на меня свои
гляделки.., правда, почему-то только две, а не три.
- Ты был недалек от истины, ибо Тамилла - земное воплощение Баваны-Кали во
всех обрядах тхагов-душителей.
- Вот как? Но она уверяла меня, будто Варенька... будто они похитили
Вареньку и меня, чтобы изображать Кали, жаждущую
очищения от крови, - растерянно пробормотал Василий.
Наконец-то хоть одно простое, человеческое чувство отобразилось на лице
Нараяна. Это было презрение - насмешливое
презрение... То есть он все-таки оказался способен на целых два человеческих
чувства!
- Да, мало кто поистине понимает значение Кали!
Мало кто может видеть ее без страха за свою жизнь.
Кали черна, ибо она - вход в пустоту. Ее чернота состоит из всех цветов и
поглощает все цвета. Ее нагота привлекает и
отталкивает. Ее три глаза означают, что она абсолютно властна над тремя
составными частями времени: прошлым, настоящим
и будущим. Ее четыре руки простираются во все стороны света: на запад и восток,
на север и юг. Ее высунутый язык говорит о
чувственной и всепоглощающей природе... Но может ли кто-то представить себе,
чтобы Кали пожелала очиститься от крови
жертв, а значит, пожелала расстаться со своей сущностью?
- О, будь она проклята! - вскричал Василий, безнадежно махнув рукой. - Я
отчаялся понять! Мне не до этого! Скажи, где
моя жена? Ты знаешь? Она жива?
Нараян медленно кивнул.
- О, слава господу! Эта тварь Тамилла подсунула мне ожерелье Кангалиммы,
будто бы поднятое со дна крокодильего рва,
куда в порыве отчаяния бросилась Варенька.
Но я не поверил, я заставил себя не поверить ей, иначе умер бы на месте! Но
где она? Скажи, если знаешь!
- Чандра во дворце магараджи Такура, - произнес Нараян, и Василию
показалось, будто он получил удар тяжеленной
палицей в подбрюшье.
Он слепо рванулся куда-то вперед, но рука Нараяна уперлась ему в грудь.
- Не бойся. Магараджа сластолюбив, но он не тронет Чандру. Иначе он
заключит в объятия огонь жестокий, голыми руками
схватит кобру!
- Полегче... - выдохнул с ненавистью Василий, и Нараян, взглянув в его
побелевшие от ярости глаза, счел необходимым
пояснить:
- Кали не простит своему жрецу любовной связи с другой богиней, тем более -
со светлой Чандрой. Магараджа мог
участвовать в обрядах детей Луны, надев на себя лживую личину, однако
любодействовать он может только с демоницами,
подобными Тамилле. Но медлить и слишком успокаиваться не стоит. То, что для нас,
детей Луны, - смысл существования, для
служителей Кали - всего лишь жертвенная солома на алтаре Агни.
- Ты говоришь о смысле существования, - тихо проговорил Василий. - О каком
смысле? Какого существования? Научи меня
хотя бы малости: видеть смысл в твоих поступках! Ты дважды спасал жизнь Вареньке
- нет, трижды, ведь и от душителей ты
хотел спасти ее, только они оказались хитрее. И вот в ту минуту, когда ей снова
грозит смертельная неведомая опасность, ты... -
Он осекся, мучительно подбирая слова, потому что мысли текли вразброд. - Я не
спрашиваю, почему мне кажется, будто ты
проходил сквозь стены и проводил сквозь стены меня. Я не спрашиваю, как ты
излечил рану, которую сам нанес мне, - излечил
почти бесследно! - Василий потер пальцами левое плечо, боль из которого
стремительно улетучивалась, оставляя по себе лишь
легкое онемение. - Но, похоже, настало время объяснить мне, настало время
сказать, почему сейчас, когда она в плену у этого
беспощадного человека, ты спасаешь не ее, а меня?!
Острая молния сверкнула в глазах Нараяна, ноздри слегка дрогнули.
- Ты смутил меня, господин, - сказал он, и Василий вздрогнул, впервые
услышав в голосе Нараяна отзвук покорности. - Я
забыл о том, что вам, европейцам, нужно всегда знать, что происходит и зачем. О
да, прежде всего - зачем! Для нас ведь все
просто: Карма ведет, Карма движет, Карма берет. Карма следует, Карма связывает,
Карма отпускает, Карма дает. Карма никогда
не находится в покое! Так было с тех пор, как Брама утвердил землю среди вод и
звезды на небе. Нам этого достаточно, чтобы
во всем и всегда следовать путем своей Кармы. Но ты живешь не божественной
волею, а волею себя самого, случайностью,
прихотью своей судьбы...
