Жанр: Детектив
Чертова баба
...на испустила последний
издох, было на редкость умиротворенное, даже, если так можно сказать,
довольное. Но потом, уже в морге, патологоанатомы зачем-то, по каким-то своим
соображениям, проткнули ей грудь анатомической иглой, чтобы вышел воздух. И
видно было, что настолько эта процедура была покойной неприятна, так это ее
обеспокоило, что вся она как-то скукожилась, нахмурилась... Так во время своих
похорон и лежала в гробу нахмуренная и недовольная.
И вот это последнее, обращенное к миру земному недовольство покойной
даже спустя много лет не давало Ефимии покоя. Ибо благо, когда человек покидает
этот мир с выражением покоя и умиротворения на лице.
В общем-то, все это только подтверждало убеждение Ефимии в том, что чем
меньше живые беспокоят умерших, тем лучше. Недаром при монастырях за могилами в
старину не ухаживали: им давали зарасти травкой, и никто на погост не ходил, и
уж тем более не украшал могилы этими ужасными искусственными цветами. Ибо вся
эта суета живых и их присутствие на кладбище не нужны мертвым, им нужен покой.
Что касается мертвых, то лучше бы они тоже не беспокоили живых... А то
вот маменька стала слишком часто последнее время являться Ефимии в снах —
именно такой недовольной и нахмуренной, какой лежала тогда в гробу. Являлась и
являлась, словно хотела ее предупредить о чем-то.
Но у Ефимии с некоторых пор и без этих предупреждений на душе было
смутно. Исчезли куда-то былая легкость и покой. Да и в самом монастыре
обстановка изменилась. Прежде, когда в начале перестройки монастыри только
открывались, сюда шли женщины такие, как сама Ефимия или ее подруга инокиня
Ксения Они искали здесь приюта для души — потому и шли с душой легкой, детской,
оставив, отринув все тревоги и заботы жизни мирской.
И, несмотря на строгость и даже суровость монастырской жизни, были
тогда в ней свои шутки и юмор... ну такой, правда, своеобразный...
монастырский.
Например, часы в монастыре были всего одни. К тому же на них не было
стекла. И послушницы, желая приблизить время обеда, часто переводили, проходя
мимо, стрелку на часок вперед.
В ответ матушка-настоятельница, также проходя мимо, переводила стрелки
назад, да к тому же, часа на три, а это означало: забудьте о времени, сестры!
Зеркало тоже было одно. Как-то показалось матушке, что возле него
послушницы слишком много крутятся.
На следующий день зеркальное стекло из рамы исчезло, а на его месте
появилась надпись, сделанная матушкиной рукой:
Душа — вот твое зеркало
.
Так они и жили тогда с тяжелой работой и легкой душой. То вдруг Ефимия
и инокиня Ксения песенку запоют — из времен своей молодости комсомольской.
Вдруг вспомнится,
кольнет
— и грянут что-то вроде
Главное, ребята, сердцем
не стареть!
Матушка услышит:
А ну-ка быстро, марш, каяться, проказницы!
И
они гуськом на исповедь — впереди высокая дородная Ксения, бывший директор
школы, кстати сказать... А за ней маленькая толстенькая Ефимия.
А сейчас в монастыре уже не пели песенок. В нем появились какие-то
другие женщины — они уже искали в монастыре не спасения для души, а спасения от
бездомности и нищеты. Искали не приюта духу, а самого обыкновенного приюта —
угла, крыши над головой. Они бежали в монастырь от бедности, которая царила в
стране. В этих женщинах не было уже детской веселости. Были они озлоблены и
угрюмы, некоторые с детьми.
Ефимия старалась держаться от них подальше и даже особо не
приглядывалась к ним.
Людская злоба, темная злая человеческая воля пугали ее и действовали на
нее угнетающе. Чуткая, обладающая внутренним зрением и интуицией, Ефимия
чувствовала их и на расстоянии. На душе у нее тогда становилось смутно,
нехорошо.
Однажды, когда она еще собирала подаяние на улицах и стояла на Сретенке
рядом с церковью Троицы в Листах, рядом остановилась старушка с собачкой.
