Жанр: Классика
Рассказы
...ерь оно
лежало у него в боковом кармане, и мысль о нем неприятно волновала его.
Искренно, в глубине души, свою женитьбу на Тане он считал теперь ошибкой, был
доволен, что окончательно разошелся с ней, и воспоминание об этой женщине,
которая в конце концов обратилась в ходячие живые мощи, и в которой, как
кажется, всё уже умерло, кроме больших, пристально вглядывающихся, умных глаз,
воспоминание о ней возбуждало в нем одну только жалость и досаду на себя. Почерк
на конверте напомнил ему, как он года два назад был несправедлив и жесток, как
вымещал на ни в чем не повинных людях свою душевную пустоту, скуку, одиночество
и недовольство жизнью. Кстати же он вспомнил, как однажды он рвал на мелкие
клочки свою диссертацию и все статьи, написанные за время болезни, и как бросал
в окно, и клочки, летая по ветру, цеплялись за деревья и цветы; в каждой строчке
видел он странные, ни на чем не основанные претензии, легкомысленный задор,
дерзость, манию величия, и это производило на него такое впечатление, как будто
он читал описание своих пороков; но когда последняя тетрадка была разорвана и
полетела в окно, ему почему-то вдруг стало досадно и горько, он пошел к жене и
наговорил ей много неприятного. Боже мой, как он изводил ее! Однажды, желая
причинить ей боль, он сказал ей, что ее отец играл в их романе непривлекательную
роль, так как просил его жениться на ней; Егор Семеныч нечаянно подслушал это,
вбежал в комнату и с отчаяния не мог выговорить ни одного слова, и только
топтался на одном месте и как-то странно мычал, точно у него отнялся язык, а
Таня, глядя на отца, вскрикнула раздирающим голосом и упала в обморок. Это было
безобразно.
Всё это приходило на память при взгляде на знакомый почерк. Коврин вышел на
балкон; была тихая теплая погода, и пахло морем. Чудесная бухта отражала в себе
луну и огни и имела цвет, которому трудно подобрать название. Это было нежное и
мягкое сочетание синего с зеленым; местами вода походила цветом на синий
купорос, а местами, казалось, лунный свет сгустился и вместо воды наполнял
бухту, а в общем какое согласие цветов, какое мирное, покойное и высокое
настроение!
В нижнем этаже, под балконом, окна, вероятно, были открыты, потому что отчетливо
слышались женские голоса и смех. По-видимому, там была вечеринка.
Коврин сделал над собой усилие, распечатал письмо и, войдя к себе в номер,
прочел:
"Сейчас умер мой отец. Этим я обязана тебе, так как ты убил его. Наш сад
погибает, в нем хозяйничают уже чужие, то есть происходит то самое, чего так
боялся бедный отец. Этим я обязана тоже тебе. Я ненавижу тебя всею моею душой и
желаю, чтобы ты скорее погиб. О, как я страдаю! Мою душу жжет невыносимая боль...
Будь ты проклят. Я приняла тебя за необыкновенного человека, за гения, я
полюбила тебя, но ты оказался сумасшедшим..."
Коврин не мог дальше читать, изорвал письмо и бросил. Им овладело беспокойство,
похожее на страх. За ширмами спала Варвара Николаевна, и слышно было, как она
дышала; из нижнего этажа доносились женские голоса и смех, но у него было такое
чувство, как будто во всей гостинице кроме него не было ни одной живой души.
Оттого, что несчастная, убитая горем Таня в своем письме проклинала его и желала
его погибели, ему было жутко, и он мельком взглядывал на дверь, как бы боясь,
чтобы не вошла в номер и не распорядилась им опять та неведомая сила, которая в
какие-нибудь два года произвела столько разрушений в его жизни и в жизни
близких.
Он уже по опыту знал, что когда разгуляются нервы. то лучшее средство от них -
это работа. Надо сесть за стол и заставить себя, во что бы то ни стало,
сосредоточиться на одной какой-нибудь мысли. Он достал из своего красного
портфеля тетрадку, на которой был набросан конспект небольшой компилятивной
работы, придуманной им на случай, если в Крыму покажется скучно без дела. Он сел
за стол и занялся этим конспектом, и ему казалось, что к нему возвращается его
мирное, покорное, безразличное настроение. Тетрадка с конспектом навела даже на
размышление о суете мирской. Он думал о том, как много берет жизнь за те
ничтожные или весьма обыкновенные блага, какие она может дать человеку.
