Жанр: Классика
Рассказы
...о-нибудь своим
чиханьем? Но тут уж пришлось сконфузиться. Он
увидел, что старичок, сидевший впереди него, в
первом ряду кресел, старательно вытирал свою
лысину и шею перчаткой и бормотал что-то. В
старичке Червяков узнал статского генерала
Бризжалова, служащего по ведомству путей сообщения.
"Я его обрызгал! - подумал Червяков. - Не мой
начальник, чужой, но все-таки неловко. Извиниться
надо".
Червяков кашлянул, подался туловищем вперед и
зашептал генералу на ухо:
- Извините, ваше - ство, я вас обрызгал... я
нечаянно...
- Ничего, ничего...
- Ради бога, извините. Я ведь... я не желал!
- Ах, сидите пожалуйста! Дайте слушать1
Червяков сконфузился, глупо улыбнулся и начал
глядеть на сцену. Глядел он, но уж блаженства
больше не чувствовал. Его начало помучивать
беспокойство. В антракте он подошел к Бризжалову,
походил возле него и, поборовши робость,
пробормотал:
- Я вас обрызгал, ваше - ство... Простите... Я
ведь... не то чтобы...
- Ах, полноте... Я уж забыл, а вы все о том же! -
сказал генерал и нетерпеливо шевельнул нижней
губой.
"Забыл, а у самого ехидство в глазах, - подумал
Червяков, подозрительно поглядывая на генерала. -
И говорить не хочет. Надо бы ему объяснить, что я
вовсе не желал... что это закон природы, а то
подумает, что я плюнуть хотел. Теперь не подумает,
так после подумает!.."
Придя домой Червяков рассказал жене о своем
невежестве. Жена, как показалось ему, слишком
легкомысленно отнеслась к происшедшему; она только
испугалась, а потом, когда узнала, что Бризжалов
"чужой", успокоилась.
- А все-таки ты сходи, извинись, - сказала она. -
Подумает, что ты себя в публике держать не умеешь!
- То-то вот и есть! Я извинялся, да он как-то
странно... Ни одного слова путного не сказал. Да и
некогда было разговаривать.
На другой день Червяков надел вицмундир, постригся
и пошел к Бризжалову объяснить... Войдя в приемную
генерала, он увидел там много просителей, а между
просителями и самого генерала, который уже начал
прием прошений. Опросив несколько посетителей,
генерал поднял глаза и на Червякова.
- Вчера в "Аркадии", ежели припомните, ваше -
ство, - начал докладывать экзекутор, - я чихнул-с
и... нечаянно обрызгал... Изв...
- Какие пустяки... Бог знает что! Вам что угодно?
- обратился генерал к следующему просителю.
"Говорить не хочет! - подумал Червяков, бледнея. -
Сердится, значит... Нет, этого нельзя так
оставить... Я ему объясню..."
Когда генерал кончил беседу с последним просителем
направился во внутренние апартаменты, Червяков
шагнул за ним и забормотал:
- Ваше-ство! Ежели я осмеливаюсь беспокоить ваше -
ство, то именно из чувства, могу сказать,
раскаяния!.. Не нарочно, сами изволите знать-с!
Генерал состроил плаксивое лицо и махнул рукой.
- Да вы просто смеетесь, милостисдарь! - сказал
он, скрываясь за дверью.
"Какие же тут насмешки? - подумал Червяков. -
Вовсе тут нет никаких насмешек! Генерал, а не
может понять! Когда так, не стану же я больше
извиняться перед этим фанфароном! Черт с ним!
Напишу ему письмо, а ходить не стану! Ей-богу, не
стану!"
Так думал Червяков, идя домой. Письма генералу он
не написал. Думал, думал, и никак не выдумал этого
письма. Пришлось на другой день идти самому
объяснять.
- Я вчера приходил беспокоить ваше - ство, -
забормотал он, когда генерал поднял на него
вопрошающие глаза, - не для того, чтобы смеяться,
как вы изволили сказать. Я извинялся за то, что,
чихая, брызнул-с... а смеяться я и не думал. Смею
ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так
никакого тогда, значит, и уважения к персонам...
не будет...
- Пошел вон!! - гаркнул вдруг посиневший и
затрясшийся генерал.
