Жанр: Детектив
Любовник богини
...уществом своим взывал к дедам и прадедам, которые смотрели
на него с небес, - взывал, молил их о
несбыточном, невозможном.., ибо не всякая ли мольба, обращенная к небесам,
несбыточна и невозможна по сути своей и лишь
по милости божьей обретает иные черты?
А между тем течение несло тело все дальше и дальше по широкой водной глади,
окаймленной то густым кустарником с
торчащими высокими бабулами, акациями, то зарослями тростника, то плоскими
голыми берегами, на которых иногда
появлялись животные, пришедшие на водопой. Иногда Василий видел пятнистых и
чернобоких оленей, крупных нильга с их
длинными, двухаршинными хвостами, которые покрыты толстыми, жесткими волосами,
торчащими в обе стороны, так что
хвост оленя напоминает огромное перо. Он видел стада гауров, индийских бизонов,
которые опасливо выставляли из травы
свои темные спины и крупные головы с рогами, похожими на лиру. Золотые в лучах
заходящего солнца буйволы с золотыми
же рогами смирным стадом текли к реке, и чудилось, будто в воды священной Ганги
вливается еще одна - живая, сверкающая
золотом - река.
Под одним из деревьев Василий увидел огромный буровато-серый камень. Вдруг
этот камень зашевелился, и ясно стали
видны хобот, бивни, розовые раковины ушей. То был большой слон, который схватил
хоботом толстую ветвь и начал ее
обламывать, а затем, собрав с нее листья в пучок, отправлял их в рот. Другой
такой же "камень" оказался слонихой. Она залезла
по брюхо в реку и поливала себя водой. Затем выбралась на берег и начала хоботом
вырывать пучки сочной прибрежной травы.
Перед тем как отправить такой пучок в рот, слониха тщательно полоскала траву в
воде, чтобы смыть с корней землю...
Над рекою, над берегом сновало множество птиц, и везде, чуть ли не на
каждом дереве, сидели аисты: белогрудые,
чернокрылые, красноклювые. Совсем родные, совсем российские аисты! Может быть,
они и впрямь прилетели в эту знойную
даль из холодной России, где теперь зима и только метели поют свои песни?..
"Вернетесь - расскажете! - мысленно крикнул Василий. - Сядете на крышу
нашего дома, защелкаете клювом, и матушка
выйдет - может быть, услышит..."
Его саван окончательно промок, и воздушные подушки оседали одна за другой.
Течение бестолково кружило его, то увлекая
в глубину, то вознося на поверхность... но эти мгновения случались все реже. Не
было ни воздуха, ни неба над ним. Не было ни
смерти, ни жизни. Только вода - только бездна воды окружала его!
Последняя причуда волны приподняла его голову, как бы даруя возможность
проститься с земным миром, прежде чем
навеки улечься на дно реки.
Солнце рассыпало последние золотые искры, тянул легкий ветерок. Стаи птиц
проносились в воздухе, опускаясь к воде:
серые цапли, белые ибисы, забавные аистыразини, колпицы, кулички... Тщеславные
павлины игра ли на берегу своими
роскошными хвостами, будто красавицы - веерами: распуская и снова открывая их,
они, чудилось, любовались своим
отражением в спокойной темно-синей воде.
Внезапно один павлин, увидев бесформенный предмет, медленно влекомый
течением совсем близко от берега, вскинул свою
изящную голову, увенчанную разноцветным хохолком, будто короною, по-змеиному
вытянул длинную темно-мерцающую
шею и, расправив восхитительное опахало своего хвоста, издал пронзительный,
тревожный крик, предупреждающий об
опасности стаю.
Павлин крикнул.., но прошло еще не меньше минуты, прежде чем Василий
осознал, что он уже плывет, режет воду руками,
движется, дышит.., живет!
7. Созерцание времени
Для начала он украл коня.