Собачка, видно, была голодная: кругом валялся обычный московский мусор,
какая-то использованная, грязная одноразовая посуда от
фаст-фуд
, и вот
собачка нашла на асфальте пластиковую вилку, видно, с запахом еды, и стала
грызть ее вместо косточки. Ефимия сжалилась и протянула старушке деньги. А та
подняла с земли камень и бросила ей в лицо. И такая сконцентрированная
ненависть исходила от этой бабушки, что Ефимия долго еще ежилась, вспоминая
этот случай.
И то сказать, если человек копит злобу всю жизнь, может, с детства, то
сколько же ее накапливается за прожитые годы — к старости? Просто вулкан
ненависти, который своим пламенем сжигает и самого человека, и всех вокруг
него...
Вот и теперь, с некоторых пор — Ефимия даже знала, с каких! — ей
чудилось, что надвигается на нее что-то темное, нехорошее, исполненное
ненависти и опасности.
Да вот и маменька все являлась, недовольная... Предупреждала!
Еще с порога Аня поняла: у мужа гости.
Это был Андрей Кронрод.
За ужином поговорили о том, о сем.
— А знаешь, Аня, мама Максима Селиверстова умерла, — вдруг заметил
Андрей. Аня вздохнула.
— Так она и не смогла поправиться после его смерти, — продолжал Андрей.
— Все болела, болела... И вот... вчера был на похоронах.
— Да. Как все это ужасно.
— Кстати, я тут общался с
Туманностью Андромеды
...
Светлова в ответ промолчала.
— Они вернулись. Если тебе это еще интересно. Светлова, немного
подумав, опять помолчала.
— Нет, — ответила она наконец. — Мне это неинтересно. Уже.
— Ну, в общем, что ж... Конечно, — согласился Андрей, — тебя можно
понять.
После того как Погребижская и ее секретарь полгода назад исчезли из
Москвы, расследование убийства Селиверстова прекратилось само собой.
К тому же Майя, жена Максима, в отличие от его мамы, понемногу
оправилась от потрясения и даже снова собиралась замуж. Майины родители, в виду
такого положения вещей, тоже успокоились и оплачивать услуги детектива не
слишком хотели. А Светлову, возможно, азарт и подвигнул бы продолжать
расследование на бескорыстной основе — ради интереса! — но объект ее интереса
как в воду канул. Исчез из поля зрения.
И азарт тоже понемногу угас.
В самом деле, прошло ведь уже месяцев шесть, как они уехали. Лето
закончилось, осень пролетела, зима почти на дворе... Правда, теперь вот,
пропутешествовав где-то почти полгода, Погребижская и ее секретарь вернулись.
Сначала Светлова вообще не хотела об этом даже слышать. Но потом
все-таки задумалась.
Вдобавок, кроме того, после ухода Андрея, тем же вечером позвонил
Дубовиков...
Было ощущение, что все эти, не знающие друг друга люди, словно
договорились — Погребижская и ее секретарь, Кронрод, капитан...
Так оно обыкновенно и бывает в жизни: то густо, то пусто. То словно все
замирает вокруг какой-то точки, а то вдруг все словно
просыпаются
.
— Я тут разгрузился с основными своими заботами, — бодренько доложил по
телефону капитан, — и вот решил пообщаться.
— Ну, пообщайтесь, пообщайтесь... — не слишком радостно
поприветствовала это намерение Светлова. Она еще не забыла, как прямодушный
капитан обвинял ее во вранье и прочих грехах.
— Да я такой замотанный тогда был, просто жуть! — капитан понял этот ее
невысказанный намек. — Как там обстоит с этим делом, кстати сказать? Ну, с тем
парнем, которого в лесу нашли?
— С тем парнем, которого в лесу нашли, кстати сказать, — вежливо
объяснила капитану Светлова, — дело обстоит никак. Одни умерли, а другие
успокоились. Ну, знаете, как это обычно в жизни бывает...
— И вы тоже? Что же, Аня, вы тоже отказались от своих намерений?
— И я тоже, капитан, отказалась от всяких намерений. Вам-то что?
— Речь, между прочим, Светлова, идет об исчезнувшем человеке, —
довольно строго заметил капитан. — А я, видите ли... Ну, в общем, как вы
знаете, я возглавляю организацию, которая называется
Фонд помощи в поиске
пропавших
. Капитан интонацией подчеркнул это слово.
— И знаете, что мне кажется?
— Любопытно!
— Мне кажется, Анна, что вам эта помощь Фонда сейчас очень и очень
нужна.
