Жанр: Детектив
Любовник богини
...о выбор всегда падает
на таких, как ты и.., твоя жена.
Встреча Луны и Солнца мимолетна, встреча ночи и дня мгновенна: встреча
богини и ее любовника должна закончиться
разлукой, именно поэтому Чандра была возвращена во дворец магараджи, пребывая в
уверенности, что видела сон,
одурманенная хуккой, а ты... тебя отправили бродить со странствующими монахами,
надеясь, что боги протянут нити ваших
путей в разные стороны. Однако они сошлись в Ванарессе, а затем схлестнулись во
дворце Такура. Вы неминуемо должны
были узнать друг друга. Страсть, испытанная вами в святилище Луны, не могла
пройти бесследно! И пусть ваши души
поначалу сторонились друг друга - телесному влечению не было никакого труда
преодолеть это: если рука не ранена, можно
нести яд, не опасаясь отравы, но у вас были раны в сердце.., где уберечься!
Такова была воля богов!
Он склонил голову.
"Вот, значит, почему! - подумал Василий. - Он только повинуется воле богов.
Тамилла и тут налгала, что Нараян, мол,
полюбил богиню. Нет, для него это только Карма, которая ведет, дает, берет, чтото
там еще делает... Ну и превосходно! И не
стоит сейчас ломать над этим голову, потому что нет времени".
- Ты был прав, - сказал он. - Ты был прав, говоря, что невозможно так сразу
все понять. Может быть, потом мы еще
поговорим о северных арийских богах. А сей час я не могу ни о чем думать, кроме
того, что Варенька где-то в лапах этого
душителя. Как тебе удается оставаться таким спокойным, не понимаю, когда жизнь
твоей богини, может быть, висит на
волоске?
- Строители каналов пускают воду, - ответил Нараян, и легкая улыбка
осветила его отрешенное лицо. - Лучники подчиняют
себе стрелы, плотники укрощают твердое дерево... А мудрецы смиряют сами себя.
Что-то знакомое, что-то бесконечно знакомое, как прохладный северный ветер,
почудилось Василию в этих словах, в смысле
этих слов, но он не успел осознать, что именно, потому что Нараян заговорил
снова:
- Я могу пока что сохранять спокойствие, потому что знаю: для богини
предначертано три смерти: одна из них - от цветка,
схожего оттенком лепестков с цветами северной Прародины. Это была голубая роза,
и. когда я увидел Чандру умирающей в
саду магараджи, прозрение первый раз снизошло на меня. Я понял, где враг, где
сокрыта опасность, и поэтому смог предвидеть
нападение тхагов. Это было задумано, чтобы убить всех вас и похитить богиню,
ведь вторая смерть, уготованная ей, - это
смерть на Башне Молчания у парсов-огнепоклонников, которые тоже потомки древних
ариев.
И третья - смерть от рук главного, сильнейшего из земных богов - Агни.
- Смерть.., в огне? - проговорил Василий, и ему вдруг почудилось, что
ураган пронесся вокруг и сокрушил тишину. - Он..,
ты хочешь сказать, что магараджа сожжет Вареньку?!
- Нет. Она сама взойдет на погребальный костер своего мужа.
Василий даже не трудился скрывать, до какой степени он опешил.
- Погребальный костер мужа? Мой то есть? Но... может быть, я ошибаюсь,
однако, черт бы меня подрал, мне кажется, я еще
жив!
- О да. - Улыбка коснулась безукоризненно вырезанных уст Нараяна. - И я
приложил для этого немало усилий, не так ли,
Аруса?
- Что ты знаешь о сати? - спросил Нараян.
- Сати? - Василий нахмурился. - Наверное, то же, что знают все. После
смерти мужа его жена должна умереть вместе с ним.
Но это чушь, дикость и нелепость, как, как.., ну, я не знаю! Просвещенная Европа
содрогается, когда до нее доходят одни
только слухи об этом.
