Жанр: Детектив
Чертова баба
...ви псалмы читать за упокой. И
проспать нельзя... Ведь это, знаете, как полагается делать?
— Что — делать?
— Да псалмы за упокой читать...
—Ах, это...
— Вот одна послушница заканчивает читать в три часа ночи, а я ровно с
того места, с того слова, где она остановилась, продолжить должна. Чтоб]
перерыва не было. Потому мы так и называем эти псалмы
Неусыпляемые
.
Останавливаться никак нельзя!
А накануне вечером паломница одна, Раиса ее зовут... Ее кровать рядом с
моей стоит. Ну, сами видите, как мы тут живем — как в общежитии! Так вот, эта
Раиса никак свет не гасит! Я ее прошу: дай мне, Раиса, выспаться, мне в три
часа вставать. А она не гасит. Ну, я все-таки заснула... С таким сердцем
раздраженным, неспокойным, злым... Ну, стало быть, открытым для этого... сами
знаете, кого...
— Для беса, что ли? — уточнила Светлова.
— Ой! —Ефимия торопливо перекрестилась. — И вот просыпаюсь я где-то в
половине третьего. Чувствую, как-то все же так — пусто, зло, нехорошо...
.-Да, да...
— Выхожу на порог — как на меня снегом метнет! Зло так... Прямо чуть с
ног не смело порывом вьюги... Иду я через двор наш монастырский к церкви.
Темно. Только лампочка над входом у церкви качается. И вдруг, как я подхожу,
мигнула лампочка и погасла.
— Ой! — тут уж испугалась и Светлова.
— Ну, послушница, которая передо мной читала, место мне освободила,
быстро встала и ушла.
— И вы одна — в темноте, в церкви, в три часа ночи? — прошептала
Светлова.
— Да... Вот только две свечечки теплятся рядом, псалтырь освещают, а по
углам, все верно — тьма непроглядная.
— Ox, — только и заметила Светлова.
— И вот я начинаю читать, и вдруг так страшно-страшно мне стало...
Слышу, будто откуда-то из темноты... стук-стук... Может, думаю, вьюга? Где
ставнем стучит? Думаю, может, за окном? Нет! Приближается стук-то этот.
Стук-стук опять. Гляжу в темноту — в углу вроде как фигура какая стоит! Ой,
думаю, зачем я так злилась на эту Раису — вот он, бес-то, ко мне и подобрался!
Понимаете, злобные, гневные — они самая первая для него добыча.
— Вот как?
— И, знаете, что меня спасло?
— Что же?
— Стала я молитву Оптинским старцам шептать...
— Вы мне объясните потом, что это за молитва?
— Объясню потом, объясню. И чувствую, ушло! Ушло это темное, что
подступало... Стук-стук, вроде как копытца, и удалилось.
— Может, каблуки?
—- Нет, вроде как копытца! — убежденно проговорила Ефимия. — А тут
послушница вдруг вернулась, та, что передо мной читала псалмы, — забыла она
что-то. Ну, мне уж совсем не страшно стало.
— Давно это было? — спросила Аня.
— Да вот почти на днях, — прошептала ей на ухо Ефимия. — Вы уж,
кажется, тут были.
— А когда ваша очередь опять ночью читать псалмы? — спросила Аня.
Ефимия подумала, пошептала, позагибала пальцы.
— Через четыре дня, — объяснила она Светло-вой.
Сама Светлова жила в монастыре Федора Стратилата уже почти три дня...
Правда, на особом положении, жила здесь Аня в гостинице, за стенами
монастыря. Прямо впритык к этим стенам гостиница примыкала, но все-таки — за
ними. В монастыре же все это время Светлова была на положении гостьи.
Анна привезла пожертвование и была хорошо принята самой игуменьей.
Сумму эту передавал монастырю фонд Дубовикова. Светлова, правда, еще не
согласовала этот широкий жест с капитаном, но ей казалось, что капитан готов к
благотворительности и пожертвованию.
А поужинать в монастырской трапезной Анна напросилась особо...
Сначала поужинала... А потом, вычислив, что посуду со столов после
ужина убирает Ефимия — ради которой, как выяснилось, Светлова сюда и приехала!
— Аня стала ей помогать.
Ефимия — пожилая невысокая послушница в темном платке и оказалась той
самой женщиной с пленки орнитолога Комарова.
