Жанр: Детектив
Чертова баба
...>
Аня представила некоего бомжа без документов, который хочет пасти лам
на высокогорном ранчо в Аргентине, где дуют холодные пронзительные ветры... И
вот ему вдруг предлагают документы на имя Станислава Константиновича Зотова...
У Стасика, сына Лидии Евгеньевны, ведь фамилия матери.
И в итоге получатся, что такого-то числа, два года назад, некто
Станислав Константинович Зотов с помощью, скажем, тех же
Августинов
покинул
страну и уехал в Аргентину.
Вот, оказывается, какое еще событие связано было с этим странным сроком
— два года.
Вот ведь оно как... Два года назад уехал в Аргентину — или не уехал в
Аргентину, дело темное, но что-то там с ним приключилось! — племянник
Погребижской.
Можно даже найти еще более подозрительное, в смысле дат, совпадение.
Уехал-то он именно в апреле, этот племянник — Дубовиков узнавал в ОВИРе.
В апреле. Что это может означать? Совпадение удивительное! Ведь в
апреле, буквально несколькими днями раньше, был убит и доктор Милованов.
Спросить у нее, что ли, про Аргентину?
— размышляла Светлова.
Правда, по словам золовки, Лидия Евгеньевна, как только речь заходит об
отъезде сына, замыкается в себе, отмалчивается.
Впрочем, трудно требовать от человека, чтобы он откровенничал с
посторонними на такую тему, настаивать было бы крайне неделикатно. Тем не менее
как ни в чем не бывало Светлова набрала номер Погребижской, уверенная, что
трубку, безусловно, возьмет дисциплинированный секретарь.
Так оно и случилось.
Аня решила ни словом не упоминать о случившемся на них со Свинарчуком в
гостеприимном доме Погребижской нападении... Ну, какие могут быть счеты между
старыми знакомыми?! Тем более, что Лидии Евгеньевны и дома-то в тот момент,
когда их со Свинарчуком пытались убить, не было — .она уехала. Вроде как и не в
курсе... Поэтому Аня просто вежливо поздоровалась с пожилой женщиной,
справилась о здоровье, самочувствии.
— Спасибо, у нас все хорошо, — бесстрастно утолила ее любопытство Лидия
Евгеньевна.
— Ну и у нас со Свинарчуком неплохо, — ответила откровенностью на
откровенность Светлова.
Повисла пауза. Лидия Евгеньевна молчала.
— А как там ваш сын в Аргентине? — осторожно поинтересовалась Светлова.
Раздался странный вздох... Причем явно это был вздох не самой Лидии
Евгеньевны.
Нас подслушивают, — подумала Аня. — Нас точно подслушивают!
— Вы пишете сыну письма? Или он вам? - продолжала Светлова. — Ему,
наверное, можно позвонить?
— Нет. Он мне не пишет и не звонит, — нако нец прервала затянувшееся
молчание Лидия Евгеньевна.
— И письма, стало быть, нельзя почитать?
—Нет
Что за страна такая, эта Аргентина! — со вздохом подумала Светлова,
положив телефонную трубку. — Все туда, как в омут. Никаких концов не сыщешь...
Уедут — и как не было! Вот и Платона этого, архимандрита, туда сослали. И сын
Лидии Евгеньевны там — как в воду канул! — не звонит, не пишет...
И безо всякой правда надежды Анна снова сняла трубку и набрала теперь
номер Свинарчука.
И вдруг вместо нежного и порядком уже опостылевшего голоса феи —
знакомый чудесный бас!
— Ох, как я вам рада! — обрадовалась Светлова. — И как это вам удалось
вырваться из крепких объятий Скотланд-Ярда?
— Не радуйтесь особенно, — пробурчал экстрасенс. — Я в Москве
ненадолго. Буквально на пару дней. И ни сегодня, ни завтра, заметьте, никуда с
вами не поеду и никакой подвал осматривать не буду... Даже не надейтесь!
— И не надо... — успокоила его Аня. — Я и не приглашаю. Мне только
спросить! Это-то можно?
— Спрашивайте!
— Сидор Феофилович, — сразу приступила к сути дела Аня, — а что вы
имели в виду, когда сказали
я никогда не бью женщин
?
— Что я имел? — удивился Свинарчук. — То и, имел, что сказал.
—Как?
— Так.
— Точно?
