Жанр: Детектив
Любовник богини
...ей раз, однако или смерть
Чандре не грозит, или Нараяна больше не заботит ее судьба!
Но это невозможно! Этого не может быть! Ведь это - Варенька, ее жизнь, ее
смерть, а значит, жизнь или смерть Василия.
Сцепив пальцы до боли, упираясь головой в колени так, что ломило лоб,
Василий пытался направить свою трепещущую,
едва уловимую мысль - пытался направить ее, как лучник стрелу, по следу мыслей
Нараяна, однако в зеленой тени джунглей
исчезали одна за другой его стрелы или падали в траву посреди поляны. Недолет.
перелет.., и снова мимо, мимо!
А может быть, он и не попадет в цель? Может быть, Нараян действует по
некоему закону, раз и навсегда утвержденному
мудростью Брамы и необходимому для соблюдения некой мировой гармонии, тайна
которой сокрыта в неисповедимых
помыслах индуса? Может статься, логика европейца и впрямь не способна постигнуть
логику восточного человека, который
просто верит, что во всем существующем заключается частица непостижимой сущности
Брамы и все, что ни происходит,
является отражением его верховного могущества? Он - верит, а европеец пытается
понять, почему нужно верить. И впустую,
впустую!
Сознание Василия беспомощно металось, и по стран ной прихоти памяти он
вдруг вспомнил одну историю, рассказанную в
письмах, которые Реджинальд отправлял ему в Россию. Еще во время войны англичан
с раджею танджорским европейцам
попался в плен один из индусов. Раненый, он не позволял лечить себя. Видя, что
англичане, благородно доброжелательные к
побежденным князьям, готовы употребить для его же пользы насилие, он по
видимости покорялся своей участи, но едва
только оставался один, как срывал повязки со своих ран. Надобно было ни на
мгновение не выпускать его из виду, чтобы
вылечить. Понимая, что за ним надзирают. он три дня провел совершенно спокойно.
На третью ночь его стражи, думая, что
пленник заснул, удалились на несколько минут, но сон этот был притворный. Едва
только они вышли, как танджорец,
приподнявшись с постели, схватил лампу и зажег сухие дрова, сложенные в углу
комнаты, чтобы спрятать их от проливных
дождей.
Строение из тростника, пламя быстро объяло его...
Офицер-индус успел уже обратиться в кучу пепла и угольев, когда до него
добрались. Он предпочел смерть жизни, навсегда
оскверненной прикосновением европейцев.
В этом была логика?!
Василий исподтишка взглянул на индуса, но Нараян, казалось, всецело был
занят самочувствием Угры-Бушуева, который
чуть слышно бормотал:
- Лихо не лежит тихо - либо катится, либо валится, либо по плечам
рассыпается. Ох, охохошеньки! Ну ты посмотри; ни
дохнуть, ни глотнуть, ни стать, ни сесть - отовсюду достает!..
Реджинальд стоял рядом, силясь принять самый невозмутимый вид, но его
бульдожий подбородок мелко подрагивал - не то
от сочувствия, не то от растерянности. "А может быть, это он?" - насторожился
Василий, но тотчас устыдился того, сколь
далеко завела его безысходность. Реджинальд, с которым они стояли спина к спине
в Сен-Жюле, с которым когда-то чуть не
поубивали друг друга насмерть.., да нет, чепуха. Быть не может.
Реджинальд чист сердцем, не способен на хитрость и коварство - а поэтому
так слаб перед чужим коварством, доверчив.
Впервые он смотрел на индуса без высокомерного презрения, а как бы с надеждой.
"А, чтоб тебе пусто было! - едва не вскрикнул Василий. - На кого ты
надеешься? На этого фокусника?! Он всех нас обвел
вокруг пальца... А зачем? Вот именно - зачем?!"
Он оглянулся. Солнце поднялось чуть ли не в зенит, и за колоннадой храма
три факира уже заняли свои привычные места.
Василием вдруг овладела такая ярость, что он едва сдержался, чтобы не броситься
и не прикончить этих старых голых дураков.