— А ваша матушка-настоятельница, говорят, очень строгая! — перевела
разговор Аня на другую тему, забирая из рук у послушницы Ефимии стопку тарелок.
— О, она очень влиятельная! — оживилась словоохотливая Ефимия. —
Говорят, самого архимандрита Платона за Можай... то бишь в Аргентину...
отправила!
— Как это?
— Ну он, видишь, был — как это у вас миру называется? — нашим
непосредственным начальством. И всегда очень нас опекал. Ну, в общем, оказывал
нашему монастырю серьезную материальную помощь. Особый у нас был приоритет, так
сказать... Денег-то, чтобы поднять обитель нужно, ой-ей-ей, сколько! Матушка
постоянно к нему с прошениями на прием ездила. И вот как-то раз Платон в окошко
выглядывает, а наша матушка в это время на
Мерседесе
к резиденции его
подкатывает...
А потом вошла к нему в покои и снова за свое — с прошением: мол, очень
нужна монастырю материальная помощь!
А он ей и говорит:
— Я думал, ты босая, с клюкой или посохом придешь, а ты вона как. —
Благочинный кивнул на окошко, под которым был припаркован
Мерседес
. — На
вороных подкатила! Да какая же тебе нужна помощь?
— И что дальше?
— И отказал он ей в помощи, в денежных, так сказать, дотациях.
— И что же?
— Ну и все!
— Что — все?
— Не прощло и недели, как ему назначение — в Аргентину!
— А что — это плохо?
— А что — хорошо? Считай, как ссылка. Там и церковь наша православная,
наверное, всего одна... Там же эти живут... как их? Аргентинцы!
— И что же дальше?
— А так там до сих пор и служит. Не возвращают... Наказание ему такое,
значит. За то, что против нашей матушки пошел, лишил привилегий. Потому что
связи у нашей матушки и влияние там, — Валентина Петровна закатила глаза, —
наверху, самые, что ни на есть, серьезные!
— Надо же, какая история... — подивилась Светлова, попавшая неожиданно
для самой себя в мир новый и незнакомый, но в котором, как выяснилось, не так
уж все и отличалось от того мира, в котором жила она.
— А нам Платона, ой, как жаль, — заметила Ефимия. — Хороший был
человек.
И хотя злоключения Платона были, без сомнения, захватывающей темой,
Анна постаралась все-таки — уборка посуды подходила к концу! — снова
переключиться на более волнующие темы. Например, Ане хотелось понять, как
женщина, которая убирает сейчас вместе с ней посуду со столов в трапезной
монастыря Федора Стратилата, очутилась в гостях на даче в Катове?
Но узнать это оказалось непросто. Несмотря на свою словоохотливость и
даже как бы очевидную природную болтливость и способность откровенничать с
чужим, едва знакомым, человеком, Ефимия упорно уклонялась от любых попыток
Светло-вой коснуться ее собственной жизни, что подтверждало ее монастырскую
репутацию
женщина ума палата
.
Ефимия, как уже знала Светлова, занималась довольно сложными операциями
по добыванию денег на прокорм обители. Должность Ефимии в монастыре так и
называлась —
кормилица
.
Ум послушницы, по-видимому, и заключался в том, что, отдавая дань своей
природной болтливости, Ефимия готова была судачить на любую тему — желательно,
связанную с жизнью других людей... Но едва дело доходило до чего-то
существенного в ее собственной жизни, — тут же переводила стрелки!
Про то, как
самого архимандрита Платона за Можай, то бишь в Аргентину,
отправили
— это, пожалуйста. А вот про Катово...
Аня просто физически чувствовала железную защиту, которая стояла между
ней и этой — перекатывается себе добродушным этаким клубочком по трапезной! —
послушницей.
Однако что-то все-таки удалось узнать. Например, Светлову очень
заинтересовал рассказ послушницы Ефимии о ее переживаниях в темной церкви в три
часа ночи во время чтения псалмов.
Уборка трапезной закончилась. Ефимия поправила свой темный платок,
перекрестилась и степенно попрощалась с Анной. Оставив Светлову, так сказать,
несолоно хлебавши, по сути дела — с носом!
В общем, понятно было, что так быстро, как хотелось, Светловой из
монастыря не выбраться.
Информация доставалась, что и говорить, с большим трудом!
Анна со вздохом вспомнила Петю, плескавшегося сейчас в Красном море...