— Ну что вы, капитан... Вас это нисколько не касается. Журналист ведь
уже нашелся, как вы однажды справедливо заметили! — не преминула съехидничать
Светлова. — Под елкой в лесу, в виде трупа. Но зато нашелся.
— Да, Анюта, но сначала-то он исчез! Так что...
—Что?
— Так что хватит кукситься. Нельзя бросать не доведенные до конца
расследования. Это чревато.
— Чревато, чревато... — недовольно пробормотала Светлова. — Лексика у
вас какая-то... довоенная. А сейчас такая жизнь — уже ничего никому тогчем не
чревато...
— У меня, в общем-то, предложение, — перебил ее Дубовиков. — Я бы
хотел... То есть, наш Фонд хотел бы воспользоваться вашими услугами и поручить
вам продолжить это расследование. Финансирование за счет Фонда.
— А вам это зачем, капитан? — на всякий случай спросила Светлова. Хотя
ей уже давно были известны мотивы — высшие мотивы! — которыми руководствовался
в жизни капитан Дубовиков, тащивший на себе огромный груз работы общественного
фонда, помогавшего родственникам исчезнувших бесследно людей в их отчаянных
поисках.
— Мне это нужно, Светлова, во имя абстрактной справедливости, — ответил
капитан, в точности подтверждая ее предположение. — Я не люблю, когда люди
исчезают. Тем более не люблю, когда они потом находятся в лесу под елкой с
перерезанным горлом.
Да, капитан был прав...
— вздохнула про себя Аня.
— А откуда вы знаете, что Селиверстов был убит именно так? — спросила
на всякий случай Светлова, хотя и ответ на этот вопрос она уже знала.
— Да уж поинтересовался тут этим делом у кого нужно — не поленился, —
хмыкнул Дубовиков.
— А чего же вы спрашиваете
как там это дело
? Прикидываетесь
неосведомленным?
— Да вот, хотел из ваших уст... вашу версию происходящего услышать.
— Ну, что ж... Если вы такой не ленивый, трудолюбивый и любознательный,
— заметила Аня, — то и мне стыдно лениться. Пожалуй, я берусь за эту работу, —
согласилась она.
Глава 11
И Светлова снова приехала на ту улицу. В Катово.
Все здесь было по-прежнему... Те же неприступные заборы, отделяющие
Лидию Евгеньевну и писательницу Марию Погребижскую от назойливого внимания
Светловой. Все, как прежде... Кроме одного. Стояло другое время года. Поздняя
осень.
Как справедливо заметил поэт:
Грачи улетели... Лес обнажился... Поля
опустели...
Фиг с ними, с полями! Вдруг воспрянувшая духом Светлова с интересом
озиралась вокруг: главное то, что лес обнажился! Все-таки удивительно меняется
местность, когда облетает листва. Можно подумать, что попал в совершенно другое
место. Например, вот дом, стоящий по соседству с особняком Погребижской, ранее
был скрыт густыми зелеными кронами и совсем не виден с улицы. А теперь виден.
Более того, видно, что шторы на окнах второго этажа не сдвинуты и что-то там
поблескивает.
И Светлова ринулась в бой.
Дверь ей открыли — причем довольно быстро.
На пороге стоял мужчина средних лет — очки, небольшая лысина...
субтильный... сутуловатый...
У него вид человека, который трудится над научной
монографией, — подумала Аня. — А на самом деле тайком перелистывает
порнографический журнал
.
Придется строить глазки
, — вздохнула про себя Светлова.
На Светлову сосед Марии Погребижской, однако, не взглянул — смотрел
куда-то вскользь, вбок, мимо виска и вниз. Но Аня была уверена: то, что ему
нужно, разглядеть успел!
— Нет, нет, мне некогда... — пробормотал он торопливо, едва Светлова
начала говорить. — Я очень занят, я работаю... Вы оторвали меня от работы.
— Понимаете, мне нужна помощь! — настаивала Аня. — У меня что-то с
машиной...
— Нет, нет... Я очень занят.
И он захлопнул дверь.
Светлова опустила глаза... И, повторив взгляд хозяина дачи, взглянула
на свои замызганные грязью сапоги — обляпала, балда, пока шла от машины и
оглядывала окрестности! Поглядела безрадостно также и на свои вспузырившиеся от
долгого сидения за рулем на коленках брюки... Толстую куртку с капюшоном,
надвинутым на нос, способную превратить в бесформенный сверток любое самое
изящное существо.