Вот, Реджинальд, попытайся понять, зачем индусам нужно такое умерщвление
плоти, какое и не снилось самым
самоотверженным из христианских миссионеров! Гений Востока любит только
крайности: исполинское, неограниченное,
бесконечное! Европеец всегда имеет в виду цель для своих усилий. Он стремится к
полезному, он останавливается в
самоистязании, когда победа духа будет достигнута. А для факиров умерщвление
плоти становится настоящей страстью, и,
подобно всякой другой страсти, оно может обойтись без цели, без предмета, оно
делается родом помешательства, неистового,
свирепого - и тем самым недоступного западному здравому смыслу!.
А если так.., если так, надо перестать ломать себе голову над тем, что,
зачем и почему делали магараджа и Нараян. Особенно
Нараян! Он, конечно, при своей почти дьявольской проницательности понимает, что
Василий недолго будет сидеть вялым
кулем, сокрушаясь о Чандре... "Черт побери! Кто дал ему право так называть мою
жену!" - едва не взвился Василий, но
невероятным усилием воли заставил себя остаться на месте.
Ничего, еще немного...
Нараян уверен, что постиг логику европейцев, и только и ждет, когда его
безмозглый приятель Васишта приползет к нему за
советом, который Нараян вы даст так легко, словно он только что спорхнул из его
мыслей на кончик языка, а ведь на самом
деле этот нечеловечески холодный разум великолепно осведомлен обо всех коварных
хитросплетениях замыслов магараджи.
Как это он сказал.., там, возле шатра, предупредив о нападении душителей?
"Тот, кто учинил зло однажды, не раз учинит его
снова". Василий по дурости решил, что загадочный индус обличает какого-то
неведомого злодея, а ведь Нараян лицемерно, с
утонченной издевкою обличал сам себя, а вернее, дразнил русского дурака.
Говорят, как не сразу свертывается молоко, так
содеянное злое дело не сразу приносит плоды. И вот теперь плод созрел - горький,
ядовитый, - и вкусил от этого плода Василий
как раз в те минуты, когда думал, что среди богов претворил свои желания! И тот,
кто знает, когда пробьет час Вареньки и час
Василия, без зазрения совести...
Ничего, Василий не даст Нараяну окончательно согрешить, и ему безразлично,
поступит он согласно своей, русской, или
восточной логике. А потому он внезапно вскочил, одним прыжком очутился возле
Нараяна - и тот не успел даже моргнуть, как
оказался опрокинутым на землю мощным ударом в челюсть.
- Отвечай, где моя жена? Ведь это ты ее похитил! Но кое о чем забыл! - Он
сорвал с Нараяна его тюрбан - и меж пальцев
Василия обвилась узкая голубая лента.
Вчера он сам расплел косу Вареньки, вынул из русых волос эту ленту... Она
так и осталась там, на траве, смятой их телами.
Но никто об этом ничего не знал, и со стороны все выглядело так, словно Нараян и
впрямь, как всякий индус, спрятал под
тюрбан то, что хотел скрыть от других глаз. Ленточку, которая свалилась с головы
Вареньки, когда он ее похищал. Нет
сомнения, что именно тогда!
О, Василий знал, что больше можно ни о чем не тревожиться. Он только
надеялся, что ударил Нараяна достаточно сильно и
тот какое-то время помолчит, не будет распускать свой змеиный язык, не сможет
никому заморочить голову. Ну, и еще он
надеялся, что Бушуев и Реджинальд не скоро выпустят индуса из рук. Бушуеву
сейчас только дай виноватого - любого, какого
угодно! - а Реджинальд, разумеется, ярчайшим образом проявит национальную черту
англичан кричать "караул, режут!" -
когда их никто и не думает трогать.
.Он немножко поглядел, как размеренно взлетают в воздух кулачищи Бушуева, как
мелькают напряженные мышцы на
веснушчатых руках Реджинальда, - и проскочил меж колоннами храма, с огромным
удовольствием увидев там невесть откуда
забредшего слона, который, обхватив пыльный мрамор хоботом, пытался не то
вырвать колонну из пола, не то вовсе своротить
все это полуразрушенное логовище чертовки Кангалиммы.