— А вы как думали? Что же я, по-вашему, со своим феноменальным
внутренним зрением экстрасенса сквозь кирпичную кладку и цемент кости!
человеческие могу разглядеть, а сквозь юбку ничего не разгляжу?
— А я-то подумала тогда: вы это в аллегорическом смысле — что не
женщина...
— Подумали... — пробормотал Свинарчук. — Уж какие тут аллегории. Самый
что ни есть настоящий мужик в юбке.
— И вас это не потрясло?
— А чего тут потрясающего? Это раньше считалось необычным, а сейчас —
нормальным. Сколько таких мужиков под баб косят. Я думал, что он просто
голубой
, потому и одевается так. Потому и говорит так о себе — в женском
роде:
я рада
,
я пошла
... Это для них, для
голубых
, нормально. К тому же,
вышивает... Вот, думаю, молодец — совсем перевоплотился.
— А я-то хороша, — вздохнула Светлова. — Столько с ней, то есть с ним
говорила и даже в голову ни разу не пришло.
— Неужели?
— Ага!
— Надо же! — удивился экстрасенс. — Я и подумать не мог, что вы этого
не понимаете. Для меня все было очевидно с самого начала.
— И потому вы ничего мне толком не объяснили?
— Да, видно, у нас получилось, как у зрячего и слепого. Зрячий-то и
представить не может, как можно не видеть.
— Да, наверное... Так и получилось. Слепой была я!
— Но неужели вы, женщина, ничего не почувствовали? Ну, например,
женщины обычно ведь чувствуют, проявляет к ним мужчина интерес или нет? А
понять, кто перед вами, неужели невозможно?
— Да, наверное, я уже не женщина, я детектив, — вздохнула Светлова. — В
этом все и дело.
Зато та молоденькая журналистка, возможно. почувствовала; кто перед
ней, — подумала Анна. — Потому и исчезла, что кое-кому это показалось опасным
.
— Ну, спасибо вам за все,- Сидор Феофилович, — вздохнула Светлова.
— Да не за что. Если что в том же роде понадобится — обращайтесь.
— Очень надеюсь, что не понадобится. В том же роде.
Значит, вот как они переместились... Поменялись местами! Светлова
передвинула лежащие перед ней на столе фишки от детской игры Кита.
Эта фишка — в стенку подвальную. Эта — бомж! — в Аргентину. А эта — вот
сюда! — Аня передвинула третью фишку на место первой.
И Светлова села за телефон.
Когда люди торопятся соврать и нервничают при этом, они часто просто
лишь немного меняют слово, которое вертится у них на языке и которое они не
хотят произнести вслух. Ну, не хотят, чтобы оно у них с языка слетело! А ведь
оно там, проклятое, вертится...
Скорее всего, фирма называлась как-то похоже...
Бест
,
Бест
...
Может,
Вест
?
Светлова не поленилась и обзвонила все фирмы с похожими, созвучными,
короткими и англизированными названиями.
И везде плела одно и то же.
Моей знакомой, в Катове — Погребижская ее
фамилия! — сделали с вашей помощью отличный ремонт...
И надо же — вот награда за настойчивость — в одной фирме, которая
называлась
Вест
, Ане Вдруг ответили с радостью в голосе:
- Точно! Это мы ей ремонт делали! И вам, де-кушка, не хуже сделаем.
- Да? — воскликнула Аня с радостью не до конца понятной фирме
Вест
.
И они стали говорить про расценки...
Светлова все про расценки выслушала, а потом вдруг спросила:
— А вы ведь, кажется, очень быстро тогда Погребижской — ну этой моей
знакомой — ремонт сделали? Вы когда начали?
— Сейчас посмотрим... Ведь два года назад это было, девушка, — не
вчера, сами понимаете. В мае месяце, кажется, мы начали...
— А закончили?
— Да за два месяца мы все им и сделали. Писательница очень была
довольна.
Вряд ли, конечно, писательница была так уж довольна... — подумала Аня.
— Когда оказалась там, в этой стене, в подвале. Спасибо глазастому Свинарчуку —
разглядел. Вот и ответ еще на один вопрос
.
В доме тогда был ремонт. Возможно, он начался еще при жизни
Погребижской. И она умерла как раз в разгар этого затяжного события. Фирма, как
всегда, приврала — не так уж и быстро они его сделали, этот ремонт. Во всяком
случае, начали они его для одной писательницы, так уж получилось, а закончили
для
другой
.