Сделать это оказалось не очень трудно. Подобным Образом Василий как-то раз
близ Тарутина остановил французский
дозор. Правда, тогда он был не один: его гусары затаились в засаде, и отборные
офицеры Мюрата полегли на той размытой
проселочными дождями дороге. Теперь приходилось рассчитывать только на себя и на
то, что воин, неистовым карьером
летевший по дороге в Беназир, окажется таким же любопытным, как некогда -
командир наполеоновского дозора.
И правда: завидев человека в белых погребальных одеждах, лежащего посреди
узкой тропы со скрещенными на груди
руками, всадник осадил коня и какое-то время с детским интересом озирал
неожиданное препятствие. Василий от всей души
надеялся, что незнакомец не примет его за какого-нибудь спятившего от безделья
факира, вздумавшего войти в транс прямо на
дороге, но решит, что перед ним лежит мертвец. Весь расчет был на то, что индус,
со свойственным этому народу отвращением
и почтением к смерти, не решится перемахнуть через труп во весь опор, а
спешится, чтобы посмотреть, лежит ли на дороге
"дважды рожденный" или какой-нибудь шудра. В первом случае труп следует хотя бы
оттащить на обочину, если уж нет
возможности обеспечить ему достойное погребение. Во втором.., ну, тогда воин не
станет пачкать рук и вернется к коню.
Если успеет, конечно.
Кажется, Василий изображал мертвеца очень достоверно (все-таки у него была
изрядная практика!), потому что до него
донеслись приличествующие случаю пропетые вполголоса мантры, ну а потом воин
спрыгнул-таки с коня.., чтобы через два
или три мгновения возлечь на пыльной тропе в той же самой позе, в которой только
что лежал Василий.
Это был, по всей видимости, гонец, потому что при нем не нашлось ничего,
кроме сумки с какими-то запечатанными
бумагами. Стиснув зубы и скривившись, как будто вынужден был взять в руки дохлую
мышь, Василий стряхнул с пальцев
бесчувственного индуса пару перстней побогаче, от души попросив у служивого
прощения. На том был нанизан целый капитал,
чай, не обеднеет, а Василий знал, что ему во что бы то ни стало нужно как
следует поесть. По сути дела, суток этак трое у него
во рту маковой росины не было, к тому же чертов транс обессилил его до того, что
было мгновение, когда Василий даже
усомнился, сможет ли он справиться с гонцом. Но этот удар был последним, на что
он оказался способен, и потом Василий с
трудом вспоминал, как взгромоздился в седло, как затолкал ноги в стремена и как
собирал поводья. По счастью, шенкеля у него
всегда оставались стальными, а потому норовистый конек и не помышлял уросить, а
покорно понес незнакомого всадника по
пути в Ванарессу, где первым и вожделенным пунктом оказался базарчик для
мусульман - именно для мусульман, потому что
там можно было поесть мяса. И после того, как Василий и добрая половина
молоденького барашка, зажаренного на вертеле
(тут-то перстенек и пригодился!), слились воедино, он ощутил, что снова готов
идти по тому пути, который ему предстоял.
Василий даже не сделал попытки заехать к Реджииальду или Бушуеву. Сама
мысль оказаться в одной из резиденций
магараджи Такура внушала ему сильнейшее отвращение. И он не сомневался ни
минуты, что и друг, и тесть сочтут его
сумасшедшим, если он вздумает сообщить им, куда намерен ехать и у кого искать
совета.
Поэтому Василий провел ночь на окраине одного из базарчиков, прямо на
теплой земле, накрепко привязав к руке повод
своего коня - так, на всякий случай. Сон бежал его, но Василий приказал себе
хотя бы чуть-чуть подремать, чтобы дать отдых
пылающей голове. Однако, едва завел глаза, снова и снова закружился перед ним
хоровод жгучих воспоминаний, снова заныло
в груди, да так, что он плюнул на сон и сел, прислонившись спиной к дереву,
бессонно глядя в небо.
С тех пор как в памяти восстановились картины их первой встречи с Варенькой
- божественного начала их любви в храме
Луны! - пристальный взор ночного светила больше не сверлил его мозг, наполняя
страхом, - он бил прямо в сердце, подобно
стреле. Но эта боль не мешала мыслить, рассуждать, задавать вопросы - на
которые, увы, по-прежнему не находилось ответов.