Пожелав серому великану удачи, Василий канул в лес, не удержавшись и дав
пинка тому самому факиру, который восседал
на жердочке в позе невозмутимого Вишну, - почему-то он раздражал Василия больше
других. Факир рухнул навзничь, не
изменив положения сплетенных рук и ног, и Василий ощутил, что на душе странным
образом стало легче. "Когда факир
находится в состоянии транса, - помнится, говорил Нараян, - его можно разбить на
куски, и он не почувствует боли".
- Ништо, голубчик, в случае чего наш приятель склеит тебя заново! -
пробормотал он - и канул в зеленую, влажную,
кричащую на разные голоса, рычащую, шелестящую листвой страну джунглей.
Василий больше не оглядывался - времени не было.
До темноты он должен был оказаться в Мертвом городе. Ничего, если даже
придется в нем заночевать: с тем арсеналом ему
не будут страшны ни шакалы, ни даже тигры. Тем более когда он отыщет чакру, этот
чудесный по своей убийственной силе
метательный круг. Ну а если очень повезет, он успеет уйти из Мертвого города до
полуночи. Только надо спешить - и не
оглядываться!
Даже если Василий и оглядывался бы, он все равно ничего бы не увидел
позади: слишком плотной стеной стояли джунгли.
А жаль, как жаль, что его взгляд не умел проницать пространство!
Он увидел бы избитого, чуть живого Нараяна, которого уже не держали ноги -
да это и не нужно было, потому что его
держали веревки, которыми он намертво был притянут к стволу дуба. На путы Бушуев
и Реджинальд не пожалели своих рубах
и теперь были слишком упоены победой над злодеем, чтобы ощущать, как жадно
липнет тропическое солнце к их плечам,
спинам и животам. Они были просто пьяны от удачи! И еще больше опьяняло их
желание расправиться с коварным индусом
как можно изощреннее. Пятьсот ударов тростью по пяткам казались Реджинальду
хорошим началом. Бушуев очень кстати
припомнил законы милого его сердцу Кашмира: пойманному в первый раз злодею
отрубают правую руку, ну а попадется
вторично, разрезают ему брюхо и, взвалив на верблюда, показывают народу на
базаре; когда же умрет злодей, его труп
подвешивают на веревке под мост, и хищные птицы, любительницы падали, могут
расклевывать поганое мясо, сколько им
заблагорассудится. Загвоздка состояла лишь в одном: ни трости (бить по пяткам),
ни топора (руку злодею рубить), ни ножа
(брюхо, ему вспарывать), ни верблюда (возить на нем Нараяна), ни веревки (чтобы
привешивать), ни моста (привешивать к
коему) у них не было. Не было также и зрителей, которым предстояло увидеть
Нараяна со вспоротым нутром, лежащего на
верблюде.
И не было Василия...
Его исчезновение повергло обоих несостоявшихся палачей в недолгий столбняк,
из которого они вышли с готовым
решением: если Василий решил в одиночку спасать жену, это его супружеское право.
Однако отеческое право Бушуева -
разыскивать и спасать свою дочь. Реджинальд клялся помотать - и сам собою, и
силами Ост-Индской компании; кроме этого,
стройные ряды добровольцев-бхилли маршировали в его воображении.
Непонятно было только, откуда начинать марш, а потому Бушуев и Реджинальд
порешили воротиться в Беназир и первым
делом просить помощи у своего общего друга магараджи Такура.
Судьба Нараяна их более не волновала, а потому они поспешно пустились в
обратный путь, уповая, что к .утру шакалы
ничего не оставят от предателя.
Оба с наслаждением потоптались по святилищу Кангалиммы, причем Бушуев
мужественно переносил боль в ногах..,
сказать правду, о на уменьшалась с каждой минутою; а потом, полюбовавшись
валявшимся на земле факиром, мстительно
сбили обоих оставшихся: стоящего на голове и изогнутого дугой. Вслед за этим они
углубились в джунгли, скрылись за их
зеленой стеной.., а поскольку они не обладали способностью проницать взором
стены, то не увидели, как полумертвый Нараян
вдруг вскинул голову.