И замуровать мертвое тело скончавшейся в результате неизлечимой болезни
Погребижской Стасику было вполне по силам.
Станислав Константинович Зотов, очевидно, очень и очень хотел
пользоваться жизнью
. В любом виде — пусть даже и в женской юбке. Тем более
что такое поведение мужчин — Свинарчук прав — давно уже никого не удивляет.
Вот и ответ, откуда в подвале косточки.
Светлова включила диктофон, на котором записала когда-то в монастыре
показания Валентины Петровны.
Этот юноша, с которым мы в гостях в доме Марии столкнулись — как вы
говорите, Максим? — он нагнал потом меня на улице, когда я уже убегала. И стал
расспрашивать, что меня удивило и почему я так быстро ухожу? Я сказала ему, что
эта, та, что сейчас разговаривала со мной в доме Маши — кто бы она ни была, —
видно, обуяна бесами!
И меня тогда, видно, только молитва спасла.
Я ведь сначала ничего не поняла. Спросила только, где Мария? И вдруг
вижу: эта побледнела... Словно от страха жуткого и от неожиданности. А рука ее
сама собой тянется к кинжалу старинному, лежащему на столе. Вроде сувенира, что
ли... красивый такой. Узкий и острый очень... Так пальцами она его и стиснула,
этот кинжал. Я тоже побледнела и скорей шептать молитву Оптинским старцам...
Гляжу, а рука-то у нее вдруг разжалась, и я уж раздумывать не стала — скорей
бежать из того дома! А на улице меня догнал тот молодой человек и стал
расспрашивать.
Ну, все! — Светлова выключила диктофон — Настало время поговорить по
душам
.
Аня набрала знакомый, до боли родной, уже можно сказать, номер.
— Алло! Лидия Евгеньевна?
Ответом ей было молчание.
Наконец в трубке вздохнули:
— Ну, хорошо. Вы, видно, не отстанете...
— Не отстану, — призналась Аня.
— Сад
Эрмитаж
. В двенадцать.
—
Эрмитаж
?
— Знаете, там есть такая беседка...
— А это там, где вход — со стороны Петровки? — уточнила Светлова.
— Если вам так хочется — можно зайти и с этой стороны... — бесстрастно
заметила секретарь. — Но там есть еще вход со стороны Успенского переулка.
— Хорошо, я подумаю, какой мне выбрать! — нагло пообещала Светлова.
— Подумайте, подумайте... Вам это занятие не повредит.
Лидия Евгеньевна положила трубку.
Опять аллегории! — чертыхнулась
Анна.
Нет уж, хватит аллегорий — говорить будем напрямую
.
Ровно в двенадцать Светлова уже ждала на ей мейке в саду
Эрмитаж
.
Беседка была еще пуста.
Холодно, зима, ветер — в садике и народу совсем не видно. Даже вечные
героические мам ши с детскими колясками отсутствовали,
Если что — мамаши не помогут! Правда, тут дом такое могучее
соседство... Петровка!
За спиной послышался шорох — Анна оглянулась: на ступеньках беседки
стояла, обрывая обертку с нераспечатанной сигаретной пачки, Лидия Евгеньевна.
Закурила... — подумала Светлова, предупредительно поднимаясь ей
навстречу. — Раньше я такого не замечала
.
— Вас не смущает такое соседство? — Аня кивнула в сторону знаменитого
здания на Петровке.
— Нет, дорогая, нисколько... — успокоила ее секретарь. — Главное, чтоб
вам было удобно... Анечка! Присаживайтесь.
Светлова послушно присела на скамейку. Лидия Евгеньевна — рядом.
— Стасик ведь не был законным сыном Константина Иннокентьевича, —
начала она. — Он не мог наследовать ни дом, ни авторские права Марии
Погребижской в качестве ее племянника.
— Понимаю, — вздохнула Аня.
— А как вы уже, наверное, догадались, два года назад не племянник
Погребижской уехал в Аргентину: два года назад умерла сама Мария Погребижская.
И у этих двоих обрушилась вся налаженная жизнь, — подумала, глядя на
свою собеседницу, Светлова. — Было отчего!
- Знаете, что Стае сказал мне, убеждая ему помочь? — продолжала Лидия
Евгеньевна. — Он сказал:
Я просто таким странным, несколько театральным
способом вступаю в свои законные права. Ведь если бы мой отец поступил так, как
ему полагалось — согласно природе и справедливости, поступил! — все это было бы
мое?