- Что-с? - спросил шепотом Червяков, млея от ужаса.
- Пошел вон!! - повторил генерал, затопав ногами.
В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не
видя, ничего не слыша, он попятился к двери, вышел
на улицу и поплелся... Придя машинально домой, не
снимая вицмундира, он лег на диван и.. помер.
СОБЫТИЕ
Утро. Сквозь льдяные кружева, покрывающие оконные
стекла, пробивается в детскую яркий солнечный
свет. Ваня, мальчик лет шести, стриженый, с носом,
походим на пуговицу, и его сестра Нина,
четырехлетняя девочка, кудрявая, пухленькая,
малорослая не по летам, просыпаются и через
решетки кроваток глядят сердито друг на друга.
- У-у-у, бесстыдники!- ворчит нянька.- Добрые люди
уж чаю напившись, а вы никак глаз не продерете...
Солнечные лучи весело шалят на ковре, на стенах,
на подоле няньки и как бы приглашают поиграть с
ними, но дети не замечают их. Они проснулись не в
духе. Нина надувает губы, делает кислое лицо и
начинает тянуть:
- Ча-аю! Нянька, ча-аю!
Ваня морщит лоб и думает: к чему бы придраться,
чтоб зареветь? Он уж заморгал глазами и открыл
рот, но в это время из гостиной доносится голос
мамы:
- Не забудьте дать кошке молока, у нее теперь
котята!
Ваня и Нина вытягивают физиономии и с недоумением
глядят друг на друга, потом оба разом вскрикивают,
прыгают с кроваток и, оглашая воздух пронзительным
визгом, бегут босиком, в одних рубашонках в кухню.
- Кошка ощенилась!- кричат они.- Кошка ощенилась!
В кухне под скамьей стоит небольшой ящик, тот
самый, в котором Степан таскает кокс, когда топит
камин. Из ящика выглядывает кошка. Ее серая рожица
выражает крайнее утомление, зеленые глаза с узкими
черными зрачками глядят томно, сентиментально...
По роже видно, что для полноты ее счастья не
хватает только присутствия в ящике "его", отца ее
детей, которому она так беззаветно отдалась! Хочет
она промяукать, широко открывает рот, но из горла
ее выходит одно только сипенье... Слышится писк
котят.
Дети садятся на корточки перед ящиком и, не
шевелясь, притаив дыхание, глядят на кошку... Они
удивлены, поражены и не слышат, как ворчит
погнавшаяся за ними нянька. В глаза обоих светится
самая искренняя радость.
В воспитании и в жизни детей домашние животные
играют едва заметную, но несомненно благотворную
роль. Кто из нас не помнит сильных, но
великодушных псов, дармоедок-болонок, птиц,
умиравших в неволе, тупоумных, но надменных
индюков, кротких старух кошек, прощавших нам,
когда мы ради забавы наступали им на хвосты и
причиняли им мучительную боль? Мне даже иногда
кажется, что терпение, верность, всепрощение и
искренность, какие присущи нашим домашним тварям,
действуют на ум ребенка гораздо сильнее и
положительнее, чем длинные нотации сухого и
бледного Карла Карловича или же туманные
разглагольствования гувернантки, старающейся
доказать ребятам, что вода состоит из кислорода и
водорода.
- Какие маленькие!- говорит Нина, делая большие
глаза и заливаясь смехом.- Похожи на мышов!
- Раз, два, три...- считает Ваня.- Три котенка.
Значит, мне одного, тебе одного и еще кому-нибудь
одного.
- Мурррм... мурррм...- мурлычет роженица,
польщенная вниманием.- Мурррм.
Наглядевшись на котят, дети берут их из под кошки
и начинают мять в руках, потом, не удовлетворившись
этим, кладут их в подолы рубах и бегут в комнаты.
- Мама, кошка ощенилась!- кричат они. Мать сидит в
гостиной с каким-то незнакомым господином. Увидев
детей неумытых, неодетых, с задранными вверх
подолами, она конфузится и делает строгие глаза.
- Опустите рубахи, бесстыдники!- говорит она.-
Подите отсюда, а то я вас накажу.