Например, чтобы получить под сорок лет кафедру, быть обыкновенным профессором,
излагать вялым, скучным, тяжелым языком обыкновенные и притом чужие мысли, -
одним словом, для того, чтобы достигнуть положения посредственного ученого, ему,
Коврину, нужно было учиться пятнадцать лет, работать дни и ночи, перенести
тяжелую психическую болезнь, пережить неудачный брак и проделать много всяких
глупостей и несправедливостей, о которых приятно было бы не помнить. Коврин
теперь ясно сознавал, что он - посредственность, и охотно мирился с этим, так
как, по его мнению, каждый человек должен быть доволен тем, что он есть.
Конспект совсем было успокоил его, но разорванное письмо белело на полу и мешало
ему сосредоточиться. Он встал из-за стола, подобрал клочки письма и бросил в
окно, но подул с моря легкий ветер, и клочки рассыпались по подоконнику. Опять
им овладело беспокойство, похожее на страх, и стало казаться, что во всей
гостинице кроме него нет ни одной души... Он вышел на балкон. Бухта, как живая,
глядела на него множеством голубых, синих, бирюзовых и огненных глаз и манила к
себе. В самом деле, было жарко и душно и не мешало бы выкупаться.
Вдруг в нижнем этаже под балконом заиграла скрипка, и запели два нежных женских
голоса. Это было что-то знакомое. В романсе, который пели внизу, говорилось о
какой-то девушке, больной воображением, которая слышала ночью в саду
таинственные звуки и решила, что это гармония священная, нам, смертным,
непонятная... У Коврина захватило дыхание, и сердце сжалось от грусти, и чудесная,
сладкая радость, о которой он давно уже забыл, задрожала в его груди.
Черный высокий столб, похожий на вихрь или смерч, показался на том берегу бухты.
Он с страшною быстротой двигался через бухту по направлению к гостинице,
становясь все меньше и темнее, и Коврин едва успел посторониться, чтобы дать
дорогу... Монах с непокрытою седою головой и с черными бровями, босой, скрестивши
на груди руки, пронесся мимо и остановился среди комнаты.
- Отчего ты не поверил мне? - спросил он с укоризной, глядя ласково на Коврина.
- Если бы ты поверил мне тогда, что ты гений, то эти два года ты провел бы не
так печально и скудно.
Коврин уже верил тому, что он избранник божий и гений, он живо припомнил все
свои прежние разговоры с черным монахом и хотел говорить, но кровь текла у него
из горла прямо на грудь, и он, не зная, что делать, водил руками по груди, и
манжетки стали мокрыми от крови. Он хотел позвать Варвару Николаевну, которая
спала за ширмами, сделал усилие и проговорил:
- Таня!
Он упал на пол и, поднимаясь на руки, опять позвал:
- Таня!
Он звал Таню, звал большой сад с роскошными цветами, обрызганными росой, звал
парк, сосны с мохнатыми корнями, ржаное поле, свою чудесную науку, свою
молодость, смелость, радость, звал жизнь, которая была так прекрасна. Он видел
на полу около своего лица большую лужу крови и не мог уже от слабости выговорить
ни одного слова, но невыразимое, безграничное счастье наполняло все его
существо. Внизу под балконом играли серенаду, а черный монах шептал ему, что он
гений и что он умирает потому только, что его слабое человеческое тело уже
утеряло равновесие и не может больше служить оболочкой для гения.
Когда Варвара Николаевна проснулась и вышла из-за ширм, Коврин был уже мертв, и
на лице его застыла блаженная улыбка.
notes
1
"пусть выслушают другую сторону" (лат.).
"умному достаточно" (лат.).
здоровый дух в здоровом теле (лат.).
Антон Павлович Чехов
Что чаще всего встречается в романах, повестях и т.п.?