Выкрикнув сию патетическую фразу, Василий ощутил, что содрогается и сам..,
правда, от смеха. Он ничего не мог с собой
поделать! Просто вспомнил, как впервые услышал об этом действительно древнем и
действительно крайне жестоком обряде в
Париже, от одного немолодого англичанина, приятеля Реджинальда. Сей англичанин
много лет прослужил в войсках ОстИндской
компании (он-то, кстати сказать, и порекомендовал впоследствии
Реджинальда на свою должность), и для северных
воинов рассказы его казались диковинными сверкающими сказками. Тогда все они,
кто слышал сэра Флорестана, немножко
заболели Индией... У Василия эта болезнь не прошла ("И едва не сделалась
смертельной!" - с мрачной усмешкою подумал он).
Вот, собственно, что рассказывал англичанин.
Как-то раз он присутствовал при кончине некоего раджи, с которым находился
в наилучших отношениях - настолько, что
был представлен его супруге и любимым наложницам. И после смерти раджи он
проникся таким сочувствием к несчастным
женщинам, которым предстояла ужасная ритуальная смерть, что положил себе
непременно отговорить их от сати. Как это ни
странно, княгиня сдалась на уговоры довольно быстро, хотя, конечно, вдова в
Индии - самое несчастное и презираемое
существо. В смысле, вдова, пережившая своего господина и супруга, не решившаяся
сжечься. Как только свершится
погребение, ей сбривают волосы и брови - навсегда. С нее снимают все украшения:
и серьги из ушей, и кольца из носу, и
браслеты с рук и ног, и перстни со всех двадцати пальцев. Вдова как бы умирает и
для своего семейства, и для всего света, и
Даже пария не женится теперь на ней, потому что самое легкое прикосновение к ней
оскверняет мужчину, и он должен тут же
бежать, чтобы очиститься. На долю вдовы выпадает самая черная работа в доме, ей
не позволяется есть вместе с замужними
женщинами и детьми... Вдова раджи полагала, что ее звание, а также любовь сына,
нового князя, дадут ей некоторые
привилегии даже в этом беспросветном существовании. Так или иначе, она
согласилась жить; однако наложницы и слушать не
хотели ни о чем, кроме как о смерти, вереща, что если княгиня забыла стыд и
совесть, так по крайней мере они не обесчестят
себя ни за что на свете!
Их обличительные вопли до того осточертели и молодому радже, который ни за
что не хотел видеть смерти матери (ведь ему
было только десять лет!), и самой вдове, которая не желала чувствовать себя
какой-то гнусной отступницей (супруг, между
прочим, был старше ее на пятьдесят лет!), что оба они попросили сэра Флорестана
угомонить крикуний - хотя бы на время
погребения. Он заманил их всех в подвал и запер с удивительным хладнокровием.
Труп раджи сожгли. Жизнь продолжалась.
По роду деятельности своей сэр Флорестан частенько бывал потом в тех
местах. Молодой раджа, которому он спас мать,
встречал его восторженно и называл дядюшкой, вдова задаривала его, однако
наложницы всегда осыпали его проклятиями изза
перегородки, где их держали. "Ты нас обесчестил! - кричали они. - Из-за тебя
мы должны брить головы до самой смерти!
Попроси у раджи хотя бы разрешения для нас носить перстни!,."
К сожалению, что-то помешало тогда сэру Флорестану закончить свое забавное
повествование, и Василий по ею пору не
знал, получили ли бедные наложницы эту последнюю отраду в своем беспросветном
существовании.
За все время, что Василий прожил в Калькутте, а затем и в Ванарессе, он,
впрочем, ни разу не видел сати и не слышал, чтобы
какая-то женщина взошла на костер. Ост-Индская компания противилась Этим образом
всей мощью твердых британских
законов, однако образ Рани Сати еще жил в сознании индусов. Когда раджа области
Джхунджуну в Раджастхане пал в борьбе с
мусульманами, его жена совершила древний обряд, возродив его в XIV веке. Эта
княгиня была причислена к лику святых, она
вошла в историю под именем Рани Сати, в ее честь слагали религиозные гимны,
возводили храмы Василии хотел сказать
Нараяну еще пару патетичеоких слов о просвещенной Европе и ее взглядах на
убийство женщин, но потом вспомнил МариюАнтуанетту,
принцессу де Ламбаль и всех других, убитых на гильотине или просто
грубо зарубленных толпой в самом конце
просвещеннейшего XVIII столетия в самом центре просвещеннейшей Франции, - и
обошел сей вопрос молчанием. Тем более
что выражение лица Нараяна могло у кого угодно отбить охоту к словоблудию.