И мой сын усмехнулся тогда. Так горько... Разве могла я ему отказать?
Понимаете, Светлова, несправедливость, творимая людьми, очень редко не
влечет за собой цепочку других несправедливостей. Они никогда не остаются без
последствий.
Мать помогала сыну еще и потому, что чувствовала вину за его странное
положение в родительском доме
, — подумала Светлова.
— И какой вред от такой подмены? От того, что Стасик занял ее место? В
конце концов, это просто бизнес, ничего больше... Поймите,
Мария Погребижская
— это не человек, это брэнд, торговая марка. Как шоколад
Красный Октябрь
или
зубная паста
Аквафреш
....
В общем-то, поверьте, все без исключения заинтересованы, чтобы
Мария
Погребижская
жила долго. Читатели, издатели, все... И напротив, никто не
обрадуется вашим разоблачениям. Поверьте, нет никого, кто хотел бы докопаться
до правды и обнаружить, что ее уже нет в живых.
— Вы думаете?
— В конце концов, Стае никого не хотел убивать... С тем журналистом
вышла... случайность! Можно сказать, несчастный случай, — заметила Лидия
Евгеньевна. — Если бы не это... то, что он собственно такого сделал? Мальчик
просто хотел получить свое, то, что ему полагалось по праву рождения.
— Боюсь, вас придется разочаровать.
— А в чем дело? — настороженно спросила Анина собеседница.
— А Леша Суконцев? Ведь он умер от яда? Станислав Константинович,
видимо, хорошо разбирается в ядах?
Лидия Евгеньевна промолчала.
— Вам не жаль Лешу? Он был очень хорошим человеком.
Зачем Светлова все это говорила? Очевидно, с какой-то подсознательной
надеждой направить Лидию Евгеньевну на путь истинный.
Но Лидия Евгеньевна смотрела куда-то поверх черных деревьев
Эрмитажа
спокойно и безразлично, явно не откликалась душою на этот призыв.
— Мне не жаль Лешу, — наконец сказала она. — Им, никому, не было дела
до нас со Стасиком. А я всю жизнь была в их семье на побегушках. При Маше — не
пойми кто! То ли прислуга, то ли приживалка...
пойди — принеси, Лидочка!
.
— А доктора Милованова вам тоже не жаль?
— А им Стасика было жаль? Ведь он вырос в вечном унижении... Вы знаете,
что когда-то Мария Погребижская довольно высокомерно посоветовала своему
племяннику бросить литературные опыты?.. А такие вещи не забываются, а ведь
Стасик е в детстве воображал себя писателем. Он в детстве играл, знаете как?
— Как?
— Надписывал автографы.
Некоторое время Светлова молчала. Все бесполезно. Ясно было, что Марию
Погребижскую не простили и после смерти:
Вот почему она так гордилась, читая вслух его книги, — подумала Анна,
— справедливость была восстановлена! Ее сын получил все, что ему полагалось по
рождению... И более того — даже его талант был наконец признан!
Светлова вдруг испугалась:
Она потому так спокойна, что Стасик — уже
вне пределов досягаемости. Вот почему они затихли... Все стало очень шатко... И
Стасик решил, что пора исчезать
.
— А где Мария... — Аня запнулась. — Я хочу спросить, где он...
— Вы хотите знать, где Мария Иннокентьевна Погребижская? — Лидия
Евгеньевна усмехнулась. — Хороший вопрос.
— Ну, я потому и задала, что... хороший.
— Ее здесь нет. — Она кивнула на зимний выстуженный ветром город под
названием Москва. — И вряд ли вы когда-нибудь еще ее увидите.
— Вот как?
— И никакая эксгумация вам не поможет проверить, кто есть кто. Того,
кого вы, возможно, собираетесь искать в подвале, там уже нет.
По правде сказать, Аню всегда удивляло, насколько бесполезной
оказывается порой людская предусмотрительность. Даже у самых, казалось бы,
дальновидных и умных людей. Да что там умных... умнейших!
Причем, чем больше боятся и охраняются, тем больше вероятность того,
что случится непременно то, что должно случиться.