Его затуманенные глаза прояснились и устремились на солнце. У индуса был
взор орла, который бестрепетно встретил
огненный взор светила. Какое-то время Нараян и Сурья мерились взглядами, и
вскоре черные матовые глаза приобрели цвет
ярого пламени, а на губах Нараяна появилась предерзкая усмешка. Он глубоко
вздохнул - и вдруг мощные мышцы,
взбугрившиеся на его теле и внушавшие победившим индуса Реджинальду и Бушуеву
законную гордость своею победою: вот,
мол, какого богатыря они одолели! - вдруг эти твердокаменные мышцы опустились и
ослабели. Нараян словно бы похудел на
глазах и даже как бы стал меньше ростом.
И веревочные петли, предназначенные для того, чтобы сковать движения
могучего тела, словно в удивлении, опали и
сползли по стройному, худощавому стану Нараяна, который с облегчением потянулся
и, отведя глаза от солнца, отошел от
дерева - "словно бык, разорвав на себе путы, растоптав их, будто слон - лианы",
как сказал бы поэт. Подобрал с травы свой
тюрбан и обернул им голову, не забыв поднять и павлинье перо, валявшееся там же.
Рядом обвилась вокруг травинки забытая
голубая ленточка.., и ни Бушуев, ни Реджинальд, ни, разумеется, Василий не могли
видеть, как Нараян на мгновение прижал ее
к губам.
2. Ожерелье Кангалиммы
Он нагрузился в Мертвом городе так, что едва мог идти. Ножи, кинжалы, две
сабли, вагхнак, табар с блестящим лезвием. И
чакру отыскал. Она была прилажена, как и следует быть, к чалме: железный обруч
вроде козырька, такой остро отточенный, что
Василию чудилось, самый воздух вокруг него распадается, разрезанный на куски. К
своему изумлению, он нашел не только
древнее кремневое ружье кайдук с треногою (взял бы с собою на всякий случай, да
слишком было тяжело), но даже фугетту, на
которую долго смотрел, глазам своим не веря.
В самом деле, было о чем подумать! Англичане вроде как уверены, что фугетту
именно они дали индусам, - во всяком
случае, она была на вооружении у сипаев и в других войсках, служивших у
англичан. Однако как эта взрывающаяся штука,
начиненная порохом, которая, будучи подожжена и брошена в неприятеля, летит,
калеча и убивая, наводя страх, - как эта штука
попала в город, который мертв уже более трехсот лет? Наверное, это все же
португальское оружие - даже не французское, а
именно португальское, и лежит оно именно с тех пор, как португальцы еще в XIII
веке появились в Индостане. Да, умоется
Реджинальд, когда Василий ему расскажет: так, мол, и так... Жаль, что нельзя
взять с собою фугетту: порох отсырел,
превратился в камень.
Да и бог с ним. Оружие хорошее, только очень шумное.
А Василий должен прийти тихо...
Впрочем, идти тихо не удавалось: вся его амуниция грохотала так, что дал бы
деру даже бенгальский тигр-людоед. Поэтому
Василий не опасался никакого нападения, когда шел сквозь ночные джунгли. Тигры
не тигры, но шакалы преследовали его всю
дорогу немаленькой стаей, раздирая уши своим воплем, диким хохотом и лаем.
Дерзость уживалась в них с трусостью, и, хотя
их было вполне достаточно, чтобы поужинать Василием, ни один шакал не осмелился
подойти ближе чем на несколько шагов.
Достаточно было приостановиться и привести в лязганье весь навьюченный арсенал,
как стая с невообразимым визгом
отбегала прочь, а потом и вовсе отвязалась - отстала, так что теперь, когда
Василий приостанавливался перевести дух, он
слышал только ночные шорохи джунглей.
Тихо и глухо было всюду; все спало кругом, на земле и над головой. Порою
тяжелый, мерный звук шагов бессонного слона
глухо раздавался в тиши, словно удары молота по наковальне в подземной кузнице.