Все ответы были у Нараяна - у Нараяна, который за этот минувший месяц имел
десятки возможностей похитить Вареньку,
однако сделал это только сейчас.
Только сейчас, словно сошлись некие звездные знаки или он получил
божественное знамение.
Бессмысленно гадать! Этому занятию Василий предавался достаточно - и пока
догадался до того, что лишился обожаемой
жены, а сам чуть не погиб. Ему теперь нужно было задать этот первый и главный
вопрос, определяющий все остальные, -
задать его кому-то, безусловно знающему подоплеку всех поступков Нараяна.
И этот человек - не из числа европейцев. Этот человек - плоть от плоти
Индостана, кровь от ее крови. Ну. надо полагать,
Василий не первый представитель "просвещенной Европы", который придет на поклон
к какому-нибудь гуру, или как их там.
И стыдиться тут особенно нечего. В конце концов.., в конце концов, Восток не так
уж страшно отличается от Запада! Мы
говорим языком, родство которого со многими восточными не подлежит никакому
сомнению. Мы пишем азбукой, ставим
цифры - и при этом пользуемся одним из величайших открытий человеческого ума,
сделанным на Востоке.
Наши меры и весы пришли к нам с Востока. С Востока, где человек
действительно разучился ценить время, мы переняли
великое знание, как мерить время. Самые старые и священные из наших преданий
пришли оттуда же.
Без знания Востока, восточных языков мы не можем знать ни истории своей
религии, ни других мировых религий,
священные книги которых написаны на Востоке... Вдобавок Россия вообще скорее
Восток, чем Запад!
Василий усмехнулся, прервав свои высокоумные рассуждения, которыми пытался
оправдать то, что намерен сделать. Но
ведь во всем огромном Индостане ему известны только два человека, с которыми
знаком Нараян и которые хоть как-то могут
прояснить его темную, непостижимую натуру. Это магараджа Такура (хорошенькое
было бы развлечение: заявиться к нему в
своих белых одеяниях, напоминающих саван, и замогильным голосом, как и подобает
призраку, потребовать к ответу!) и.., и
Кангалимма. Вот к ней-то и хотел прийти Василий.
Она знала Нараяна. Она знала о северных странах, "где царствует Луна", -
недаром так задрожал ее голос при этих словах!
Василий помнил искру надежды, которая вдруг вспыхнула в мертвых старых глазах,
когда старуха поняла, чего от нее хотел
Нараян; вспомнил трепет, с которым она исполняла тот странный обряд, который
соединил их с Варенькой на жизнь и на
смерть.
И она.., она надела на шею Вареньки то удивительное ожерелье, словно бы
сделанное из осколков лунного света, - ожерелье,
украденное потом магараджей.
Вещее сердце чуяло, что Кангалимма многое может прояснить в тех тучах,
которые клубились вокруг, и оно так разнылось
от нетерпения, что еще задолго до рассвета Василий был у городских ворот, и,
лишь только полусонный стражник снял засов,
всадник в грязно-белых несуразных одеяниях неистовым наметом полетел по дороге,
ведущей к горам.
Сначала ему казалось, что его ведут боги, потому что у коня будто выросли
крылья. Солнце едва-едва вползло на небеса, а
Василий был уже у врат Мертвого города.
По-хорошему, следовало бы посетить уже знакомый арсенал, ведь у него была
всего лишь кривая сабля, отнятая у
злополучного гонца, однако Василий побоялся зайти за полуобвалившуюся стену.
Мысли об участи Вари и без того истерзали
его, а если он увидит развалины храма и статуи богов, которых они некогда
оживили своей любовью.., увидит, чтобы
представить, как его возлюбленной женою обладает другой!..