Нет, нет, я занят! — передразнила она. — В общем, ты прав, голубчик,
так в гости не ходят...
Придется строить глазки...
Какая самонадеянность!
Одними глазками тут явно не обойдешься.
Тут надо подготовиться посерьезнее.
Если ее предположения о том, что представляет собой этот тип, верны...
Ну, если есть хоть один шанс, что они верны, — надо подготовиться посерьезнее.
На следующий день, прежде чем отправиться снова в Катово, Светлова
принялась за работу. Ну, глазки Анна, положим, тоже подготовила... Разрисовала.
И стали они такие, такие... Ну, чтобы можно было их восхищенно распахивать.
Девушка, девушка, а зачем тебе такие глазки? — А это, чтобы строить из себя
радостную и хорошенькую идиотку
.
И над ресницами пришлось поработать.
А зачем тебе, девушка, такие
длинные и такие чересчур намазанные ресницы? — А это, чтобы изумленно и
восхищенно хлопать ими!
Главное, не задеть ими за что-нибудь по дороге, а то
прилипнешь.
Так... Теперь юбка. Юбка очень короткая, а шуба очень длинная и
нараспашку. Каблуки как можно тоньше и выше. И главное, не упасть по дороге.
Светлова остановила машину поближе, чтоб не шлепать по грязи. Хотя, к
ее счастью, с утра раскисшую землю как следует подморозило. И было, в общем,
сухо. Зато дул просто ледяной пронизывающий ветер — наверное, прямо откуда-то
из Арктики.
Светлова мужественно распахнула шубу... Вздохнула — и в путь!
Если этот тип — вовсе не тот тип, за кого она его принимает, и снова не
пустит ее на порог... Ужас! Да она просто отморозит себе все, что только можно
и нельзя, на этом ледяном зимнем ветру, пока добежит до машины обратно.
На порог он ее пустил. Не узнал. Не запомнил с прошлого раза! Что
естественно... Слава современному макияжу — у Светловой практически было
нарисовано новое лицо.
Хозяин дома снова глядел куда-то вниз...
Но там уже было на что поглядеть! Шуба у Светловой — нараспашку, а
высота каблука — восемнадцать сантиметров — практически равна длине юбки...
— Я из экологического фонда
Сохраним для потомков!
. Мы проводим
социологический опрос
Человек и природа
, — обворожительно улыбнулась
Светлова. — Это для тех, кто постоянно живет на природе, за городом.
Наконец, он взглянул ей в глаза...
Наконец-то дошло дело и до строить
глазки
!
— Вопрос первый. Ваша профессия? — снова кокетливо улыбнулась
намазанная до ушей Светлова, обнадеженная таким развитием событий. - —
Орнитолог, — скромно представился сосед Погребижской.
— Ой, как интересно! — восхитилась Аня.
— Правда?
— Еще бы!
— Как это мило, — пробормотал орнитолог, — что вы такого мнения.
—Аня, — Светлова, недолго думая, протянула ему руку.
— Комаров... Алексей.
И, немного растерянно улыбаясь, он пожал Анину руку.
Ладошка у него была вспотевшая. Чего нельзя было сказать о практически
окоченевшей Светловой.
Но дело было сделано.
— Заходите... Прошу вас!
Он пригласил ее в дом.
— Поднимайтесь наверх, я там... работаю.
— Ой, как интересно! — снова залепетала Светлова.
Человек со вспотевшими ладонями снова растерянно улыбнулся. И, так
улыбаясь и лепеча, они поднялись на второй этаж.
— Вы не принесете мне стакан воды? — попросила Светлова, переступая
порог большой застекленной, как терраса, комнаты. — А то я так волнуюсь... Ведь
это меня так интересует... Эта орнитология!
— С удовольствием! Я... да я вам и кока-колы! Хотите? — Он так
обрадовался, как будто собирался выиграть самокат в конкурсе компании
Соса-cola
. Человек оживал и преображался просто на глазах...
Вот что значит соответствующий ситуации макияж и короткая, практически
отсутствующая юбка!
— удовлетворенная сознанием проделанной работы, подумала
Светлова.
— Не откажусь и от кока-колы, — еще жеманней улыбнулась она. — Ах, что
может быть интересней... этой орнитологии!
— Правда? — снова обрадовался орнитолог. — Я так рад, Аня, что вы меня
понимаете.