Что же, ты вправе знать, и я поведаю тебе, если желаешь, наши тайны, однако
не взыщи, если мой рассказ покажется тебе
краток. У меня и у тебя нет времени на долгое повествование, ведь твоя жизнь попрежнему
в опасности, а жизнь богини
сейчас зависит от твоей жизни!
- Богини?! - пробормотал Василий, и на месте этого Нараяна, печального,
усталого, как бы обреченного, перед ним возник
другой - Нараян-наставник, Нараян-палач, мучитель, в черной глубине глаз
которого промелькнуло что-то глубоко
страдальческое и вместе с тем зловещее, когда он изрек:
- Тебе предначертано стать любовником богини!
- Богини? - повторил он пересохшими губами, и Нараян кивнул:
- Чандры. Твоей жены.
- Значит... О господи! Значит, Тамилла все-таки говорила правду. Она была
воплощением богини!
- Я служу обоим мирам - небу и земле. Магараджа Такура и Тамилла служат
только темной, подземной патале, где живут
темные демоны и наги "Волшебные гигантские змеи, принимающие получеловеческий
облик.", противостоящие небесным
богам. Там ложь произрастает, как трава, из коей добывают яд, который когданибудь
уничтожит Вселенную! Аруса... Аруса,
вспомни это имя! Вспомни все, что было с тобою в лунную ночь, и подумай: разве
это похоже на кровавые жертвоприношения
Кали?!
Что было там еще, кроме божественной страсти, которая зажгла в ваших телах
и сердцах неугасимый огонь, соединивший
вас навеки и позволивший воскресить все, чему следовало остаться в безднах
забвения?
- Да, страсть! - прошептал Василий, чувствуя, как оживают воспоминания в
сердце.., и в чреслах его. - Страсть и красота!
Значит, правда, что ты похитил меня в той рыбацкой деревушке для участия в
обряде?
А где ты нашел Вареньку?
- Чандру отыскал магараджа Такура. Мы долгое время думали, что он один из
детей Луны, однако он лишь надевал на себя
лживую личину, а сам был одержим желанием принести нашу богиню на алтарь Кали.
Дравиды ненавидели ариев и всегда враждовали с их исконными богами.
- Арии? - переспросил Василий. - Авеста, Заратуштра.., арии.., что-то я
читал такое, ей-богу, только не помню!
- Дравиды - коренное население Индостана. Дикари! Мы, арии, - древнейший
пранарод, явившийся из северных земель.
- С Тибета, что ли? Ну, так это еще не север. Север, знаешь ли...
- Знаю, - перебил Нараян. - Но что скажешь ты, когда узнаешь, где наша
Прародина, где центр нашей древней Трилоки,
Вселенной? Это золотая гора Меру, которая возвышается на вершине мира.., в том
месте, где рождаются северные ветры! Наши
предки пришли из тех земель, где солнце восходит и заходит один раз в год, а
один год делится на один долгий день и одну
длинную ночь.
- Не смеши, - отозвался Василий. - Это что ж, индусы из города Архангельска
пришли, что ли?
Лицо Нараяна снова замкнулось:
- Не стану терять времени, убеждая тебя. Пока ты должен будешь поверить на
слово, что в тех землях ночь длилась дольше,
чем день, а значит, Луна была владычицей небес - Луна, а не Солнце! Остатки
нашей релит сгорели в пылающем костре
дравидийских верований, растворились в них. "Ригведа" полна намеками на нашу
Прародину - намеками, которые можно
только угадывать, с трудом находить.., а можно и вовсе не искать.
Нас мало осталось - детей Луны, которые в день и час, завещанный предками,
вершат обряд встречи Чандры, Светлой,
Лучезарной, - это одно из имен Луны, сохранившееся с древнейших времен, -
встречи ее с Солнцем, которое наши предки
почитали в образе мужчины и называли Арусой. Свет должен сиять в глазах и
волосах избранных, оттог
...Закладка в соц.сетях