- Неужели эта дьяволица Тамилла все же успела помутить тебе разум? -
спросил он тихо. - Ты способен подшучивать над
тем, что составляет трагедию сотен, тысяч, десятков тысяч женщин? Ведь не у всех
хватает силы духа обречь себя всю
оставшуюся жизнь ходить в белом или красном "Белый - траур вдовы, потерявшей
мужа до того, как ей исполнилось 25 лет;
красный - после этого возраста." и знать, что даже случайная встреча с ней -
самая дурная примета! Не у всех есть любящая
родня, готовая скорее принять позор и презрение, чем подчиниться брахманам,
которые так и подталкивают несчастную к
костру - в день ли смерти супруга, через месяц, через год... Особенно они
нетерпимы к богатым вдовам, ибо все имущество
совершивших сати переходит храму Агни или Рани Сати.
- Я не смеюсь, - зло буркнул Василий. - Что у меня, сердца нет? Но я
слышал, что это обряд чуть ли не ведический, а значит,
тут не обошлось без каких-нибудь древних ариев.., ну, ты понимаешь, что я хочу
тебе сказать.
- Наши предки.., наши с тобой общие предки! - возвысил голос Нараян, и до
Василия только сейчас впервые дошло, что если
все эти разговоры о северной Прародине ариев правда, то Нараяна можно с равными
основаниями называть и индусом, и
славянином. - Наши предки не сжигали своих вдов на кострах! Ригведа повелевает
брахману положить вдову, до зажжения
огня, рядом с трупом мужа, а по совершении некоторых обрядов свести с костра и
громко пропеть над нею стих из Яжур-Веды:
Встань, женщина,
И в мир живых вернись,
Оставь огню умершего супруга.
Доверь себя тому, кто возжелает
Соединить с тобой судьбу навек!
- Ты видишь? - вопросил Нараян. - Боги разрешали вдовам думать о дальнейшей
жизни, о счастье!
Вдовам повелевалось "собирать кости и золу мужа" в продолжение нескольких
месяцев по его смерти, а потом исполнить
погребальные обряды. Это уж наверняка могла совершить только живая женщина! Но
брахманы заставили наш
невежественный народ забыть эти слова.
Они, как шакалы, вцепились в следующий стих - и исказили его смысл. Вот что
гласят священные Веды:
Сбирайтесь, женщины замужние, не вдовы,
Светильники и факелы зажгите.
О матери, взойдите па алтарь
В одеждах праздничных, цветах и украшеньях.
Ты слышишь, что я говорю? Агре значит - алтарь.
Агш - огненный. Изменив лишь одну букву, брахманы веками посылали
несчастных вдов на костер! И никакая сила не
заставит их признать, что они просто убийцы. Василий слабо пошевелил губами,
шепотом выражая свое мнение насчет этих
брахманов. Эта история про агре и агне показалась ему странно схожей со
знаменитым русским "Казнить нельзя помиловать".
Да, удивительное сходство! А если Нараян прав - и в самом деле где-то там, в
нечеловеческой древности, еще более древней,
чем Геродотовы исторические откровения, светлоглазые и светловолосые арийцы
творили свои Веды под бледной северной
луной? Вот почему так зацепили Василия слова Нараяна о строителях каналов,
пускающих воду, и лучниках, подчиняющих
себе стрелы, и мудрецах, смиряющих самих себя. Он читал в какой-то старойпрестарой
книге написанное причудливой
славянской вязью: "Кто с дерева убился? - Бортник. - Кто утонул? - Рыболов. - В
поле лежит? - Служивый человек..."
Да, похоже. До странности похоже...
Холод прошел по спине, и Василий невольно передернул плечами, унимая дрожь
лютого, необъяснимого страха.