Ну что ж, себе-то Василий мог признаться: страх за жизнь Вари терзал его
меньше, чем ревность. Она жива - потому что он
жив. И, конечно, чертов колдун, похитивший ее, знал какое-нибудь средство, чтобы
удержать в ней жизнь даже после смерти
Василия: его хладнокровное предательство - подтверждение тому. О, Василий
вспоминал сейчас сотни мелочей, на которые
прежде не обращал внимания, но которые сейчас во весь голос кричали ему о
безответной любви Нараяна к богине!
Почему же он не дал воли своей ревности прежде?
Верно, проклятущий раджа-йог отводил ему глаза своей вазитвой и прочими
такими же штучками! Но теперь этому придет
конец. И если он когда-нибудь окажется в развалинах Мертвого города, то не один,
а вместе с Варенькой... Правда, после всех
страданий им вряд ли захочется задержаться в Индостане. Что до Василия, то он
мечтал об одном: оказаться прямо сейчас в
Москве, Петербурге, Аверинцеве - словом, в России. В России - с женой!
Он довольно легко нашел ту объездную дорогу, о которой упоминал Нараян: на
ней и впрямь не было опасных оврагов, ее
вполне можно было назвать торной, И Василий в который раз пожал плечами,
вспоминая отсутствие всякой логики в
поступках Нараяна. Или он нарочно волок их по обрывам, чтобы вовсе замучить?
Надеялся, что кто-то погибнет? Нельзя же, в
самом деле, всерьез говорить о том, что он мечтал о дружбе индусов-бхилли и
чужестранцев!..
В эту минуту Василий убедился в том, что русское утверждение: "Упомяни о
черте, а он уж тут!" - как нельзя более
жизненно и на просторах Индостана.
Окружавшие его джунгли, чудилось, раздвинулись, И целая туча всадников
показалась между деревьев. Они были в полном
боевом облачении, а их яркие бирюзовые глаза и светлая кожа яснее ясного
свидетельствовали, что это бхилли собственной
персоною. Похоже, появление Василия тоже явилось для них неожиданностью, потому
что какое-то мгновение они
разглядывали его, оторопев, но вдруг воздели копья и с диким воем ринулись к
нему.
"Ну, похоже, все", - хладнокровно подумал Василий.
Воистину, если говорить словами поэта, несчастья следовали за ним, как
тень, как колесо за следом везущего!.. Но сейчас
Василию было не до метафор. Он мигом оценил боевую ситуацию и принял единственно
верное решение: отступил перед
превосходящими силами противника.
Подняв коня в дыбки, развернул его - и помчался куда глаза глядят.
Он несся через овраги и кустарники, время от времени оборачиваясь в робкой
надежде, что погоня отстала, однако этот
жалкий огонечек тотчас угасал под свирепым ветром очевидности: преследователи не
только не отставали, но неуклонно
нагоняли его, Чем быстрее летел Василий, тем отчетливее ощущал, что конь
выбивается из сил, Четверо бхилли, вооруженные
самыми длинными копьями, сидевшие верхом на каких-то гигантских конях, более
схожих величиной и резвостью с
верблюдами, наконец до того приблизились к Василию, что их пронзительные крики
надрывали его слух. Похоже было, что он
окончательно пропал.
Неподалеку возвышалась стена джунглей, но Василий прекрасно понимал,
сколько там преимуществ будет у этих лесных
обитателей, а потому поглядел в другую сторону.
Серая широкая трещина простиралась там, указывая на овраг, слишком широкий
для того, чтобы усталый конь мог через
него перескочить.
Выбора не было: Василий направил коня с обрыва... уже в полете с ужасом
вспомнив о ловкости, с которой бхилли
одолевают самые страшные пропасти. И если конь, а то и он сам переломает ноги...
По счастью, этого не произошло. Вылетев из седла, Василий успел сжаться в
комок и упал довольно удачно.
И все-таки удар о сухую, твердую землю был так силен, что из носа и ушей у
него хлынула кровь, а перед глазами поплыло
багровое марево.
Вскочив, первым делом ринулся к коню. У того был рот в крови - порван
удилами - и две раны на крупе, к счастью,
небольшие. Скакун изнемогал от усталости, заплетался ногами, но тоже был жив и
цел!