Граф, графиня со следами когда-то бывшей красоты, сосед-барон, литератор-либерал, обеднявший дворянин, музыкант-иностранец, тупоумные лакеи, няни, гувернантки, немец-управляющий, эсквайр и наследник из Америки. Лица некрасивые, но симпатичные и привлекательные. Герой — спасающий героиню от взбешенной лошади, сильный духом и могущий при всяком удобном случае показать силу своих кулаков.
Высь поднебесная, даль непроглядная, необъятная… непонятная, одним словом: природа!!!
Белокурые друзья и рыжие враги.
Богатый дядя, либерал или консерватор, смотря по обстоятельствам. Не так полезны для героя его наставления, как смерть.
Тетка в Тамбове.
Доктор с озабоченным лицом, подающий надежду на кризис; часто имеет палку с набалдашником и лысину. А где доктор, там ревматизм от трудов праведных, мигрень, воспаление мозга, уход за раненным на дуэли и неизбежный совет ехать на воды.
Слуга — служивший еще старым господам, готовый за господ лезть куда угодно, хоть в огонь. Остряк замечательный.
Собака, не умеющая только говорить, попка и соловей.
Подмосковная дача и заложенное имение на юге.
Электричество, в большинстве случаев ни к селу ни к городу приплетаемое.
Портфель из русской кожи, китайский фарфор, английское седло, револьвер, не дающий осечки, орден в петличке, ананасы, шампанское, трюфели и устрицы.
Нечаянное подслушиванье как причина великих открытий.
Бесчисленное множество междометий и попыток употребить кстати техническое словцо.
Тонкие намеки на довольно толстые обстоятельства.
Очень часто отсутствие конца.
Семь смертных грехов в начале и свадьба в конце.
Конец.
Антон Павлович Чехов
Экзамен на чин
- Учитель географии Галкин на меня злобу имеет и, верьте-с, я у него не выдержу
сегодня экзамента, - говорил, нервно потирая руки и потея, приемщик X-го
почтового отделения Ефим Захарыч Фендриков, седой, бородатый человек с почтенной
лысиной и солидным животом. - Не выдержу... Это как бог свят... А злится он на меня
совсем из-за пустяков-с. Приходит ко мне однажды с заказным письмом и сквозь всю
публику лезет, чтоб я, видите ли, принял сперва его письмо, а потом уж прочие.
Это не годится... Хоть он и образованного класса, а все-таки соблюдай порядок и
жди. Я ему сделал приличное замечание. "Дожидайтесь, - говорю, - очереди,
милостивый государь". Он вспыхнул, и с той поры восстает на меня, аки Саул.
Сынишке моему Егорушке единицы выводит, а про меня разные названия по городу
распускает. Иду я одиажды-с мимо трактира Кухтина, а он высунулся с бильярдным
кием из окна и кричит в пьяном виде на всю площадь: "Господа, поглядите: марка,
бывшая в употреблении, идет!"
Учитель русского языка Пивомедов, стоявший в передней Х-го уездного училища
вместе с Фендриковым и снисходительно куривший его папиросу, пожал плечами и
успокоил:
- Не волнуйтесь. У нас и примера не было, чтоб вашего брата на экзаменах резали.
Проформа!
Фендриков успокоился, но ненадолго. Через переднюю прошел Галкин, молодой
человек с жидкой, словно оборванной бородкой, в парусинковых брюках и новом
синем фраке. Он строго посмотрел на Фендрикова и прошел дальше.
Затем разнесся слух, что инспектор едет. Фендриков похолодел и стал ждать с тем
страхом, который так хорошо известен всем подсудимым и экзаменующимся впервые.
Через переднюю пробежал на улицу штатный смотритель уездного училища Хамов. За
ним спешил навстречу к инспектору законоучитель Змиежалов в камилавке и с
наперстным крестом. Туда же стремились и прочие учителя. Инспектор народных
училищ Ахамов громко поздоровался, выразил свое неудовольствие на пыль и вошел в
училище. Через пять минут приступили к экзаменам.
Проэкзаменовали двух поповичей на сельского учителя. Один выдержал, другой же не
выдержал. Провалившийся высморкался в красный платок, постоял немного, подумал и
ушел. Проэкзаменовали двух вольноопределяющихся третьего разряда. После этого
пробил час Фендрикова...