Так вот что имела в виду чертова Кангалимма, пророча, что они с Варенькой
умрут в один день! Не иначе, она тоже
пособница проклятого магараджи Такура, потому и провалилась будто сквозь землю
после похищения Вареньки.
Если третья смерть Вари - сати, значит, Василий должен сделать все, чтобы
остаться в живых. И если для этого надо будет
обратиться в того, кем он никогда не был, - осторожного человека (осторожность
для Василия всегда была чем-то родственным
трусости), то он сделается таковым, ей-богу!
Только.., только вот какая загвоздка. Сидя где-то в безопасном холодочке и
соблюдая осторожность, едва ли доберешься до
милой, любимой, единственной, едва ли спасешь ее жизнь. А если магараджа решит
поступить вопреки обряду? Черт знает, что
может ему нашептать его владычица Бавана-Кали! Ей-то уж точно не писаны законы
тех, кто называет себя детьми Луны.
Значит, надо все-таки добираться до Вареньки - соблюдая при этом осторожность.
Ну да, разумеется: чтобы овцы были сыты и
волки целы.., тьфу, наоборот! А что это значит, если поразмыслить? Может быть,
послать кого-то вместо себя на выручку
Вареньки?
Кого? Ну, выбор невелик. Нараяна.
Нараяна. Этого спасителя по призванию. Этого безмерно отважного и безмерно
непостижимого... Вот, стоит, блестя
глазами. Ого, чуть ли не впервые довелось увидеть Василию такой ярый блеск в их
матовой черной глубине. Чем он так
взволнован? На что надеется? Что Василий-Аруса сейчас вручит ему судьбу Чандры,
и тогда храбрый рыцарь Нараян...
Ревность ударила в голову, будто камень из пращи, и Василий, сузив глаза,
запальчиво выкрикнул:
- А мне плевать! Я знаю одно: надо как можно скорее попасть во дворец
Такура!
Глаза Нараяна вспыхнули еще ярче - и погасли, однако Василий почти
физически ощутил то усилие воли, которое потратил
Нараян, чтобы сдержать, скрыть свое волнение, и голос его был совершенно спокоен
- как всегда:
- Ты прав. Но живым попасть туда ты никак не сможешь. Только мертвым.
Значит... Значит, ты должен умереть.
Он помедлил, как бы давая Василию время осознать свои слова, и, прежде чем
тот яростно взметнулся с земли, успел
добавить:
- Или магараджа должен быть уверен, что ты умер.
- О господин!..
- Тамилла? Вот уж не думал, что увижу тебя снова!
Тот, кто допустил тебя сюда, поплатится за это, клянусь третьим глазом
Кали, которым она провидит будущее!
- Господин, мне сказали.., мне сказали, но я не поверила, - будто ты
приказал убить меня?!
- Здесь нет воли моей и твоей, Тамилла, я это повторял тебе бессчетное
число раз. Только воля богини, воля черной Кали!
- Я верно служила ей! Я была одной из лучших жриц Баваны! Я не верю, что
она недовольна мною!
- Я, верховный жрец черной Кали, повторяю: воля богини непреклонна.
- Но что я сделала? Вернее, чего я не сделала? Чандра похищена...
- Если бы не помощь предателя, тебе этого никогда бы не сделать.
- Но я все-таки завлекла Арусу в западню!
- Сначала он разоблачил тебя. Какое отвратительное зрелище являла ты, когда
он совал тебя головою в бассейн и скреб
тряпкой, словно пытался смыть не краску, а твою лживую личину!
- Я лгала ради тебя! Ты не смеешь упрекать!..
- Не ради меня, Тамилла. Ради богини. Но ты не смогла исполнить ее воли.
Русский не изменил своему предначертанию, как
ни выпячивала ты свои накрашенные груди, как ни крутила бедрами, как ни
волновался твой округлый зад. Ты оказалась
бессильна перед ним, Тамилла.
- Нет, я завлекла его в залу жертвоприношений.
Я почти лишила его сил властью своего взора...
- Вот именно - почти. Он бежал!
- Бежал! Но не только от меня! От твоих лучников, и копейщиков, и
сабельников, и метателей чакры! От тебя, о мой
господин! Почему же ты сам не сделал попытки догнать его? Почему не отправил за
ним погоню?