Но дети не замечают ни угроз матери, ни
присутствия чужого человека. Они кладут котят на
ковер и поднимают оглушительный визг. Около них
ходит роженица и умоляюще мяукает. Когда немного
погодя детей тащат в детскую, одевают их, ставят
на молитву и поят чаем, они полны страстного
желания поскорее отделаться от этих прозаических
повинностей и опять бежать в кухню.
Обычные занятия и игры уходят на самый задний план.
Котята своим появлением на свет затемняют все и
выступают как живая новость и злоба дня. Если бы
Ване или Нине за каждого котенка предложили по
пуду конфет или по тысяче гривенников, то они
отвергли бы такую мену без малейшего колебания. До
самого обеда, несмотря на горячие протесты няньки
и кухарки, они сидят в кухне около ящика и возятся
с котятами. Лица их серьезны, сосредоточенны и
выражают заботу. Их тревожит не только настоящее,
но и будущее котят. Они порешили, что один котенок
останется дома при старой кошке, чтобы утешать
свою мать, другой поедет на дачу, третий будет
жить в погребе, где очень много крыс.
- Но отчего они не глядят?- недоумевает Нина.- У
них глаза слепые, как у нищих.
И Ваню беспокоит этот вопрос. Он берется открыть
одному котенку глаза, долго пыхтит и сопит, но
операция его остается безуспешной. Немало также
беспокоит и то обстоятельство, что котята упорно
отказываются от предлагаемых им мяса и молока.
Все, что кладется перед их мордочками, съедается
серой мамашей.
- Давай построим котятам домики,- предлагает
Ваня.- Они будут жить в разных домах, а кошка
будет к ним в гости ходить...
В разных углах кухни ставятся картонки из-под
шляп. В них поселяются котята. Но такой семейный
раздел оказывается преждевременным: кошка,
сохраняя на рожице умоляющее и сентиментальное
выражение, обходит все картонки и сносит своих
детей на прежнее место.
- Кошка ихняя мать,- замечает Ваня,- а кто отец?
- Да, кто отец?- повторяет Нина.
- Без отца им нельзя. Ваня и Нина долго решают,
кому быть отцом котят, и в конце концов выбор их
падает на большую темно-красную лошадь с
оторванным хвостом, которая валяется в кладовой
под лестницей и вместе с другим игрушечным хламом
доживает свой век. Ее тащат из кладовой и ставят
около ящика.
- Смотри же!- грозят ей.- Стой тут и гляди, чтобы
они вели себя прилично.
Все это говорится и проделывается серьезнейшим
образом и с выражением заботы на лице. Кроме ящика
с котятами, Ваня и Нина не хотят знать никакого
другого мира. Радость их не имеет пределов. Но
приходится придерживать и тяжелые, мучительные
минуты.
Перед самым обедом Ваня сидит в кабинете отца и
мечтательно глядит на стол. Около лампы на
гербовой бумаге ворочается котенок. Ваня следит за
его движениями и тычет ему в мордочку то
карандашом, то спичкой... Вдруг, точно из земли
выросши, около стола появляется отец.
- Это что такое?- слышит Ваня сердитый голос.
- Это... это котеночек, папа...
- Вот я тебе покажу котеночка! Погляди, что ты
наделал, негодный мальчишка! Ты у меня всю бумагу
испачкал!
К великому удивлению Вани, папа не разделяет его
симпатии к котятам, и, вместо того чтоб прийти в
восхищение и обрадоваться, он дергает Ваню за ухо
и кричит:
- Степан, убери эту гадость!
За обедом тоже скандал... Во время второго блюда
обедающие вдруг слышат писк. Начинают доискиваться
причины и находят у Нины под фартучком котенка.
- Нинка, вон из-за стола!- сердится отец.- Сию же
минуту выбрось котят в помойку! Чтоб этой гадости
не было в доме!..
Ваня и Нина в ужасе. Смерть в помойке, помимо
своей жестокости, грозит еще отнять у кошки и
деревянной лошади их детей, опустошить ящик,
разрушить планы будущего, того прекрасного
будущего, когда один кот будет утешать свою
старуху мать, другой- жить на даче, третий -
ловить крыс в погребе... Дети начинают плакать и
умолять пощадить котят. Отец соглашается, но с
условием, чтобы дети не смели ходить в кухню и
трогать котят.