Кита... И особенно Стеллу Леонидовну, героически подменившую ее на время
монастырской
командировки
. Маленький Кит все-таки остался со свекровью.
Ефимия ушла. А Светлова так и сяк стала прикидывать, что ей предстоит.
Конечно, ее номер в монастырской гостинице был довольно скромен, но это
все-таки был гостиничный номер. А тут... Анна побродила по монастырю и
заглянула в двухэтажный из белого камня, дореволюционной еще постройки, корпус,
где жила часть послушниц и паломниц, в том числе и сама Ефимия.
Длинный ряд железных кроватей, как в армейской казарме. Удобства еще
те...
Ну, возможно, у кого-то тут в монастыре и были отдельные кельи, но Аню
посмотреть на них не приглашали.
Да и откуда что тут может взяться? Какая жизнь кругом, по соседству,
вон, например, в той темной с серыми крышами деревеньке за монастырской стеной
— печка, дрова, вечная сажа, холодная вода из колодца — такая же и здесь, в
монастыре.
Вечно красные, обветренные и огрубевшие от холода и работы руки — вот
что еще, кроме темной длинной одежды, было одинаковым у всех женщин в монастыре
Федора Стратилата.
Однако жизнь в покоях игуменьи сильно отличалась от остальной жизни
монастыря. Послушница, прислуживавшая матушке, молодая очень красивая девушка в
темном платье и белоснежном фартуке с накрахмаленными пышными оборками принесла
поднос с чашками и роскошную большую коробку с шоколадными конфетами. Очевидно,
к тем, кто, как Анна, жертвовал монастырю существенные суммы, тут явно было
особое отношение.
— У меня к вам просьба... — осторожно начала Светлова.
—Да?
— Видите ли... Я бы хотела здесь немного пожить.
— То есть? Вы и так живете...
— Нет, в самом монастыре, — возразила Светлова, — на равном со всеми
положении.
— Зачем это вам? — довольно строго спросила игуменья.
— Понимаете, поглядела я на здешнюю жизнь и вдруг преисполнилась, так
сказать, завистью... Хочется тоже отрешиться хотя бы на время от мирской суеты,
подумать о душе... Живут же у вас паломницы... И много! Можно и мне?
— Не скрывается ли за вашим желанием праздного и суетного любопытства?
— уточнила матушка.
Светлова помолчала, обдумывая свой ответ, — лгать она суеверно боялась
— и наконец ответила:
— Нет, не скрывается.
Анна решила, что сказала правду, потому что любопытство, которое
скрывалось за ее намерением остаться в монастыре, вовсе не было праздным. В
конце концов, помочь родным найти исчезнувшего человека — что тут худого?
Однако, посвящать игуменью во все детали своего решения ей тоже не
хотелось — наверняка откажет. Такая келейная замкнутая жизнь — конечно, здесь
опасаются любого не то что скандала, а даже и скандальчика. Тем более такая
история — убийство журналиста...
Возможно, матушка думала о том же самом. Не грозит ли их келейной
замкнутой жизни излишняя огласка, если пустит она сюда эту молодую женщину с
непонятными ей, матушке, намерениями?
Игуменья задумчиво смотрела в узкое высокое окно на заснеженный
монастырский двор.
— Я вас очень прошу! — повторила Светлова.
— Хорошо! — Матушка наконец благосклонно обратила к Ане свои темные
яркие глаза, свое красивое ухоженное лицо, и милостиво произнесла: — Так и
быть... Разрешаю вам остаться.
— Правда? — обрадовалась Аня.
— Правда. Фамилия у вас хорошая... Светлова. Светлая фамилия... Потому
и разрешаю.
— Да? — удивилась Светлова. — А если бы была Чернова? Не разрешили бы?
Матушка остановила ее, подняв ладонь:
— Но учтите, паломницы у нас работают. Лентяек здесь нет, не держим. И
работа не на компьютере, учтите — черная работа! Городских удобств у нас нет,
водичка из колодца — ледяная.
— А что нужно делать? — попробовала осторожно уточнить Светлова.
— Послушание вам назначат, И вот еще что...
—Да?
— У нас тут, как вы знаете, нет ни телевизора, ни радио, мы не читаем,
как вы знаете, газет, и...
— Да, и что же? — не поняла Аня.
— И мы не звоним по телефону! Монастырь отдельный, как бы огороженный
видимой и невидимой стеной от обычной жизни мир.