Почему не рыщут по джунглям твои воины-псы, отыскивая его кровавый след?
- Ты, кажется, упрекаешь меня, Тамилла? Напрасно, напрасно... Русский в
моих руках.
- Где же он?
- А подойди к окну. Что ты видишь, скажи мне, Тамилла?
- Я.., я вижу слуг, которые складывают высокий костер. Погребальный костер!
Для кого он?
- А ты подумай. У тебя еще есть время подумать, прежде чем тот, кто стоит
за твоей спиной, захлестнет на твоей шее
священный румаль...
- Умоляю, господин! Не убивай меня. Еще только один раз, самый, самый
последний...
- Поднимись, Тамилла. Не мои ноги должна ты целовать, а прах перед стопами
богини. Ты просишь дать тебе еще время
побыть в этой прекрасной, распутной и никчемной оболочке, не разлучать тебя с
этим телом, которое умеет наслаждаться - и
давать наслаждение?..
Посмотри еще раз в окно. Так поняла ли ты, чей прах будет очень скоро
поглощен пламенем?
- Да, господин. Твой враг мертв.
- Он мертв, хотя ты так и не смогла заставить его изменить предначертанию.
Однако я даю тебе не только возможность
пожить еще немного. Ты сможешь отомстить ему - пусть мертвому, но отомстить!
- Что я должна сделать, о господин, о владыка жизни моей?
- Ты должна сделать так, чтобы Чандра вошла в огонь сама. О, конечно, я мог
бы приказать стражникам ввергнуть ее в
пламень! Я мог бы одурманить ее так, что она не ведала бы, куда идет и что
делает. Но она должна сделать это сама. Дважды
избегала она смерти, уготованной ей, - пусть же в третий раз примет смерть как
освобождение!
- Да, о господин мой. Я сделаю все так, как ты велишь!
- Не я. Не я, Тамилла. Это велит черная Кали...
5. Сати
О Агни!
Искрометный, золотой
Огонь, живыми водами рожденный!
Ты, у кого три силы, три главы!
Три языка! Три жизни вековечных!
Горишь ты, отверзаешь двери тьмы
И охраняешь твердь небес и землю, -
О Агни!..
Голос жреца потонул в грохоте невообразимой, пронзительной музыки, в
которой не было ничего торжественного и
патетического, как следовало бы при погребальном обряде. Напротив, эта
бесформенная какофония, казалось, была призвана
терзать слух несчастного мертвеца и заставлять его душу грезить о тишине и
покое, которые она, возможно, обретет в новом
своем земном воплощении. Это было последнее напоминание мертвому о той, по чьей
вине вступил на очередную ступень
сансары. Ведь смерть мужа, как известно, вызвана прегрешениями жены - именно
поэтому она должна искупить свой грех на
жертвенном погребальном костре.
О, это должен быть великолепный костер, ибо его пламень отогреет ледяное
сердце Кали. Самые лучшие, самые сухие
кедровые и самшитовые поленья были уложены в яму, устланную драгоценными,
легкими, как облака, шелками, и самое
лучшее, самое благоуханное масло, шафрановое, розовое и лавандовое, принесено
будет в жертву великому Агни - тому, кто
открывает путь на небеса.
Жрец брал чашу за чашей и щедро разбрызгивал душистые масла на дрова, на
роскошные одеяния трупа, на его
неподвижное, восковое лицо...
Масляная струйка скользнула по лбу и тонкой пленочкой затянула левый глаз.
Теперь все вокруг сделалось изломанным,
двоящимся, причудливым и призрачным, хотя и до этого Василия то и дело пронзало,
будто стрелой, ощущение полнейшей
нереальности происходящего.
Брахман продолжал щедро кропить маслом его одежду, и носилки, на которых он
лежал, и высоченный постамент из дров,
на который были воздвигнуты эти носилки.
Разумеется, все это не правда, билась в нем мысль.