- Вы где служите? - обратился к нему инспектор.
- Приемщиком в здешнем почтовом отделении, ваше высокородие, - проговорил он,
выпрямляясь и стараясь скрыть от публики дрожание своих рук. - Прослужил
двадцать один год, ваше высокородие, а ныне потребованы сведения для
представления меня к чину коллежского регистратора, для чего и осмеливаюсь
подвергнуться испытанию на первый классный чин.
- Так-с... Напишите диктант.
Пивомедов поднялся, кашлянул и начал диктовать густым, пронзительным басом,
стараясь уловить экзаменующегося на словах, которые пишутся не так, как
выговариваются: "хараша халодная вада, кагда хочица пить" и проч.
Но как ни изощрялся хитроумный Пивомедов, диктант удался. Будущий коллежский
регистратор сделал немного ошибок, хотя и напирал больше на красоту букв, чем на
грамматику. В слове "чрезвычайно" он написал два "н", слово "лучше" написал
"лутше", а словами "новое поприще" вызвал на лице инспектора улыбку, так как
написал "новое подприще"; но ведь всё это не грубые ошибки.
- Диктант удовлетворителен, - сказал инспектор.
- Осмелюсь довести до сведения вашего высокородия, - сказал подбодренный
Фендриков, искоса поглядывая на врага своего Галкина, - осмелюсь доложить, что
геометрию я учил из книги Давыдова, отчасти же обучался ей у племянника
Варсонофия, приезжавшего на каникулах из Троице-Сергиевской, Вифанской тож,
семинарии. И планиметрию учил и стереометрию... всё как есть...
- Стереометрии по программе не полагается.
- Не полагается? А я месяц над ней сидел... Этакая жалость! - вздохнул Фендриков.
- Но оставим пока геометрию. Обратимся к науке, которую вы, как чиновник
почтового ведомства, вероятно, любите. География - наука почтальонов.
Все учителя почтительно улыбнулись. Фендриков был не согласен с тем, что
география есть наука почтальонов (об этом нигде не было написано ни в почтовых
правилах, ни в приказах по округу), но из почтительности сказал: "Точно так". Он
нервно кашлянул и с ужасом стал ждать вопросов. Его враг Галкин откинулся на
спинку стула и, не глядя на него, спросил протяжно:
- Э... скажите мне, какое правление в Турции?
- Известно какое... Турецкое...
- Гм!.. турецкое... Это понятие растяжимое. Там правление конституционное. А какие
вы знаете притоки Ганга?
- Я географию Смирнова учил и, извините, не отчетливо выучил... Ганг, это которая
река в Индии текет... река эта текет в океан.
- Я вас не про это спрашиваю. Какие притоки имеет Ганг? Не знаете? А где течет
Аракс? И этого не знаете? Странно... Какой губернии Житомир?
- Тракт 18, место 121.
На лбу у Фендрикова выступил холодный пот. Он замигал глазами и сделал такое
глотательное движение, что показалось, будто он проглотил свой язык.
- Как перед истинным богом, ваше высокородие, - забормотал он. - Даже отец
протоиерей могут подтвердить... Двадцать один год прослужил и теперь это самое,
которое... Век буду бога молить...
- Хорошо, оставим географию. Что вы из арифметики приготовили?
- И арифметику не отчетливо... Даже отец протоиерей могут подтвердить... Век буду
бога молить... С самого Покрова учусь, учусь и... ничего толку... Постарел для
умственности... Будьте столь милостивы, ваше высокородие, заставьте вечно бога
молить.
На ресницах у Фендрикова повисли слезы.
- Прослужил честно и беспорочно... Говею ежегодно... Даже отец протоиерей могут
подтвердить... Будьте великодушны, ваше высокородие.
- Ничего не приготовили?
- Всё приготовил-с, но ничего не помню-с... Скоро шестьдесят стукнет, ваше
высокородие, где уж тут за науками угоняться? Сделайте милость!
- Уж и шапку с кокардой себе заказал... - сказал протоиерей Змиежалов и
усмехнулся.
- Хорошо, ступайте!.. - сказал инспектор.