Василий подхватил свою саблю, выпавшую при прыжке, и попытался было
вскочить в седло, как вдруг дал себе труд
взглянуть на стены оврага - и едва не закричал от бессильной ярости. Все они
были усеяны бхилли, и оставалось только
дивиться, как эти люди - и их огромные кони! - умудряются преспокойно спускаться
по почти отвесным стенам.
Всех опережал могучий всадник, и конь под ним был - истинный зверь.
Очевидно, это приближался предводитель бхилли,
вознамерившийся собственноручно принести жертву Махадеве-Шиве. Его кольчуга,
поножи и тюрбан, украшенный свирепой
чакрой, составили бы гордость любой этнографической коллекции.
Василий вскинул саблю, понимая, что это его первый (а может быть, и
последний!) противник, и намереваясь дорого
продать свою жизнь, хотя его оружие казалось детской игрушкой против меча этого
богатыря. Однако сабля выпала у него из
рук, когда бледно-голубые (не пламенно-бирюзовые, нет!) глаза вождя обратились
на него, а знакомый голос высокомерно
произнес:
- What hell?! You call me out, buddy Basil? There is no fog now where you
cold get lost! "Какого черта?! Ты снова намерен
вызвать меня па дуэль, дружище Бэзил? Но ведь сейчас нет тумана, в котором ты
мог бы заблудиться! (англ.)".
Василий только и мог, что перекреститься... Однако морок не исчез, а как бы
раздвоился: в овраг, оседая на задние ноги,
съехал еще один конь, всадник коего выглядел не менее живописно и устрашающе.
Потрясая табаром и огромным кулачищем,
он грозно взревел:
- Что? У Прошки задрожали ножки? А где дочь моя?
Варька? Или забыл, что жена не гусли: поиграв, на стенку не повесишь?
Вот теперь Василий поверил, что ему не мнится!
Он переходил из объятий в объятия, и в конце концов ему стало казаться, что
он - колода карт, которую наперебой тасуют не
только Бушуев и Реджинальд, но даже и воины-бхилли. Похоже, все они были в
равном восторге от встречи с Василием, тем
паче что почти не сомневались в его гибели. Оказалось, что за семь или восемь
дней, пока он пытался освободить Вареньку, а
вместо этого попался в ловушку Нараяна, его друзья отнюдь не теряли времени!
Прежде всего Реджинальд отбросил прочь то
почтение, с каким прежде относился к магарадже. Такура, и дал себе труд
пораскинуть умом.
Результатом сего напряженного действия был однозначный вывод: если не во
всех, то во многих злоключениях
путешественников не прямо, так косвенно повинен именно сей льстивый, лживый,
двуличный, сладкий до приторности индус.
Не тратя времени даром, Реджинальд явился в становище бхилли и просил помощи,
так что в ту же ночь, когда Василий в
полубеспамятстве висел над разинутой крокодильей пастью, немалое войско
выступило к замку Такура. А через сутки оно
осадило крепость. Однако магараджа был весьма искушен в умении обводить своих
врагов вокруг пальца. Еще через двое суток
Реджинальд снял осаду, получив "неопровержимые" доказательства, что замок пуст.
В это время весь гарнизон во главе с
магараджею затаился в бесконечных подземельях дворца... Отряд бхилли повернул
назад несолоно хлебавши, не зная, где
искать врага, однако Реджинальд оставил нескольких соглядатаев, которые вскоре
доставили ему новые вести: в опустевшем
дворце появились люди, магараджа вернулся в Такур - очевидно, для того, чтобы
принять участие в торжественном сожжении
трупа своего врага-чужеземца. В этом слухи сходились. В дальнейшем были
противоречивы: труп чужестранца сожгли;
бросили в Гангу; зарыли в землю; отдали на съедение шакалам, после чего призрак
его начал бродить по дорогам и пугать
добрых людей.