— А я вам могу его пока даже отдать... — поняла наконец Светлова намек.
— На хранение.
Светлова отключила и протянула игуменье свой телефон.
— Вы не обижайтесь, но я боюсь, что это будет вводить сестер в соблазн.
Ведь это очень сильная и осязаемая связь с миром — одни наверняка захотят
позвонить домой, другие знакомым, третьи задумаются не о том, о чем нужно.
— Хорошо, хорошо, — послушно согласилась Светлова.
Выходя из покоев игуменьи без своего телефончика, она вдруг подумала, а
ведь и правда: и отдельный, и отгороженный — стеной круговой поруки — мир.
Если что, здесь без телефона, как в лесу — никто там, снаружи, даже и
не узнает, что случилось.
Светлова открыла глаза. Четыре утра. Пора вставать.
Свет в комнате не горел. Темно.
Любопытно, что ощущение у нее было точно такое же, что описывала ей
Ефимия. Пусто, зло, нехорошо, хотя Анна не ссорилась накануне ни с какой
Раисой.
Напротив, уснула вчера, как мертвая, на своей железной, выделенной ей
персональной кроватке в окружении других посапывавших
сестер
. Всего таких
кроваток в длинной с низким сводчатым потолком комнате Аня насчитала двадцать,
или даже двадцать две... Ну да, не до тонкостей Светловой было и нюансов, ибо
вставать ей было рано, ох как рано.
Сегодня Светловой надо было на кухню...
Четыре утра! Аня посидела немного на своей железной кровати, тараща
глаза в темноту... И без всяких утренних ритуалов — уж какие там чашечки кофе —
плеснула на себя холодной водичкой из рукомойника и отправилась на кухню.
Дело предстояло архиважное: намечено было квасить капусту.
Собственно, до самого процесса засолки Светлову допускать никто не
собирался. Как и многие другие кухонные действия — это было особое фирменное
монастырское таинство. И непременно — с молитвой. В общем, особый ритуал. Так
что, в итоге получалась такая вкуснотища: когда сестры и паломницы за стол
садились эту монастырскую капустку кушать, за ушами трещало.
Капусту в соответствии с новыми поварскими традициями на монастырской
кухне солили порциями, по мере того, как заканчивалась. А не так как в прежние
времена: как урожай — так уж на всю зиму. Благо продавались теперь свежие,
импортные кочаны в магазинах круглый год.
Но Светловой предстояло капусту не солить — Светловой лишь предстояло
капусту резать.
Холодные упругие кочаны были навалены горой возле длинного кухонного
стола.
Светлова посмотрела на эту гору и ахнула...
— Глаза страшатся, а руки делают, — успокоила ее сестра Евпраксия, с
которой в паре назначили послушание Светловой. И Анина напарница — высокая
сухопарая и довольно мрачная женщина, достав из кухонного ящика нож, принялась
за работу.
Нельзя было не отметить, что нож, которым сестра Евпраксия, Анина
напарница, резала капусту, был совершенно невероятных размеров — с огромным,
широким, как у тесака, лезвием. .Однако управлялась сестра с ним на редкость
ловко, как повар в рекламном ролике, с фантастической скоростью кроша очередной
упругий прохладный кочан.
Стук стоял на кухне, как будто из пулемета строчили... И капуста
вылетала из-под ее ножа, как из электрического кухонного комбайна — идеальной
ровной стружечкой.
На этом фоне работа самой Светловой, надо было это признать, выглядела
на редкость жалко.
Преимущество в этом соцсоревновании было настолько явным, что Анина
напарница, столь ее опередившая в своих результатах, вероятно, решила, в конце
концов, что вполне может и передохнуть.
— Пойду компоту попью! — предупредила Аню Евпраксия и отложила свой
тесак в сторону.
Аня кивнула, продолжая мучиться со своим кочаном. Минут через пять,
когда Евпраксия ушла она снова подняла голову, чтобы перевести дыхание. И
замерла. Светловой вдруг показалось, будто что-то изменилось.
Картинка стала иной...
Это было что-то вроде теста
на внимательность
, которые часто печатают
в журналах: сравните две одинаковые картинки и найдите несколько отличий.
Собственно, отличие было всего одно.
Еще пять минут назад краем глаза Анна видела, что тесак, которым
Евпраксия кромсала капусту, лежит на другом краю длинного стола. А теперь...
Теперь ножа там не было.