По временам разносились странные голоса
и звуки, будто кто-то воет меж дерев. "Может, леший тутошний?" - бледно
усмехнулся Василий и на всякий случай
перекрестился надетой на правую руку латунной рукавицей со смертоносной саблейхандой,
лязгнув при этом щитом,
прикрывающим спину, и почему-то вспомнив разговор, который они с Варенькою вели
о родстве санскрита с русским языком.
Выходит, не только с русским! Ханда - это рукавица, надетая на руку, а поанглийски
и, кажется, по-немецки хэнд, hand - и есть
рука! Едва ли это простое совпадение. Надо будет сказать об этом Вареньке, когда
он отыщет ее...
Ни на мгновение Василий не отяготил своих размышлений предательским "если",
однако вдруг резко, громко крикнул от
боли, вцепившейся в сердце. Жалобный вой шакалов позади замолк, и, словно эхо,
послышалось металлическое трещанье
ночных сверчков, заунывное кваканье древесной лягушки да мелкая дробь,
выбиваемая кузнечиками. Временами все это
утихало, чтобы потом снова наполнить лес стройным хором. Но Василий больше не
задерживался, почти бежал, чтобы не дать
тоске одолеть себя, и совсем скоро впереди заблестела под луной криво изогнутая,
словно сабля-кукри, широкая Ганга;
несколько слабых, случайных огоньков показали ему Ванарессу. Значит, вон та
черная одинокая гора, ощетиненная зубчатыми
вершинами, со странным нагромождением на макушке, не более чем в часе пути от
того места, где приостановился осмотреться
Василий, - дворец магараджи. И теперь дойти до него - это просто ничто, полдела.
Главное - войти.
Ему пришлось остановиться здесь. Светало неудержимо, и не могло быть ничего
нелепей, чем появиться на подступах к
дворцу в одиночку средь бела дня.
Он вспоминал огромные тяжелые ворота, которые не всякое стенобитное орудие
прошибет. Говорят, взбесившиеся слоны на
такое способны, однако ворота дворца были усеяны острыми шипами - не против
взбесившихся, а против обыкновенных
боевых слонов, чтобы они не решались выбить ворота лбами.
Ему и в голову не приходило идти в Беназир, просить помощи у англичан. Всех
доказательств у него - только догадки,
впрямую владыку Такура не обвинишь: любое ложное свидетельство стоит две-три
рупии, а этих рупий у магараджи -
замучаешься считать, так что от бездоказательного обвинения он отвертится. Кроме
того, Ост-Индская компания ставит
превыше всего свои коммерческие интересы, а магараджа - один из лучших ее
торговых партнеров. И будь Варенька хотя бы
англичанкой, может быть, чиновники пошевелились бы. А ради russian lady? Нет,
нечего и ждать. Ведь беда, никаких, ну
никаких доказательств, ничего нет у Василия, кроме предположений и безошибочного
инстинкта воина, знающего, где
затаился его враг, кроме чутья охотника, ведущего его по следу добычи. И боли в
сердце - будто оконечник стрелы, дрожь
которой подсказывала направление, откуда она прилетела...
Василий почти ничего не ел ни вчера, ни сегодня, но голода не чувствовал,
не чувствовал и слабости. Это все же не зима 12го
года, когда не только французы умирали на Смоленской дороге - у нарядных
русских гусар тоже брюхо подводило. Здесь
всякий куст напитает, да и бандеры, которые всю ночь мчались за ним следом -
вернее, над ним, по ветвям, почему-то были
страшно озабочены его пропитанием. Бананы, кокосовые орехи, манго то и дело
сыпались на Василия, так что он даже подумал,
что обезьяны желают ему удачи. Или стараются задобрить его. Почему?
Бред, конечно. Опять те же причуды другой страны, чужеземщины...
Он смотрел на нарядные стены, изучал башни, подъемный мост. Конечно,
слишком далеко, не разглядеть толком. Зато он
мог бы поклясться, что пышная кавалькада не выезжала из этих ворот, а значит,
магараджа во дворце.