После обеда Ваня и Нина слоняются по всем комнатам
и томятся. Запрещение ходить в кухню повергло их в
уныние. Они отказываются от сладостей,
капризничают и грубят матери. Когда вечером
приходит дядя Петруша, они отводят его в сторону и
жалуются ему на отца, который хотел бросить котят
в помойку.
- Дядя Петруша,- просят они дядю,- скажи маме,
чтобы котят в детскую поставили. Ска-а-жи!
- Ну, ну... хорошо!- отмахивается от них дядя.-
Ладно.
Дядя Петруша приходит обыкновенно не один. С ним
является и Неро, большой черный пес датской
породы, с отвислыми ушами и с хвостом, твердым,
как палка. Этот пес молчалив, мрачен и полон
чувства собственного достоинства. На детей он не
обращает ни малейшего внимания и, шагая мимо них,
стучит по ним своим хвостом, как по стульям. Дети
ненавидят его всей душой, но на этот раз
практические соображения берут верх над чувством.
- Знаешь что, Нина?- говорит Ваня, делая большие
глаза.- Вместо лошади пусть Неро будет отцом!
Лошадь дохлая, а ведь он живой.
Весь вечер они ждут того времени, когда папа
усядется играть в винт и можно будет незаметно
провести Неро в кухню... Вот наконец папа садится
за карты, мама хлопочет за самоваром и не видит
детей... Наступает счастливый момент.
- Пойдем!- шепчет Ваня сестре.
Но в это время входит Степан и со смехом
объявляет:
- Барыня, Нера котят съела!
Нина и Ваня бледнеют и с ужасом глядят на Степана.
- Ей-богу-с...- смеется лакей.- Подошла к ящику и
сожрала.
Детям кажется, что все люди, сколько их есть в
доме, всполошатся и набросятся на злодея Неро. Но
люди сидят покойно на своих местах и только
удивляются аппетиту громадной собаки. Папа и мама
смеются... Неро ходит у стола, помахивает хвостом
и самодовольно облизывается... Обеспокоена одна
только кошка. Вытянув свой хвост, она ходит по
комнатам, подозрительно поглядывает на людей и
жалобно мяукает.
- Дети, уже десятый час! Пора спать!- кричит мама.
Ваня и Нина ложатся спать, плачут и долго думают
об обиженной кошке и жестоком, наглом,
ненаказанном Неро.
СОН РЕПОРТЕРА
"Настоятельно прошу быть сегодня на
костюмированном балу французской колонии. Кроме
вас, идти некому. Дадите заметку, возможно
подробнее. Если же почему-либо не можете быть на
балу, то немедленно уведомьте - попрошу
кого-нибудь другого. При сем прилагаю билет.
Ваш... (следует подпись редактора).
P.S. Будет лотерея-аллегри. Будет разыграна ваза,
подаренная президентом французской республики.
Желаю вам выиграть".
Прочитав это письмо Петр Семеныч, репортер, лег на
диван, закурил папиросу и самодовольно погладил
себя по груди и по животу. (Он только что
пообедал.)
- Желаю вам выиграть, - передразнил он редактора.
- А на какие деньги я куплю билет? Небось, денег
на расходы не даст, ска-атина. Скуп, как Плюшкин.
Взял бы он пример с заграничных редакций... Там
умеют ценить людей. Ты, положим, Стэнли, едешь
отыскивать Ливингстона. Ладно. Бери столько-то
тысяч фунтов стерлингов! Ты, Джон Буль, едешь
отыскивать "Жаннетту". Ладно. Бери десять тысяч!
Ты идешь описывать бал французской колонии. Ладно.
Бери... тысяч пятьдесят... Вот как за границей! А
он мне прислал один билет, потом заплатит по
пятаку за строчку и воображает... Ска-а-тина!...
Петр Семеныч закрыл глаза и задумался. Множество
мыслей, маленьких и больших, закопошилось в его
голове. Но скоро все эти мысли покрылись каким-то
приятным розовым туманом. Из всей щелей, дыр, окон
медленно поползло во все стороны желе,
полупрозрачное, мягкое... Потолок стал
опускаться... Забегали человечки, маленькие
лошадки с утиными головками, замахало чье-то
большое мягкое крыло, потекла река... Прошел мимо
маленький наборщик с очень большими буквами и
улыбнулся... Все утонуло в его улыбке
и... Петру Семенычу начало сниться.