Через полчаса Фендриков шел с учителями в трактир Кухтина пить чай и
торжествовал. Лицо у него сияло, в глазах светилось счастье, но ежеминутное
почесывание затылка показывало, что его терзала какая-то мысль.
- Экая жалость! - бормотал он. - Ведь этакая, скажи на милость, глупость с моей
стороны!
- Да что такое? - спросил Пивомедов.
- Зачем я стереометрию учил, ежели ее в программе нет? Ведь целый месяц над ней,
подлой, сидел. Этакая жалость!
Антон Павлович Чехов
ЮБИЛЕЙ
(Шутка в одном действии)
Действующие лица
Шипучин Андрей Андреевич, председатель правления N-ского Общества взаимного
кредита, нестарый человек, с моноклем.
Татьяна Алексеевна, его жена, 25 лет.
Хирин Кузьма Николаевич, бухгалтер банка, старик.
Мерчуткина Настасья Федоровна, старуха в салопе.
Члены банка.
Служащие в банке.
Действие происходит в N-ском Банке взаимного кредита.
Кабинет председателя правления. Налево дверь, ведущая в контору банка. Два
письменных стола. Обстановка с претензией на изысканную роскошь: бархатная
мебель, цветы, статуи, ковры, телефон.- Полдень.
Хирин один; он в валенках.
Хирин (кричит в дверь). Пошлите взять в аптеке валериановых капель на пятнадцать
копеек да велите принести в директорский кабинет свежей воды! Сто раз вам
говорить! (Идет к столу.) Совсем замучился. Пишу уже четвертые сутки и глаз не
смыкаю; от утра до вечера пишу здесь, а от вечера до утра - дома. (Кашляет.) А
тут еще воспаление во всем теле. Зноб, жар, кашель, ноги ломит и в глазах
этакие... междометия. (Садится.) Наш кривляка, этот мерзавец, председатель
правления, сегодня на общем собрании будет читать доклад: "Наш банк в настоящем
и в будущем". Какой Гамбетта, подумаешь... (Пишет.) Два... один... один... шесть... ноль...
семь... Затем, шесть... ноль... один... шесть... Ему хочется пыль пустить, а я вот сиди и
работай для него, как каторжный!.. Он в этот доклад одной только поэзии напустил
и больше ничего, а я вот день-деньской на счетах щелкай, черт бы его душу
драл!.. (Щелкает на счетах.) Терпеть не могу! (Пишет.) Значит, один... три... семь...
два... один... ноль... Обещал наградить за труды. Если сегодня все обойдется
благополучно и удастся очки втереть публике, то обещал золотой жетон и триста
наградных... Увидим. (Пишет.) Ну, а если труды мои пропадут даром, то, брат, не
взыщи... Я человек вспыльчивый... Я, брат, под горячую руку могу и преступление
совершить... Да!
За сценой шум и аплодисменты.ГолосШипучина: "Благодарю! благодарю! Тронут!"
Входит Шипучин. Он во фраке и белом галстуке; в руках только что поднесенный ему
альбом.
Шипучин (стоя, в дверях и обращаясь в контору). Этот ваш подарок, дорогие
сослуживцы, я буду хранить до самой смерти как воспоминание о счастливейших днях
моей жизни! Да, милостивые государи! Еще раз благодарю! (Посылает воздушный
поцелуй и идет к Хирину.) Мой дорогой, мой почтеннейший Кузьма Николаич!
Все время, пока он на сцене, служащие изредка входят с бумагами для подписи и
уходят.
Хирин (вставая). Честь имею поздравить вас, Андрей Андреич, с пятнадцатилетней
годовщиной нашего банка и желаю, чтоб...
Шипучин (крепко пожимает руку). Благодарю, мой дорогой! Благодарю! Для
сегодняшнего знаменательного дня, ради юбилея, полагаю, можно и поцеловаться!..
Целуются.
Очень, очень рад! Спасибо вам за службу... за все, за все спасибо! Если мною, пока
я имею честь быть председателем правления этого банка, сделано что-нибудь
полезное, то этим я обязан прежде всего своим сослуживцам. (Вздыхает.) Да,
батенька, пятнадцать лет! Пятнадцать лет, не будь я Шипучин! (Живо.) Ну, что мой
доклад? Подвигается?