Все это происходит не с ним. Хотя бы потому, что и жрец, и все эти воины, в
несколько рядов окаменевшие вокруг
погребального возвышения, и те, кто сейчас явится сюда, чтобы вполне насладиться
зрелищем, даже птицы небесные, реющие
в невообразимой синей вышине, - все они думают, все уверены, что в белую
траурную кисею облачен мертвец. А ведь он жив.
Он жив, и порою на него накатывала такая сила, такая ярая мощь воспламеняла
сердце, что Василий потусторонне
удивлялся, как это никто не замечает неистового трепета жизни в его охладевшем,
застывшем, равнодушном теле.
Да, искусство Нараяна не знало границ!
- Как у плодов созревших страх поутру сорваться, так и у тех, кто родился,
вечный страх перед смертью, - убеждал он
Василия, - но тебе нечего страшиться. Вспомни трех факиров, которых видели мы
перед обиталищем Кангалиммы. Они
находились во власти саммади.
Это не просто религиозный транс: это состояние кажущейся смерти, в котором
истинные хатхи-йоги могут находиться
сорок дней и ночей.
Ты слаб, ты чужд нашим учениям, однако я - раджа-йог, и я смогу погрузить
тебя в это состояние только силой вазитвы.
Силой зачаровывающего взгляда!
- Ты, значит, тоже этим умением владеешь? - вяло удивился Василий - скорее
для поддержания разговора, потому что некий
священный ужас оцепенил его чувства.
Он понимал, что Нараян предлагает маневр, ошеломляющий по дерзости и
сулящий блистательную победу, которая должна
отбить у магараджи стремление преследовать Чандру. Ведь она взойдет на
погребальный костер Арусы, и пламень этого костра
будет бушевать так ярко, что испепелит и плоть, и кости ненавистных магарадже
иноземцев, осмелившихся противиться воле
Баваны-Кали.
- Костер вспыхнет еще до того, как брахман успеет поднести к нему факел, -
говорил Нараян. - Однако это будет лишь
двойник бессмертного Агни - призрак огня, зримый всем, но безопасный для тех,
кто окажется в его объятиях.
Стена такого огня закроет тебя и Чандру от глаз магараджи и его свиты. Я
выведу вас с места погребения, и после этого
явится Агни истинный, божественный и всепоглощающий - тот, кто не оставляет
сомнений в своей природе, ибо уничтожает
все следы.
После этого, обещал Нараян, Василий и Варенька смогут незамеченными
добраться до Ванарессы, и им только останется как
можно скорее покинуть страну.
Нараян обещал сделать все - даже сотрудничать с высокомерным сагибоминглишем!
- чтобы коварный магараджа затем
понес наказание, но прежде он хотел избавиться от постоянного страха за жизнь
Чандры и Арусы.
"По-русски это называется - отвести глаза, - подумал Василий, невидяще
глядя на зеленую шумливую завесу джунглей. -
Обморочить, значит. Зачаровать.
Леший, например, морочит так, что обойдет кругом, заведет в чащобу и
заставит безвыходно блуждать в лесу.
Колдуны и даже знахари умеют напускать наваждение или мару на глаза: никто
не видит того, что есть наяву, а видит то,
чего нет вовсе. Понятно!"
Понятного, конечно, мало было, однако Василий перед святыми иконами мог бы
поклясться, что видел в России такого
чудодея, который лихо умел отводить глаза!
Какого раз везли мужики аверинцевские сено с покоса. Василий (которого
тогда чаще звали Ваською, барчуком, мешаткою
и который был во всякой бочке затычка) скакал рядом верхом на своем кауром
коньке Мишке и досадовал, что возы тащатся
так медленно. Вдруг они и вовсе стали. Смотрят - торчат посреди дороги мужики,
глазеющие на какое-то диво. Остановились
возчики; Васька спешился; присмотрелись; не уразумев смысла зрелища, стали
других расспрашивать. Отвечают им:
- Вишь ты, цыган сквозь бревно пролезает, во всю длину. Бревно трещит, а он
лезет!
У возчиков, да и у Васьки, глаза на лоб полезли. Переглянулись - и ну
хохотать:
- Черти-дьяволы! Да он вас морочит: цыган подле бревна лежит и кору дерет.