Он надел фрак, белые перчатки и вышел на улицу. У
подъезда давно уже ожидает его карета с
редакционным вензелем. С козел соскакивает лакей в
ливрее и помогает ему сесть в карету, подсаживает
его, точно барышню-аристократку.
Через какую-нибудь минуту карета останавливается у
подъезда Благородного собрания. Он, нахмурив лоб,
сдает свое платье и с важностью идет вверх по
богато убранной, освещенной лестнице. Тропические
растения, цветы из Ниццы, костюмы, стоящие тысячи.
- Корреспондент... - пробегает шепот в
многотысячной толпе. - Это он...
К нему подбегает маленький старичок с озабоченным
лицом, в орденах.
- Извините, пожалуйста! - говорит он Петру
Семенычу. - Ах, извините, пожалуйста!
И вся зала вторит за ним:
- Ах, извините, пожалуйста!
- Ах, полноте! Вы меня конфузите, право... -
говорит репортер.
И он вдруг, к великому своему удивлению, начинает
трещать по-французски. Ранее знал одно только
"mersi", а теперь - на поди!
Петр Семеныч берет цветок и бросает сто рублей, и
как раз в это время подают от редактора телеграмму:
"Выиграйте дар президента Французской республики и
опишите ваши впечатления. Ответ на тысячу слов
уплачен. Не жалейте денег". Он идет к аллегри и
начинает брать билеты. Берет один... два...
десять... Берет сто, наконец тысячу и получает
вазу из севрского фарфора. Обняв обеими руками
вазу, спешит дальше.
Навстречу ему идет дамочка с роскошными льняными
волосами и голубыми глазами. Костюм у нее
замечательный, выше всякой критики. За ней толпа.
- Кто это? - спрашивает репортер.
- А это одна знатная француженка. Выписана из
Ниццы вместе с цветами.
Петр Семеныч подходит к ней и рекомендуется. Через
минуту он берет ее под руку и ходит, ходит... Ему
многое нужно разузнать от француженки, очень
многое... Она так прелестна!
"Она моя! - думает он. - А где я у себя в комнате
поставлю вазу?" - соображает он, любуясь
француженкой. Комната его мала, а ваза все растет,
растет и так разрослась, что не помещается даже в
комнате. Он готов заплакать.
- А-а-а... так вы вазу любите больше, чем меня? -
говорит вдруг ни с того, ни с сего француженка и -
трах кулаком по вазе!
Драгоценный сосуд громко трещит и разлетается
вдребезги. Француженка хохочет и бежит куда-то в
туман, в облако. Все газетчики стоят и хохочут...
Петр Семеныч, рассерженный, с пеной у рта, бежит
за ними и вдруг, очутившись в Большом театре,
падает вниз головой с шестого яруса.
Петр Семеныч открывает глаза и видит себя на полу
около своего дивана. У него от ушиба болит спина и
локоть.
"Слава богу, нет француженки, - думает он,
протирая глаза. - Ваза, значит, цела. Хорошо, что
я не женат, а то, пожалуй, дети стали бы шалить и
разбили вазу".
Протерев же глаза как следует, он не видит и вазы.
"Все это сон, - думает он. - Однако уже первый час
ночи... Бал давно уже начался, пора ехать...
Полежу еще немного и - марш!"
Полежав еще немного, он потянулся и... заснул - и
так и не попал на бал французской колонии.
- Ну, что? - спросил у него на другой день
редактор. - Были на балу? Понравилось?
- Так себе... Ничего особенного... - сказал он,
делая скучающее лицо. - Вяло. Скучно. Я написал
заметку в двести строк. Немножко браню наше
общество за то, что оно не умеет веселиться. - И,
сказавши это, он отвернулся к окну и подумал про
редактора: "Ска-атина!!"
СОВЕТ
Дверь самая обыкновенная, комнатная. Сделана она
из дерева, выкрашена обыкновенной белой краской, висит
на простых крючьях, но... отчего она так внушительна?