В костер, зажженный для иноземца, бросилась красавица-чужестранка;
магараджа остановил ее в последнюю минуту и
заточил в свой гарем; красавицу похитили посланцы богов, нарочно спустившиеся
для этого с небес; красавицу похитили не
посланцы богов и не демоны, а какой-то факир, или колдун, или раджа-йог,
обладающий почти сверхъестественной силою.
Несмотря на противоречивость сведений, и Бушуеву, и Реджинальду было
совершенно ясно: Варенька все еще в беде, в беде
теперь и Василий, однако где искать, как выручать - известно одному господу
богу...
И тут, заметив, как приуныл побратим-чужеземец, тот самый бхилли, который
некогда спас его из пропасти, подал совет,
настолько дельный и простой, что Реджинальд за голову схватился, дивясь, как он
сам до этого не додумался. Впрочем, его
трудно винить: ведь мысль обратиться за помощью к колдунье куда скорее могла
прийти туземцу-дикарю, чем скептически
настроенному британцу! Надо сказать, однако, что скепсис Реджинальда уже дал
преизрядную трещину. Во всяком случае, этот
чиновник Ост-Индской компании безропотно облачился в доспехи бхилли-воина,
нацепив на себя некие знаки отличия,
приличествующие вождю, и Двинул свой отряд к логовищу Кангалиммы, намереваясь не
добром, так угрозами...
- Уж не вздумали ли вы испугать меня, злосчастные чужеземцы и те, кто
служит им?
Голос, чудилось, раздался с небес.
Бхилли простерлись ниц - кто где стоял, даже не дав себе труда вылезти из
оврага. Всадники спрыгивали с коней и падали на
колени:
- Мать, старая мать! Прости нас, старая мать!..
И Василий понял, что он еще не отучился удивляться.
Как ни поразило его внезапное, ошеломляющее появление сэра Реджинальда и
Бушуева в виде предводителей отряда
воинственных бхилли, возникновение на краю обрыва высокой тощей фигуры в
шафраново-красных, летящих по ветру, словно
языки пламени, одеяниях, с желтыми прядями, вьющимися вокруг головы, похожей на
череп, словно стая разъяренных змей,
было равнозначно выстрелу в лоб. Во всяком случае, на какое-то мгновение Василий
вновь ощутил себя тем же хладным,
безгласным, беспомощным трупом, каким он был несколько часов назад.., по милости
Нараяна.
Нараян! Воспоминание об этом ненавистном имени подействовало на Василия
подобно крику павлина на берегу Ганги.
Он не помнил, как взлетел над распростертыми бхилли, как оказался на краю
обрыва рядом с Кангалиммой - и увидел, что
они находятся совсем недалеко от ее обиталища: среди деревьев белели развалины
храма.
Значит, окольная дорога привела его на другую сторону холма с атласной
травой так незаметно, что он даже и не подозревал,
насколько близок к цели!
И, внезапно обретя уверенность, отбросив прочь сомнения, он резко спросил:
- Где моя жена?
В кожаной маске, облегающей кости черепа, ничто не дрогнуло.
Выцветшие до белизны глаза смотрели почти безжизненно:
- Где твоя жена? Кто она? Я ее не знаю.
- Ты должна вспомнить, - настойчиво сказал Василий. - Прошло всего
несколько дней с тех пор, как ты свершила над нами
обряд.
- Всего несколько дней? - глумливо перебила старуха. - И она уже сбежала от
тебя? Ну-ну.., верно, ты оказался не лучшим из
мужей, если надоел ей так скоро. Но не огорчайся. Нельзя полагаться на верность
женщины: сердце женщины - это сердце
гиены.
- Ты говоришь, конечно же, о себе? - с той же интонацией осведомился
Василий.
- У тебя острый язык, и мне нравится твоя смелость! - хмыкнула колдунья. -
Смотри: эти несчастные валяются передо мной
в грязи, а у тебя хватает духу пререкаться со старой Кангалиммой! Да, мне по
сердцу твоя смелость. Поэтому я не уничтожу
тебя на месте и даже не обращу в трусливого шакала. Я дам тебе один совет:
любовь - это то, от чего надо держаться подальше.