Орнитолог вышел из комнаты, а Светлова огляделась.
Так и есть — у окна кинокамера. Анна прильщ-ла к глазку... Эге!..
Орнитолог Комаров... Съемка птичек... Да он, видно, наблюдает с камерой
за окнами соседних дач... Вот так птички!
— Я тут вообще-то не так уж и давно живу, — объяснил хозяин,
возвращаясь с бутылкой кока-колы и бокалом. — Купил этот дом полтора года
назад. Прежняя хозяйка уехала к дочке в Америку.
— Место хорошее, — поддержала беседу Аня.
—Да... Очень! Вот работаю понемногу... Снимаю.
— Понемногу?
— Да, по мере сил.
— О, да тут у вас, как для
Плейбоя
... — Аня поворошила лежащие горой
на столе фотоснимки. —
По мере сил
— это вы, право, скромничаете!
—Да я... — Орнитолог смущенно попытался накрыть потревоженные Светловой
снимки какими-то научными журналами.
— Но вы не волнуйтесь, — успокоила его Светлова. — Я чувствую разницу
между высоким искусством фотографии и какой-нибудь там эротической пошлостью.
— Вот как? — немного недоуменно взглянул на нее Комаров.
— А она ничего, — заметила Светлова, вытаскивая одну из фотографий.
— Что вы! Ничего... Скажете тоже! Да она прелесть! — вдохновенно
возразил ей орнитолог.
— Ну, в общем, да, — поддакнула Светлова из вежливости, правда, не
слишком энергично. Ей, конечно, не хотелось огорчать человека, с которым она
стремилась наладить контакт и откровенно поговорить... Но
прелесть
? Про
дебелую тетку в более чем откровенном пеньюаре, которая была изображена на этом
снимке?! Это, пожалуй, чересчур.
— Это ваша соседка справа? — догадалась Светлова. Пышная дама на фоне
знакомых сосен явно не походила на Погребижскую, которая проживала по левую
руку от орнитолога.
— Ну, можно сказать и так... соседка! — кивнул орнитолог почти с
благоговением. Он забрал у Ани снимок и, поднеся его близоруко к глазам, стал
разглядывать сам.
Да уж... Эта соседка справа, видно, совсем себя не сковывает
приличиями, — подумала Светлова. — Разгуливает по своим верандам в неглиже...
А, судя по другим снимкам, валявшимся на столе, дама иногда и вовсе
забывала про свой пеньюар.
— А какой у нее голос, — продолжал не менее вдохновенно орнитолог. — Вы
бы слышали! Это просто райское чириканье!
— Да? — немного озадаченно взглянула на собеседника Светлова.
— О! Говорю вам: просто райское пение! Фьють-фьють! Помолчит и опять:
фьють-фьють-фьють...
У Светловой почти отвисла челюсть.
— Вот как? — только и промямлила она.
— Ах, я словами этого не могу передать!
— Мне тоже кажется: вам это не совсем удается Словами, — пробормотала,
стараясь быть вежливой, Аня.
— Вы правы, Аня. Просто нет слов! Нет их, этих нужных слов, понимаете?
— Комаров закрыл глаза, причем явно от наслаждения. — Помолчит и опять:
фьють-фьють-фьють, — повторил он.
Светлова ошарашенно смотрела то на орнитолога, то на снимок с дебелой
теткой.
Еще немного, и крыша у меня тоже поедет — фьють...
— подумала она.
— Недаром кто-то из великих справедливо заметил:
Если повседневность
кажется вам слишком блеклой, пеняйте не на нее, а на себя: вы просто не
способны разглядеть ее богатство
.
—А вы, значит, разглядели это... богатство? — заметила Аня, кивая на
снимок с пышной полуодетой дамой.
Повседневность
в ее лице, надо было отдать
должное, выглядела отнюдь не такой уж и блеклой.
— Знаете, это дает просто фантастический результат, — продолжал между
тем Комаров.
— Что именно дает фантастический результат?
— Я вам сейчас все объясню... Представьте... То же самое делали два
француза...
— Вот как?
— Да. Они делали это с насекомыми.
— То есть? — Светлова закашлялась. - Да... представьте себе.
—- Честно говоря, не представляю.
— Ну, как бы вам объяснить...
— Уж попробуйте... Что же они все-таки делали?— осторожно
поинтересовалась Аня. — Эти два француза?