Так и ломит ее - вон, поглядите сами!
Услыхал эти слова цыган, зыркнул на проезжих черным огненным глазом, да и
говорит злоехидно:
- А вы чего тут не видали? Глядите-ко на свои возы - ведь горят. Сено на
них горит!..
Оглянулись аверинцевские - и в самом деле видят: горит на возах сено!
Бросились они к своему добру - перерубили топором
гужи, вывели лошадей из оглобель.., и вдруг слышат, как позади их вся толпа, что
стояла возле цыгана, грохочет раскатистым
хохотом. Повернулись возчики да Васька к своим возам - стоят возы как стояли, и
ничего на них не горит.
Вот это, конечно, было сделано знатно! Отвели глаза, так отвели! "Кабы
этакого мог Нараян - не страшно было бы, -
размышлял Василий. И вдруг подумал с мальчишеским восторгом:
- А ну как выйдет у него все, что загадано! Раджа-йог.., это тебе небось не
кот начихал".
Нет, разумеется, Василий предпочел бы добывать свою любимую в открытом бою
- желательно один на один с подлым
потомком великого Сиваджи, но в том-то и беда, что это все равно невозможно -
честный бой с магараджею Такура! Для
магараджи ведь не существует ни чести, ни совести - одна только воля черной Кали
определяет все его поступки и владеет его
душой. А военная хитрость, предложенная Нараяном, конечно, по наглости
превосходила все, что только мог вообразить
Василий. Наглость и дерзость - отменные помощники отваге и крепкой руке. И ведь
все равно невозможно, никак невозможно
другим путем добраться до Вареньки, заставить магараджу вывести ее из того
невообразимого тайника, где ее содержат!..
И все-таки Василий еще колебался.
- Если я буду находиться в таком оцепенении, как же смогу выйти из него? -
спросил он деловито.
- Твои путы разобьет крик павлина. - Нараян вскинул голову и издал знакомый
звук.
У Василия, как всегда, мурашки пошли по коже. Настанет ли такое время,
когда он перестанет слышать в этом крике голос
Нараяна?..
- Но, быть может, господин мой Васишта знает другой путь к спасению своей
супруги? - вдруг произнес Нараян с
неподражаемым выражением глубоко скрытого сочувствия - очень глубоко скрытого
под насыпью откровенного ехидства, и
раджа Васишта так и взвился, вскинул голову, как благородный боевой скакун, на
которого посмели обрушить удар презренной
плети.
"Это я тебе еще припомню!" - мысленно посулил он Нараяну, а вслух только
хохотнул:
- Позора мы издревле не переживали - стало быть, и начинать не будем. Эх,
двум смертям не бывать, одной не миновать!
- Мир погибнет, когда Брама уснет.., но до этого еще далеко, - согласился
Нараян. - Так пусть же свершится то, что
свершиться стремилось!
Чудовищная какофония утихла, и вокруг мертвого раджи Васишты запричитали
женские голоса. Плакальщицы, все
облаченные в желтое, как будто их самих ждала смерть в пасти Агни, шли хороводом
вокруг погребального сооружения, бросая
на него желтые цветы и рассыпая шафран.
Красная пыль щедро реяла в воздухе.
"Как бы не чихнуть, - подумал озабоченно Василий. - Вот смеху-то было бы!"
И память, повинуясь своим непредсказуемым причудам, мгновенно вызвала в
сознании безумный случай, относящийся к
той поре, когда Ваське Аверинцеву было всего одиннадцать лет и слова: "А ну, на
спор!" - были для него девизом жизни и
определяли все его поступки.
У них в Аверинцеве - родители еще не устали тогда от жизни близ шумной
столицы и не укатили в тишайшие арзамасские
дали, оставив сына наслаждаться свободою и буйной молодостью, - было несчитано
замечательных коней. Отец Василия вел в
свое время дружбу с графом Орловым, так что новые русские рысаки тоже велись в
его конюшнях. Был среди них один,
носивший кличку Орел, и, когда он давал себе волю на рысях, Ваське всегда
хотелось пу
...Закладка в соц.сетях