Вот философ Вольтер — всю жизнь более всего страшился, что в старости
окажется беспомощным и не защищенным. И все, как умнейший человек,
предусмотрел: завещание, деньги, все гарантии спокойной старости... И что же? В
итоге, больным и беспомощным оказался во власти чужих людей, которые
бессовестно и грубо им, прикованным к постели, помыкали... И все его деньги,
вся предусмотрительность нисколько ему не помогли.
А писательница Мария Иннокентьевна Погребижская? Заранее чувствуя и
зная о приближении смерти, оплатила себе место на кладбище, рядом с родными. Но
в итоге оказалась замурована в подвальной стене. Рядом с маринованными
огурцами.
Болезнь обрушилась на нее, очевидно, довольно внезапно. И, скорее
всего, ей не хотелось особенно распространяться об этом среди своих друзей и
знакомых, у которых, как жены Малякина, сохранилось воспоминание о ней, как о
всегда здоровом человеке.
Никто не вечен. Именно у таких стопроцентных здоровяков обычно и бывает
такой неожиданный финал.
А ее племяннику Стасику удалось исчезнуть ц для всех незаметно
превратиться в Марию Иннокентьевну.
Дело в том, что сама Мария Иннокентьевна очень похожа была на своего
брата.
По свидетельству очевидцев, ее золовки, писателя Малякина и его жены,
фотографии и уж тем более портрет на гранитной могильной плите даже отдаленно
не передавали сходства между братом и сестрой. Цвет глаз, бледный мраморный
оттенок кожи, чернота волос...
Если бы не разница полов и возраст — Мария Иннокентьевна была младше
своего брата Константина Иннокентьевича, они были почти копией друг друга!
А сын Лидочки и Константина Иннокентьевича — он же племянник
писательницы Марии Погребижской — как две капли воды похож на своего отца.
Фотографии из альбома золовки это подтверждали.
Фамильное сходство.
Все трое были очень похожи..
Ставка в этой афере и делалась Станиславом на фамильное внешнее
сходство. Особенно — на глаза. Единственные в своем роде незабываемые глаза
Марии Погребижской.
Кто из тех, кто хоть однажды видел эти глаза, мог заподозрить подмену?
Но в том-то и дело, что незабываемые синие очи не были единственными в своем
роде. У Станислава Константиновича они были не менее синими.
Большую роль в этой мистификации сыграла и Лидия Евгеньевна, ее
неограниченные возможности секретаря Погребижской, которая сама уже давно ни с
кем не общалась. Именно Лидия Евгеньевна осуществляла контакты писательницы с
внешним миром: отвозила в издательство подписанные договора, деловые бумаги,
документы, рукописи. Все это поддерживало мистификацию, продолжавшуюся никак не
менее двух лет. Мать помогала сыну.
Он всегда носил длинные юбки — это подчеркивало женственность, как и
его узкие женственные руки с длинными, тщательно ухоженными ногтями, покрытые
светлым перламутровым лаком.
Очевидно было также, что Стае пользовался специальным, старящим его
гримом...
А дальше случилось непредвиденное.
Лже-Погребижская никогда не встречалась с людьми, которые ее хорошо
знали, такими, скажем, как Малякин. Что не удивительно: бывший воздыхатель,
несмотря на долгую разлуку, все же Различил бы, кто перед ним: мужчина или
женщина.
Зато
она
охотно встречалась с журналистами. Поскольку все они нынче в
основном молодые и ежнюю писательницу Погребижскую в глаза не видели...
Так уж случилось, что очередной репортер — а им оказался Максим
Селиверстов, — стал случайным свидетелем встречи двух
старых подруг
Ефимии и
лже-Погребижской, и нагрянул, как снег на голову.
Дело в том, что свою подругу еще со времен учебы в литинституте
Валентина Петровна, она же послушница Ефимия, не видела много лет. Потом Валя
уехала из Москвы и виделась с Машей редко, а позже провинциальная жизнь и вовсе
затянула ее. И хоть путь от Тулы до Москвы и недалек, а вот пути их почти не
пересекались... Ну, а потом Валентина Петровна со своей Жанночкой и вовсе
оставила суету мирскую и стала послушницей Ефимией.
Однако она знала, что дела у писательницы
Марии Погребижской шли неплохо, особенно в последнее время; знала, что
подруга преуспевает и отнюдь не бедствует. По роду своей деятельности Ефимия, в
отличие от других обитателей монастыря, не читавших газет, не смотревших
телевизора и не слушавших радио, внимательно следила за мирской жизнью. Чтобы
успешно справляться со своей непростой миссией по добыванию денег, послушница
старалась быть к курсе,
кто есть кто
в современной, столь быстро меняющейся
жизни.