Куда же он делся? — недоуменно раздумывала Светлова. — Евпраксия пьет
компот... Кто же его мог взять?
Продолжать эти рассуждения Светлова не стала... Что-то, что было
посильней логики и что, наверное, вполне можно назвать инстинктом
самосохранения, вдруг заставило ее пригнуться и как нельзя более шустро
шмыгнуть за гору приготовленных к резке кочанов.
И вовремя. Исчезнувший из поля зрения нож объявился снова... Тесак
просвистел мимо и воткнулся в дощатую перегородку над Аниной головой.
Через минуту Светлова услышала, как хлопнула, закрываясь, дверь.
Анна поторопилась выглянуть из-за своего капустного укрытия, но в кухне
никого уже не было: дверь закрыта, только из щели торчал черный лоскут. Видно,
дверью прихлопнуло край чьей-то длинной черной юбки.
На одно лишь мгновение дверь приоткрылась снова — кто-то, столь
поспешно убегавший, освобoдил край своей юбки, и дверь захлопнулась снова.
Светлова попробовала выбраться из-за своего укрытия с очень решительным
намерением догнать неизвестную метательницу дротиков. Но от резкого движения
гора кочанов, за которой она укрывалась, вдруг покачнулась и неумолимой лавиной
поползла вниз, заваливая Светлову с головой.
Со смачным шмяканьем — недаром в кино оплеухи озвучивают, бросая на пол
кочаны капусты, — бледные упругие шары падали на пол, раскатываясь по кухне...
Дверь снова распахнулась. На пороге стояла обеспокоенная необычным
шумом Ефимия:
— Анна Владимировна! — обеспокоенно позвала она Светлову, озирая пустую
кухню. — Где вы, голубушка?
— В капусте... — пытаясь выбраться из груды обвалившихся кочанов,
несколько смущенно пояснила Светлова.
Анна ясно видела, как Ефимия подошла к дощатой перегородке и потрогала
пронзивший податливое дерево тесак.
—Ах, ах! Нашу Аню в капусте нашли, —посмеивались сбежавшиеся на шум
послушницы, заглядывая в дверь кухни.
Однако самой ей было не до смеха. Выбравшись наконец из груды кочанов,
Светлова выглянула в окно и успела увидеть, как из дверей флигеля, где
размещалась кухня, выскользнула женская фигура. Бросаться вдогонку было
бессмысленно: пока Анна будет спускаться по крутым ступенькам со второго этажа,
пройдет время...
Светловой оставалось лишь бессильно наблюдать, как торопливым шагом,
низко опустив голову, эта женщина пересекла монастырский двор и скрылась из
вида за дальними хозяйственными постройками. Темный платок, длинная черная
юбка...
Ищи-свищи...
Все кошки ночью серы, а все послушницы и паломницы в монастыре одеты
одинаково.
И Светлова вдруг вспомнила сказку про лихо, которую они все вместе, с
маленьким Китом и Петей, читали дома, когда позвонил Андрей Крон-род. Вот с
того самого момента и у Светловой на горизонте появилось лихо...
Анна, как тот кузнец, которому не сиделось в его спокойной деревне.
Шило в одном месте — вот и пошел он искать приключений...
А лихо... Лихо это... Правильно сказал тогда маленький Кит: лихо — это
большие неприятности.
И все теперь у Ани, как в той сказочке — избы темные, дорожки кривые
и... пусто, нехорошо, зло.
Вот и женщина идет... высокая женщина, худощавая. Именно так лихо в той
сказке и описывалось.
Может, тоже кривая и одноокая? Да лица, жаль, не разглядишь...
Когда Анна оглянулась, жизнь на кухне уже снова вошла в прежнее русло.
Ефимия и сбежавшиеся было на шум падающих кочанов послушницы уже ушли.
А напившаяся компоту напарница Евпраксия как ни в чем не бывало со скоростью
пулемета снова рубила злополучным тесаком капусту у дальнего края стола.
— Это вы его вытащили? — спросила у нее Светлова.
— Чой-то это я вытащила? — довольно искренне не поняла ее вопроса
послушница.
— Ну, нож из стены вы вытащили? Евпраксия смотрела на нее с
недоумением.
— Ничего я не вытаскивала ниоткуда! — ошарашенно произнесла она
наконец. — Нож на краю стола лежал, когда я вернулась. Попила я компоту и
вернулась... Только и всего!