Хирин. Да. Осталось всего страниц пять.
Шипучин. Прекрасно. Значит, к трем часам будет готов?
Хирин. Если никто не помешает, то кончу. Пустяки осталось.
Шипучин. Великолепно. Великолепно, не будь я Шипучин! Общее собрание будет в
четыре. Пожалуйста, голубчик. Дайте-ка мне первую половину, я проштудирую... Дайте
скорее... (Берет доклад.) На этот доклад я возлагаю громадные надежды... Это мое
profession de foi [1 - исповедание веры (франц.)], или, лучше сказать, мой
фейерверк... Фейерверк, не будь я Шипучин! (Садится и про себя читает доклад.)
Устал я, однако, адски... Ночью у меня был припадочек подагры, все утро провел в
хлопотах и побегушках, потом эти волнения, овации, эта ажитация... устал!
Хирин (пишет). Два... ноль... ноль... три... девять... два... ноль... От цифр в глазах зелено...
Три... один... шесть... четыре... один... пять... (Щелкает на счетах.)
Шипучин. Тоже неприятность... Сегодня утром была у меня ваша супруга и опять
жаловалась на вас. Говорила, что вчера вечером вы за нею и за свояченицей с
ножом гонялись. Кузьма Николаич, на что это похоже? Ай-ай!
Хирин (сурово). Осмелюсь ради юбилея, Андрей Андреич, обратиться к вам с
просьбой. Прошу вас, хотя бы из уважения к моим каторжным трудам, не
вмешивайтесь в мою семейную жизнь. Прошу!
Шипучин (вздыхает). Невозможный у вас характер, Кузьма Николаич! Человек вы
прекрасный, почтенный, а с женщинами держите себя, как какой-нибудь Джэк. Право.
Не понимаю, за что вы их так ненавидите?
Хирин. А я вот не понимаю: за что вы их так любите?
Пауза.
Шипучин. Служащие поднесли сейчас альбом, а члены банка, как я слышал, хотят
поднести мне адрес и серебряный жбан... (Играя моноклем.) Хорошо, не будь я
Шипучин! Это не лишнее... Для репутации банка необходима некоторая помпа, черт
возьми! Вы свой человек, вам все, конечно, известно... Адрес сочинял я сам,
серебряный жбан купил тоже я сам... Ну, и переплет для адреса сорок пять рублей,
но без этого нельзя. Сами бы они не догадались. (Оглядывается.) Обстановочка-то
какова! Что за обстановка! Вот говорят, что я мелочен, что мне нужно, чтобы
только замки у дверей были почищены, чтоб служащие носили модные галстуки да у
подъезда стоял толстый швейцар. Ну, нет, судари мои. Замки у дверей и толстый
швейцар - не мелочь. Дома у себя я могу быть мещанином, есть и спать по-свински,
пить запоем...
Хирин. Прошу, пожалуйста, без намеков!
Шипучин. Ах, никто не намекает! Какой у вас невозможный характер... Так вот я и
говорю: дома у себя я могу быть мещанином, парвеню и слушаться своих привычек,
но здесь все должно быть en grand [2 - на широкую ногу (франц.)]. Здесь банк!
Здесь каждая деталь должна импонировать, так сказать, и иметь торжественный вид.
(Поднимает с пола бумажку и бросает ее в камин.) Заслуга моя именно в том, что я
высоко поднял репутацию банка!.. Великое дело - тон! Великое, не будь я Шипучин.
(Оглядев Хирина.) Дорогой мой, каждую минуту сюда может явиться депутация от
членов банка, а вы в валенках, в этом шарфе... в каком-то пиджаке дикого цвета...
Могли бы надеть фрак, ну, наконец, черный сюртук...
Хирин. Для меня здоровье дороже ваших членов банка. У меня воспаление всего
тела.
Шипучин (волнуясь). Но согласитесь, что это беспорядок! Вы нарушаете ансамбль!
Хирин. Если придет депутация, то я спрятаться могу. Не велика беда... (Пишет.)
Семь... один... семь... два... один... пять... ноль. Я и сам беспорядков не люблю... Семь...