"Ладно. Отдайте мне жену - и я оставлю вас в покое, - мысленно посулил
Василий кому-то, будто откупался. - Ей-богу,
клянусь Святым господом нашим и.., чем хотите, хоть Шивой, хоть всеми вашими
Брамами, вместе взятыми, - уйду.
Оставайтесь с англичанами, возитесь с ними, играйте! Только они вам еще накрутят
хвоста - они ведь такие же упертые, как
вы, и скоро вы узнаете, кто для кого - пария!"
Как стемнело, он снова пустился в путь. Луна шла где-то рядом, за горами,
однако Василий приказал себе не думать о том,
что она скоро выглянет. Тем более что вполне хватало ясного звездного света,
чтобы убедиться: мост поднят. Ну разумеется!
Что же, ты полагал, подойдешь к воротам, загрохочешь кулачищами, будто Иванцаревич,
добравшийся до Кащеева замка: "А
ну, отдавай мою ненаглядную, а коли нет, мой меч - твоя голова с плеч!"?
Куда там! Прилетит копье из тьмы - тут и поляжешь, и Варенька даже не
узнает, что ты был здесь, звал...
Нет, путь один - тайный. Если изловчиться перебраться через ров, дальше
будет проще.
Он стоял в тени пальмы, прислонясь к ее стволу, и от всей души надеялся,
что если кто-то увидит его с крепостной стены, то
примет за шального демона - или лесного разбойника, который стоит здесь от
нечего делать, желая насладиться
очаровательными часами ясной ночи.
В том-то и беда, что ночь ясная и вокруг нее, в прошлое и будущее, - череда
таких же ясных ночей. Сейчас бы тот ливень,
что обрушился под Малоярославцем... тогда они подкрались к мусью, словно небо их
извергло вместе со струями дождя,
громом и молнией! Показалось даже, что фортуна уже повернулась к русским лицом,
- однако это лишь показалось. Потом они
отходили до самой Москвы, и тоскливое предчувствие поражения смотрело им в лицо
с небес очами солнечными, лунными,
звездными...
Нет. Не думать о неудаче! Думать о победе - и как се взять, эту победу.
Темная вода ниже краев рва лежала неподвижно. Кажется, что-то маслянисто
поблескивало на отлогом противоположном
берегу, а может быть, и нет. Не стоило думать о жутких обитателях рва, и Василий
осторожно пошел по берегу, ведя взором по
краю стены, пытаясь отыскать место, где она окажется пониже, а берег - повыше.
Он дошел почти до обрыва, за которым сразу
начинались джунгли, когда увидел заметный спуск.
Кивнул удовлетворенно: это было то, что он искал!
Когда они с Варенькой шли в сад.., нет, правильнее будет сказать, когда их
конвоировали в сад смотреть розу роз, он почти
неосознанно запомнил это место: стена понижается, а ров как бы чуть уже. Сейчас
ему не казалось, что расстояние значительно
меньше, но все равно - цепи должно хватить.
Эту цепь не иначе оставили в арсенале Мертвого города добрые боги,
благосклонные к безумцам - даже пришлым из России.
Там было много таких гремящих проржавевших клубков: в основном цепи для слонов,
тяжеленные и оттого бесполезные. Эту
он нашел уже ночью, отчаявшись и решив, что придется срезать лианы.
Лианы, да.., а он все-таки потяжелее обезьянок, да еще со всех сторон
обвешан оружием. Но эта цепь выдержит его тяжесть -
роскошная, легкая, великолепная цепь, выкованная, чудилось, из единого куска
металла, потому что скрепленья звеньев на ней
были почти неразличимы. Хорошо, если и неразмыкаемы... Хорошо, если. она не
устала от веса тех многих мужчин, тяжесть
которых выдерживала раз за разом, когда они, раскрутив ее, бросали прикованную к
ней когтистую лапу на крепостную стену, а
потом лезли, упираясь ногами и перехватывая руками, держа в зубах кривой нож,
оперив кисть хищным пятипалым
вагхнаком, в любой миг готовые метнуть лезвие чакры!..