— Только и всего, — озадаченно повторила вслед за ней Светлова.
Вопрос, кто метнул в Светлову этот тесак, был, конечно, актуален.
Но
не менее интересно было бы выяснить, — подумала Аня, — кто вытащил его из стены
и опять положил на стол?
По сути дела, была уничтожена улика.
После того как это случилось, то есть после того как единственная улика
была уничтожена, говорить Анне об этом происшествии с игуменьей было
бессмысленно.
Даже если на рукоятке ножа и остались отпечатки — теперь они затерты
потными ладонями Евпраксии.
А может, еще до того, как Евпраксия снова принялась рубить ножом
капусту, их стер тот, кто вытащил нож из стены?
Да, да... Скорее всего, пока Анна смотрела в окно, кто-то из послушниц,
находящихся на кухне, вытащил из стены нож, незаметно протер рукоятку краем
черной юбки и положил на место.
Почему
кто-то
?
Аня ясно рассмотрела, как к ножу подходила Ефимия. Правда, кроме этого,
Анна больше ничего не видела — она тогда сразу бросилась к окну.
Оставалась еще некоторая надежда, что все случившееся было мрачной
шуткой, скажем, той же Евпраксии: никто и не собирался Светлову убивать —
просто кинули ножик... пошутили. Новеньких вообще отнюдь не принимали тут с
распростертыми объятиями. Напротив, какие-то подколы, проверки, насмешки... Как
в армии или в школе для новенького.
— Валентина Петровна, это вы вытащили нож из стены? — спросила Светлова
первым делом вечером, увидев за ужином в трапезной послушницу. Светлова уже
знала, что прежде, до монастыря, в миру, Ефимию звали именно так.
— Какой нож, деточка?
У послушницы были такие круглые недоуменные глаза, что Светлова поняла:
настаивать и продолжать дальнейшие расспросы — бесполезно.
Глава 17
Все-таки монастырское утро — это на самом деле глубокая ночь...
Ледяные ясные звезды отражались в ледяной, с зеркальными отблесками,
глубине колодца. Морозный ветерок прогнал остатки сна, и Светлова
приободрилась. Что ни говори, а была своеобразная красота в этой странной
суровой жизни. Без утренней чашки кофе, без права на личный мирок с креслом,
настольной лампой, своими книгами, своим уединением и суверенитетом.
Анна поторопилась поскорее опустить ведро в колодец. Нечего рассуждать
— эта жизнь не предполагала времени для рассуждений и самоуглубленных копаний —
на морозе вмиг выстудишься...
Колодец не был глубок, ведро зачерпывалось лишь наполовину.
Придется
опускать цепь раза четыре...
— подумала Аня.
Осторожно — возле колодца была довольная крутая от пролитой воды наледь
— она принялась за работу. Чувствуя сквозь варежки студеный холод, взялась за
колодезную цепь.
Ведро с ледяной водой и звезда, отраженная в нем, поднимающемся на цепи
все ближе — ах, что за прелестное поэтическое занятие вытаскивать звезды ведром
из студеного колодца... Только бы было ну чуть-чуть потеплее — не такой колотун
и пронизывающий до костей ветер!
Ведро, наполненное до половины, было не слишком тяжелым. Отпустив
рукоятку колодезного ворота, Светлова перехватила цепь и низко наклонилась,
подтягивая ее руками. И вдруг звезда в ведре кувыркнулась, сорвалась вниз и
полетела обратно в жуткую глубину колодца вместе с самим перевернувшимся и
расплескавшимся ведром. Точнее, это она, Аня Светлова, потеряв равновесие от
сильного толчка, вдруг кувыркнулась в эту бездну.
Когда падаешь, нужно сгруппироваться... Что нужно делать, когда падаешь
в колодец, ей никто никогда не объяснял, но она сделала — можно сказать на
лету.' — очевидно, то единственное, что и следовало сделать: не выпустила из
рук ледяную цепь.
Крича, что было мочи, и болтаясь на цепи по пояс в ледяной воде,
Светлова, задрав голову, смотрела на квадрат звездного неба — звезды теперь
снова были на небе, а не в ведре. И вдруг — о счастье! — Аня увидела в этом
квадрате круглое испуганное лицо в черном платке.
— Господи, Анна Владимировна... Сейчас мы вас вытащим!
Валентина Петровна и опять как-то разом набежавшие
сестры
,
ухватив
...Закладка в соц.сетях