Так и дышит олимпийством! По ту сторону двери
сидит... впрочем, это не наше дело.
По сю сторону стоят два человека и рассуждают:
- Мерси-с!
- Это вам-с, детишкам на молочишко. За труды
ваши, Максим Иваныч. Ведь дело три года тянется, не
шутка... Извините, что мало... Старайтесь только, батюшка!
(Пауза.) Хочетя мне, благодетель, благодарить
Порфирия Семеныча... Он мой главный благодетель,
и от них всего больше мое дело зависит... Поднести
бы им в презент не мешало... сотенки две-три...
- Ему... сотенки?! Что вы? Да вы угорели, родной!
Перекреститесь! Порфирий Семеныч не таковский, чтоб...
- Не берут? Жаль-с... Я ведь от души, Максим
Иваныч... Это не какя-нибудь взятка... Это приношение
от чистоты души... за труды непосильные... Я ведь не
бесчувственный, понимаю их труд... Кто нонче из-за
одного жалованья такую тяготу на себя берет? Гм...
Так-то-с... Это не взятка-с, а законное, так сказать,
взятие...
- Нет, это невозможно! Он такой человек... такой
человек!
- Знаю я их, Максим Иваныч! Прекрасный они человек!
И сердце у них предоброе, душа филантропная...
гуманическая... Ласковость такая... Глядит он на тебя
и всю твою психологию воротит... Молюсь за них
денно и нощно... Только вот это дело слишком долго тянется!
Ну, да это ничего... И за все добродетели эти хочется
мне благодарить их... Рубликов триста примерно...
- Не возьмет... Натура у него другая! Строгость!
И не суйтесь к нему... Трудится, беспокоится, ночей
не спит, а касательно благодарности или чего прочего -
ни-ни... Правила такие. И то сказать, на что ему ваши
деньги? Сам миллионщик!
- Жалость какая... А мне так хотелось обнаружить
им свои чувства! (Тихо.) Да и дело бы мое продвинулось...
Ведь три года тянется, батюшка! Три года!
(Громко.) Не знаю, как и поступить... В уныние впал
я, благодетель мой... Выручьте, батюшка! (Пауза.)
Сотни три я могу... Это точно... Хоть сию минуту...
- Гм... Да-с... Как же быть? (Пауза.) Я вам вот что
посоветую. Коли уж желаете благодарить его за
благодеяния и беспокойства, то... извольте, я ему
скажу... Доложу... Я ему посоветовать ьогу...
- Пожайлуста, батюшка! (Продолжительная пауза.)
- Мерси-с... Он уважит... Только вы не триста рублей...
С этими паршивыми деньгами и не суйтесь...
Для него это нуль, ничтожество... газ... Вы ему тысячу...
- Две тысячи! - говорит кто-то по ту сторону двери.
Занавес падает. Да не подумает о сем кто-либо худо!
СТАРЫЙ ДОМ
Рассказ домовладельца
Нужно было сломать старый дом, чтобы на месте его
построить новый. Я водил архитектора по пустым
комнатам и между делом рассказывал ему разные
истории. Рваные обои, тусклые окна, темные печи -
все это носило следы недавней жизни и вызывало
воспоминания. По этой, например, лестнице однажды
пьяные люди несли покойника, спотыкнулись и вместе
с гробом полетели вниз; живые больно ушиблись, а
мертвый как ни в чем не бывало был очень серьезен
и покачивал головой, когда его поднимали с пола и
опять укладывали в гроб. Вот три подряд двери: тут
жили барышни, которые часто принимали у себя
гостей, а потому одевались чище всех жильцов и
исправно платили за квартиру. Дверь, что в конце
коридора, ведет в прачечную, где днем мыли белье,
а ночью шумели и пили пиво. А в этой квартирке их
трех комнат все насквозь пропитано бактериями и
бациллами. Тут нехорошо. Тут погибло много
жильцов, и я положительно утверждаю, что эта
квартира кем-то когда-то была проклята и что в ней
вместе с жильцами всегда жил еще кто-то,
невидимый. Особенно памятна мне судьба одной
семьи. Представьте вы себе ничем не
замечательного, обыкновенного человечка, у
которого есть мать, жена и четверо ребят. Звали
его Путохиным, служил он писцом у нотариуса и
392 1
был человек трезвый, религиозный, серьезный. Когда