— О, по сути дела, ничего особенного... Они просто снимали. Постоянная
съемка в течение трех с лишним лет.
— Ах, вот что!
— Понимаете... Они выбрали луг где-то у себя в Авероне... Ну, просто
рядом со своим домом... И просто изо дня в день... Получился увлекательный
фильм! Когда я его посмотрел, тоже задумал что-то в этом роде... Ну, например,
фильм
Хроника одной жизни
. Как она просыпается, ест, порхает...
— Вот эта... в пеньюаре?
— Ах... ну что делать? Люди... они только мешают природе. Знаете, есть
теория, что Земля — это живое существо, а люди на ней ну вроде паразитов...
лишние! В общем, мне кажется, эта теория все и объясняет. Природа прекрасна, а
люди — лишние.
— Вот как?
— Я дал ей имя.
— А что же—у нее его не было? Орнитолог застенчиво улыбнулся.
— Для меня она Тина. Я так ее назвал, потому что она поет: тень-тина...
тень-тина... Понимаете?
— Не совсем все-таки... Вот эта в пеньюаре? Поет?!
— Ну, я же говорю вам: человек — он почти всегда лишний! Вот французы,
они снимали насекомых, живущих среди травы на обыкновенном дугу. А оказалось,
это просто Вселенная! Эти букашки, которые гибнут мириадами под башмаками когда
человек шагает по лугу... Оказалось, у каждой свой характер. Гусеницы,
например, очень пугливы. Когда француз кинооператор чихнул, с одной из гусениц
случилась настоящая истерика. Понимаете, камера просто снимает, как мотылек
взлетает со стебелька, а ты понимаешь, что этот мотылек — личность,
единственная в своем роде. Так же и мои объекты... Моя Тина, например... За
время съемок я понял: эта скромная особа — настоящая актриса!
— Неужели?
— А человек... Он только заслоняет прекрасное. Заслоняет моих, как вы
изволили выразиться, соседок... Вы знаете, что в мире их насчитывается около
сорока шести видов?
— Сколько-сколько?
— Да-да! Они есть и в Африке, и в Мексике, У нас в стране их около
четырнадцати видов: хохлатая, московка, гаичка, лазоревка...
— Лазоревка?
— Ну да, синица лазоревка.
— Вот оно что...
Только теперь рядом с пышной дамой Анна разглядела на снимке небольшую
птичку, сидящую на перилах балкона.
— Так Тина — это синица?
— А я вам о чем говорю?!
Светлова поняла, что безудержно краснеет под слоем своего чудовищного
макияжа от сознания своей не менее чудовищной глупости.
— Так что же, эта соседка в пеньюаре — просто попадает в кадр?
— Попадает?! Да она просто лезет — загораживает Тину! Тиночка прыгает
по перилам балкона, крошечки клюет, тенькает, поет, а эта корова... тут как
тут!
— Значит, вы снимаете птиц?
—Ну да...
— Не женщин в пеньюарах?
— Ну, я же сказал вам, Аня, я орнитолог.
У Светловой под толстым слоем макияжа безудержно зачесался нос.
Подумала:
Попроситься в ванную и умыться, что ли? Человек честно сказал, что
наблюдает за птицами, орнитолог. А я?! Ну, просто жуткую нечеловеческую
проницательность проявила!
Вот она, типичная самонадеянность сыщика... Вообще, как только
начинаешь воображать, что видишь людей насквозь, — закрывай контору.
Как я тогда подумала? У него был вид человека, который трудится над
научной монографией... А на самом деле тайком перелистывает порнографический
журнал!
Да уж... Видно, не всегда и не во всем нужно видеть потайное дно.
У него был вид человека, который трудится над научной монографией,
потому что он действительно над ней трудится.
А ладошки вспотели... Потому что Тина, наверное, в клювике червяка
принесла. Для этой вселенной
это и есть главное событие
.
— Значит, вы так и снимаете изо дня в день?
—Да.
— Давно?
Комаров пожал плечами:
— Ну, прилично...
— Месяц? Два?
Может, даже с лета? — с надеждой подумала Аня. — Соседка в пеньюаре
ведь не зимой же так — в неглиже — по балкону разгуливает!
— Что вы — месяц-два... Дольше! Значительно дольше. Ну, не столько,
правда,
...Закладка в соц.сетях