Вся разница между этими храбрецами и Василием состояла в том, что для них
цепь была подъемным вертикальным мостом
- а ему нужен навесной горизонтальный. Поэтому он заставил себя не думать о том,
насколько крепки звенья цепи, а весь
сосредоточился на ее длине.
Около пятнадцати аршин - чертовская была тяжесть!
Должно хватить.
Он стал под пальму, прижался к стволу. Сложил цепь у ног бухтой, как
лодочную веревку. Грохот, конечно, стоял.., или ему
казалось? Ну, теперь уж отступать некуда. Взялся за край с когтями, раскрутил -
бросил цепь сильно вперед и вверх.
Когти страшно, чудовищно, будто железная лапа ракшаса, вытянутая из ночи,
просвистели, процарапали тьму и с глухим,
скрежещущим ударом зацепились за край стены.
"Сейчас набегут!" - подумал Василий с замиранием сердца. Однако в крепости
по-прежнему царила тишина.
"Напились все, что ли? - усмехнулся мрачно. - Ну, я васпохмелю!"
Цепи только-только хватило, чтобы захлестнуть ее вокруг ствола пальмы.
Сноровисто действуя табаром, он забил секиру с
двойным лезвием в ствол: теперь цепь не сползет, не ослабеет даже под той мощной
тяжестью, которую ей предстоит
выдержать.
Ему казалось, что он хоронит боевых друзей, когда отложил в сторону
некоторое количество своего арсенала. В первую
очередь расстался со щитом. Хорошая штука, и спину ему в пути верно защищала,
однако это оружие для обороны - Василий
же собирался нападать.
Ничего, правую руку ему закроет латунная рукавица, а левую.., как-нибудь,
ладно.
Защелкнул пояс с огромной пряжкой и гибкой стальной петлей. А может быть,
эти неведомые воины - ну, кто сложил в
подвале оружие, - каким-то образом знали, что именно может понадобиться для
штурма крепости Такура одному
сумасшедшему русскому.., который еще и на свет не родился, когда его уже ожидал
сей отменный боеприпас? Ну, коли так,
спаси вас бог, братушки!
С силой потянул петлю, потом опробовал ее, поджав ноги и повиснув всей
тяжестью, - вроде держится, нигде не скрипит,
слабины не дает. Подошел к краю обрыва - и, перекрестившись, с тихим шепотом:
- Господи, спаси и сохрани! - шагнул во тьму, мелко и быстро перебирая в
воздухе ногами, а руками перехватывая цепь.
На спине у него столько всего оставалось навьючено, что нечего было и
пытаться закинуть ноги на цепь и перебираться на
всех четырех конечностях, подобно тому, как ленивец перебирается по длинной
ветке. Хорошенькое для него обозначение,
особенно сегодня, после такого марш-броска... Нет, он не ленивец, хотя, может
быть, такой же глупец, как этот вечно
полусонный зверек. Надо надеяться, что там не навострены стрелы, за зубцами
стены: мишень он сейчас - лучше не надо, и,
если в него выпустит хотя бы по две-три стрелы каждый лучник, к утру Василий
сделается похожим на огромного ежа,
висящего над пропастью. Или сердитого дикобраза. Мертвого, но сердитого...
Он нарочно старался занимать себя мыслями о всякой ерунде, чтобы не думать
о боли в руках, изрядно-таки отвыкших от
подобных упражнений. Пожалуй, придется попросить у госпожи Фортуны еще одной
уступки: ему нужна будет хотя бы
маленькая передышка после того, как доберется до крепостной стены, - передышка
для рук, разминка, не то он даже
камышинку не поднимет, не говоря о тяжеленной ханде! Тем паче о боевом табаре..,
который на самом деле топор.
Как это сказала Варенька?
Он скрежетнул зубами и таким мощным, неожиданным рывком послал свое тело
вперед, что едва не вывернул левую руку
из плеча. Изо всех сил старался не думать пока, зачем, собственно, он здесь, не
думать о Вареньке, зная, что ее имя будет как
прикосновение раскаленного лезвия к открытой ране, однако такого приступа б
...Закладка в соц.сетях