два... девять... (Щелкает на счетах.) Терпеть не могу беспорядков! Вот хорошо бы вы
сделали, если бы не приглашали сегодня на юбилейный обед дам...
Шипучин. Пустяки какие...
Хирин. Я знаю, вы для шику напустите их сегодня полную залу, но, глядите, они
вам все дело испортят. От них всякий вред и беспорядок.
Шипучин. Напротив, женское общество возвышает!
Хирин. Да... Ваша супруга, кажется, образованная, а в понедельник на прошлой
неделе такое выпалила, что я потом дня два только руками разводил. Вдруг при
посторонних спрашивает: "Правда ли, что у нас в банке муж накупил акций ДряжскоПряжского
банка, которые упали на бирже? Ах, мой муж так беспокоится!" Это при
посторонних-то! И зачем вы откровенничаете с ними, не понимаю! Хотите, чтобы они
вас под уголовщину подвели?
Шипучин. Ну, довольно, довольно! Для юбилея это все слишком мрачно. Кстати, вы
мне напомнили. (Смотрит на часы.) Сейчас должна приехать моя супружница. В
сущности, следовало бы съездить на вокзал, встретить ее, бедняжку, но нет
времени и... и устал. Признаться, я не рад ей! То есть я рад, но для меня было бы
приятнее, если бы она еще денька два пожила у своей матери. Она потребует, чтобы
я сегодня провел весь вечер с нею, а, между тем, у нас сегодня предполагается
после обеда маленькая экскурсия... (Вздрагивает.) Однако, у меня уже начинается
нервная дрожь. Нервы так напряжены, что достаточно, кажется, малейшего пустяка,
чтобы я расплакался! Нет, надо быть крепким, не будь я Шипучин!
Входит Татьяна Алексеевна, в ватерпруфе и с дорожной сумочкой через плечо.
Шипучин. Ба! Легка на помине!
Татьяна Алексеевна. Милый! (Бежит к мужу, продолжительный поцелуй.)
Шипучин. А мы только что о тебе говорили!.. (Смотрит на часы.)
Татьяна Алексеевна (запыхавшись). Соскучился? Здоров? А я еще дома не была, с
вокзала прямо сюда. Нужно тебе рассказать многое, многое... не могу утерпеть...
Раздеваться я не буду, я на минутку. (Хирину.) Здравствуйте, Кузьма Николаич!
(Мужу.) Дома у нас все благополучно?
Шипучин. Все. А ты за эту неделю пополнела, похорошела... Ну, как съездила?
Татьяна Алексеевна. Превосходно. Кланяются тебе мама и Катя. Василий Андреич
велел тебя поцеловать. (Целует.) Тетя прислала тебе банку варенья, и все
сердятся, что ты не пишешь. Зина велела тебя поцеловать. (Целует.) Ах, если б ты
знал, что было! Что было! Мне даже страшно рассказывать! Ах, что было! Но я вижу
по глазам, что ты мне не рад!
Шипучин. Напротив... Милая... (Целует.)
Хирин сердито кашляет.
Татьяна Алексеевна (вздыхает). Ах, бедная Катя, бедная Катя! Мне ее так жаль,
так жаль!
Шипучин. У нас, милая, сегодня юбилей, всякую минуту может явиться сюда
депутация от членов банка, а ты не одета.
Татьяна Алексеевна. Правда, юбилей! Поздравляю, господа... Желаю вам... Значит,
сегодня собрание, обед... Это я люблю. А помнишь, тот прекрасный адрес, который ты
так долго сочинял для членов банка? Его сегодня будут тебе читать?
Хирин сердито кашляет.
Шипучин (смущенно). Милая, об этом не говорят... Право, ехала бы домой.
Татьяна Алексеевна. Сейчас, сейчас. В одну минуту расскажу и уеду. Я тебе все с
самого начала. Ну-с... Когда ты меня проводил, я, помнишь, села рядом с той полной
дамой и стала читать. В вагоне я не люблю разговаривать. Три станции все читала
и ни с кем ни одного слова... Ну, наступил вечер, и такие, знаешь, пошли всё
мрачные мысли! Напротив сидел молодой человек, ничего себе так, недурненький,
брюнет... Ну, разгово
...Закладка в соц.сетях