он приносил ко мне деньги за квартиру, то всегда
извинялся, что плохо одет; извинялся, что
просрочил пять дней, и когда я давал ему расписку
в получении, то он добродушно улыбался и говорил:
"Ну, вот еще! Не люблю я этих расписок!" Жил он
бедно, но чисто. В этой средней комнате помещались
четверо ребят и их бабушка; тут варили, спали,
принимали гостей и даже танцевали. В этой комнатке
жил сам Путохин; у него был стол, за которым он
исполнял частные заказы: переписывал роли, доклады
и т.п. Тут, направо, обитал его жилец, слесарь
Егорыч - степенный, но пьющий человек; всегда ему
было жарко и оттого он всегда ходил босиком и в
одной жилетке. Егорыч починял замки, пистолеты,
детские велосипеды, не отказывался чинить дешевые
стенные часы, делал за четвертак коньки, но эту
работу он презирал и считал себя специалистом по
части музыкальных инструментов. На его столе,
среди стального и железного хлама, всегда можно
было увидеть гармонику с отломанным клапаном или
трубу с вогнутыми боками. Платил он за комнату
Путохину два с полтиной, всегда был около своего
верстака и выходил только для того, чтобы сунуть в
печку какую-нибудь железку.
Когда я, что бывало очень редко, заходил вечерами
в эту квартиру, то всякий раз заставал такую
картину: Путохин сидел за своим столом и
переписывал что-нибудь, его мать и жена, тощая
женщина с утомленным лицом, сидели около лампы и
шили; Егорыч визжал терпугом. А горячая, еще не
совсем потухшая печка испускала из себя жар и
духоту; в тяжелом воздухе пахло щами, пеленками и
Егорычем. Бедно и душно, но от рабочих лиц, от
детских штанишек, развешанных вдоль печки , от
железок Егорыча веяло все-таки миром, лаской,
довольством... За дверями в коридоре бегали
детишки, причесанные, веселые и глубоко убежденные
в том, что на этом свете все обстоит благополучно
и так будет без конца, стоит только по утрам и
ложась спать молиться богу.
Теперь представьте себе, что посреди этой самой
комнаты, в двух шагах от печки, стоит гроб, в
котором лежит жена Путохина. Нет того мужа, жена
которого жила бы вечно, но тут эта смерть имела
что-то особенное. Когда я во время панихиды
взглянул на серьезное лицо мужа, на его строгие
глаза, то подумал:
"Эге, брат!"
Мне казалось, что он сам, его дети, бабушка,
Егорыч уже намечены тем невидимым существом,
которое жило с ними в этой квартире. Я глубоко
суеверный человек, быть может оттого, что я
домовладелец и сорок лет имел дело с жильцами. Я
верю в то, что если вам не везет в карты с самого
начала, то вы будете проигрывать до конца; когда
судьбе нужно стереть с лица земли вас и вашу
семью, то все время она остается неумолимо
последовательной и первое несчастье обыкновенно
бывает только началом длинной цепи... По своей
природе несчастья - те же камни. Нужно только
одному камню свалиться с высокого берега, чтобы за
ним посыпались другие. Одним словом, уходя после
панихиды от Путохина, я верил, что ему и его семье
несдобровать...
Действительно, проходит неделя, и нотариус
неожиданно дает Путохину отставку и на его место
сажает какую-то барышню. И что же? Путохина
взволновала не столько потеря места, как то, что
вместо него посадили именно барышню, а не мужчину.
Почему барышню? Это его так оскорбило, что он,
вернувшись домой, пересек своих ребятишек, обругал
мать и напился пьян. За компанию с ним напился и
Егорыч.
Путохин принес мне плату за квартиру, но уже не
извинялся, хотя просрочил восемнадцать дней, и
молчал, когда брал от меня расписку в получении.
На следующий месяц деньги принесла уже мать; она
дала мне только половину, а другую половину
обещала через неделю. На третий месяц я уже не
получил ни копейки, и дворник стал мне жаловаться,
"неблагородно". Это были нехорошие симптомы.
Представьте себе
...Закладка в соц.сетях