Запомни это, иноземец.., и прощай!
Василий успел вцепиться в ее руку прежде, чем старуха отвернулась, чтобы
уйти. Ощущение было диковинное: словно он
ухватился за ледяное змеиное тело и за сухую ветку враз... Вдобавок Василию
показалось, что он как бы выдернул старуху из
воздуха, с которым она уже готова была слиться, чтобы исчезнуть без следа.
- Держаться подальше от любви? - усмехнулся Василий. - Может быть, когда
мне сравняется триста лет, как тебе, я тоже
буду так думать, а пока...
- Триста?! - перебила его старуха, и впервые Василию почудились некие
отзвуки жизни в этом мертвенном голосе: это было
явное возмущение. - Триста!.. Ну, все равно, как бы то ни было, за эти годы я
усвоила некую истину. И сейчас хотела бы сказать
тебе: когда глупец, на свое несчастье, овладевает знанием, оно уничтожает его
удачливый жребий, разбивает ему голову!
- Понимаю, - кивнул Василий. - Меньше знаешь - лучше спишь. Все старики так
говорят. Однако не думаю, чтобы они
следовали этой мудрости, когда им было семнадцать, двадцать, двадцать пять...
Конечно, - оговорился он, с пренебрежительной
жалостью оглядывая стоящий перед ним скелет, - слабо верится, что тебе когда-то
было семнадцать. Может, ты отродясь была
старухою? Что-то больно скучные речи ведешь!
Они сам не знал, откуда взялась эта смелость - а может быть, наглость? -
заставлявшая его грубить Кангалимме. Говорить в
таких тонах с дамою, по возрасту годной ему в незапамятные прапрапрабабушки?
Вдобавок дерзить колдунье?! Уж сейчас она наверняка обратит его в
трусливого шакала или вовсе в муравья: вон какие
молнии заблистали в ее белых глазах!..
И все-таки Василий удерживал на своем лице развязную ухмылку. Вся жизнь
его, весь многообразнейший опыт общения с
прекрасным полом (даже в тех случаях, когда сей эпитет - безнадежный
плюсквамперфект) научили его, что почтение - это
последнее, чего женщина ждет от мужчины, и тот, кто возьмет на вооружение эту
нехитрую истину, всегда добьется своего - у
всякой женщины!
Правда, Василию никогда еще не приходилось применять свой опыт на практике
в Индостане, тем более в общении с
ведьмами. Оставалось уповать на то, что слово "ведьма" - все-таки тоже женского
рода!
Прошло не менее полминуты (длиною в полжизни, не меньше!) - и Василий с
восторгом понял, что он не прогадал! Едва
заметная усмешка зазмеилась по сухим, как две ниточки, устам Кангалиммы.".
И Василий с трудом подавил желание ощупать себя, дабы убедиться, что еще не
утратил человеческого облика. Во всяком
случае, то, что он мог окинуть мгновенным косым взглядом, издавна принадлежало
ему.
Он с улыбкой взглянул на колдунью - и еле сдержал крик. На некий миг, столь
краткий, что исчислить его человеку
невозможно, ему почудилось, будто сухая старческая кожа Кангалиммы съежилась - и
соскользнула с ее лица и тела, подобно
тому, как иссохший кокон соскальзывает с новорожденной бабочки, - и она
расправляет ослепительные черно-синие, с
позолотой крылья, чтобы ослепить цветы и солнце своей красотой.
Не древняя старуха стояла перед ним - прекрасная юная женщина с глазами
ярче бирюзы и причудливой волной золотых
волос, окутывающих нагое тело, которое совершенством форм могло бы искусить
святого!..
Видение длилось не дольше просверка молнии, увиденного во сне, перед
Василием предстало прежнее олицетворение
древности, а он с трудом подавил желание перекреститься.
- Да ты, я вижу, из тех, кому нужна только победа... победа любой ценой, -
прошелестела Кангалимма. - Одумайся!
Ост
...Закладка в соц.сетях