Собственно, идея, осенившая послушницу Ефимию на теплоходе, в том и
заключалась, чтобы сделать остановку в Москве и, прежде чем возвращаться к себе
в монастырь, посетить старую подругу
Посетить преуспевающую писательницу Марию Погребижскую и попросить у
нее пожертвовать иа монастырь, сколько та сможет. А поскольку Машу валентина
Петровна помнила, как человека отзывчивого и способного на благие душевные
порывы, то нисколько не сомневалась, что та скупиться не будет.
В свою очередь, для Стасика, который давно сумел оградить себя от
неожиданных визитов старых знакомых Погребижской, появление старой подруги
действительно оказалось неожиданным.
Не чуя подвоха, он милостиво согласился на встречу с монастырской
послушницей из Переславль-Залесского монастыря Федора Стратилата, как она его
уведомила. Согласился, поскольку всегда соглашался на встречи, которые считал
не опасными. Они нужны были для того чтобы избежать слухов о том, что Мария
Погребижская недоступна и прячется от людей. Слишком замкнутая жизнь
писательницы
могла вызвать подозрения.
Каково же было его удивление, когда эта пожилая монашенка в темном
платье с порога бросилась ему навстречу, раскрыв объятия любимой подруге... И
вдруг изумленно застыла, подозрительно вглядываясь в его лицо.
И все это на глазах у журналиста Селиверстова, которому Стасик давал
интервью перед приходом монашенки, и который, как назло, все медлил с Уходом.
В общем, поначалу Стасик был даже этой медлительности Селиверстова рад:
получался неплохой пиаровский ход. Пожертвовать монастырю энную сумму в
присутствии журналиста — вот бесплатная реклама!
Благотворительность Мари
Погребижской
! И вот вместо элегантного пиаровского хода он вдруг оказался на
грани грандиозного разоблачения.
Стас пригласил послушницу к столу, действу лихорадочно, почти на грани
безумия, и обдумывая, что же ему предпринять... В общем, он был готов на все,
на любое безрассудство... На глаза попался старинный кинжал, который на самом
деле был отнюдь не безобидным сувениром и лежал перед ним на письменном
столе...
Так или иначе, но Ефимии он дал уйти — может, и вправду старцы
Оптинские ей помогли?..
И Максим поначалу, очевидно, вышел из дома вместе с ней.
Селиверстов же вообще вряд ли понял сразу, что произошло. Поэтому на
улице расспросил послушницу, однако мало что извлек из ее невразумительных
речей и вернулся — выяснить...
Какого рода у Максима состоялся разговор с лже-Погребижской после ухода
Ефимии, остается только гадать.
Скорее всего сказал:
А подруга-то вас не узнала!
По-видимому, вряд ли Селиверстов собирался затевать расследование, но
Стасик побоялся, что его раскрыли... и решился на, возможно, излишнюю
предосторожность: Максиму со своей тайной уйти из дома не дал.
Конечно, монашенка была не так опасна, как рналист, но и Ефимия как
опасная свидетельница покоя ему не давала. Скорее всего, он постоянно
возвращался мыслями к ней, обдумывая, не стоит ли убрать и ее.
Анины приключения в обоих монастырях навели на мысль, что переодевание
в монашку особенно ему удавалось. Стае, очевидно, так уже привык преображаться,
что в длинных темных платьях чувствовал себя удобнее даже, чем в брюках.
А уличный флирт
целомудренной
Погребижской в Дубровнике, намеренно
устроенный у нее на глазах, должен был рассеять подозрения, которые могли
возникнуть у детектива Светловой.
Собственно, ощущение, что нащупывается что-то настоящее — предтеча
догадки — появилось у Анны после слов Ефимии, услышанных от той в монастыре
Федора Стратилата.
Что бы я могла сказать о своих подозрениях? — сказала тогда
послушница. — Что Маша Погребижская очень изменилась, и я не узнаю в ней
прежнюю подругу? Что эта женщина испугала меня?
-Отчего человек может так измениться? Что может так изменить человека,
что его и не узнать?
Например, болезнь
, — поду
Закладка в соц.сетях
