Жанр: Классика
Рассказы
...е до
дела доведено и свое место знает. И всему этому
пропадать надо!
На лице пастуха вспыхнула грустная улыбка, и веки
его заморгали.
- Ты говоришь - миру погибель...- сказал Мелитон,
думая.- Может, и скоро конец света, а только
нельзя по птице судя. Это навряд, чтобы птица
могла обозначать.
- Не одни птицы,- сказал пастух.- И звери тоже, и
скотина, и пчелы, и рыба... Мне не веришь, спроси
стариков; каждый тебе скажет, что рыба теперь
совсем не та, что была. И в морях, и в озерах, и в
реках рыбы из года в год все меньше и меньше. В
нашей Песчанке, помню, щука в аршин ловилась, и
налимы водились; и язь, и лещ, и у каждой рыбины
видимость была, а нынче ежели и поймал щуренка или
окунька в четверть, то благодари бога. Даже ерша
настоящего нет. С каждым годом все хуже и хуже, а
погоди немного, так и совсем рыбы не будет. А
взять таперя реки... Реки-то небось сохнут!
- Это верно, что сохнут.
- То-то вот и есть. С каждым годом все мельче и
мельче, и уж, братушка, нет тех омутов, что были.
Эвона, видишь кусты?- спросил старик, указывая в
сторону.- За ними старое русло, заводиной
называется: при отце моем там Песчанка текла, а
таперя погляди, куда ее нечистые занесли! Меняет
русло и, гляди, доменяется до той поры, покеда
совсем высохнет. За Кургасовым болота и пруда
были, а нынче где
они? А куда ручьи девались? У нас вот в этом самом
лесу ручей тек, и такой ручей, что мужики в нем
верши ставили и щук ловили, дикая утка около него
зимовала, а нынче в нем и в половодье не бывает
путевой воды. Да, брат, куда ни взглянь, везде
худо. Везде!
Наступило молчание. Мелитон задумался и уставил
глаза в одну точку. Ему хотело вспомнить хоть одно
место в природе, которого еще не коснулась
всеохватывающая гибель. По туману и косым дождевым
полосам, как по матовым стеклам, заскользили
светлые пятна, но тотчас же угасли - это
восходившее солнце старалось пробиться сквозь
облака и взглянуть на землю.
- Да и леса тоже...- пробормотал Мелитон.
- И леса тоже...- повторил пастух.- И рубят их, и
горят они, и сохнут, а новое не растет. Что и
вырастет, то сейчас его рубят; сегодня взошло, а
завтра, гляди, и срубили люди - так без
конца-краю, покеда ничего не останется. Я, добрый
человек, с самой воли хожу с обчественным стадом,
до воли тоже был у господ в пастухах, пас на этом
самом месте и, покеда живу, не помню того летнего
дня, чтобы меня тут не было. И все время я божьи
дела примечаю. Пригляделся я, брат, за свой век и
так теперь понимаю, что всякая растения на убыль
пошла. Рожь ли взять, овощ ли, цветик ли какой,
все к одному клонится.
- Зато народ лучше стал,- заметил приказчик.
- Чем это лучше?
- Умней.
- Умней-то умней, это верно, паря, да что с того
толку? На кой прах людям ум перед погибелью-то?
Пропадать и без всякого ума можно. К чему охотнику
ум, коли дичи нет? Я так рассуждаю, что бог
человеку ум дал, а силу взял. Слаб народ стал, до
чрезвычайности слаб. К примеру меня взять... Грош
мне цена, во всей деревне я самый последний мужик,
а все-таки, паря, сила есть. Ты вот гляди, мне
седьмой десяток, а я день-деньской пасу, да еще
ночное стерегу за двугривенный и спать не сплю, и
не зябну; сын мой умней меня, а поставь его
заместо меня, так он завтра же
прибавки запросит или лечиться пойдет. Так-тось.
Я, акроме хлебушка, ничего не потребляю, потому
хлеб наш насущный даждь нам днесь, и отец мой,
акроме хлеба, ничего не ел, и дед, а нынешнему
мужику и чаю давай, и водки, и булки, и чтобы
спать ему от зари до зари, и лечиться, и всякое
баловство. А почему? Слаб стал, силы в нем нет
вытерпеть. Он и рад бы не спать, да глаза липнут -
ничего не поделаешь.
- Это верно,- согласился Мелитон.- Настоящий нынче
мужик.
- Нечего греха таить, плошаем из года в год. Ежели
теперича в рассуждении господ, то те пуще мужика
ослабли. Нынешний барин все превзошел, такое
знает, чего бы и знать не надо, а что толку?
Поглядеть на него, так жалость берет... Худенький,
мозглявенький, словно венгерец какой или француз,
ни важности в нем, ни вида - одно только звание,
что барин. Нет у него, сердешного, ни места, ни
дела, и не разберешь, что ему надо. Али оно с
удочкой сидит и рыбку ловит, али оно лежит вверх
пузом и книжку читает, али промеж мужиков топчется
и разные слова говорит, а которое голодное, то в
писаря нанимается. Так и живет пустяком, и нет
того в уме, чтобы себя к настоящему делу
приспособить. Прежние баре наполовину генералы
были, а нынешние - сплошной мездрюшка!
- Обедняли сильно,- сказал Мелитон.
- Потому и обедняли, что бог силу отнял. Супротив
бога-то не пойдешь.
Мелитон опять уставился в одну точку. Подумав
немного, он вздохнул, как вздыхают степенные,
рассудительные люди, покачал головой и сказал:
- А все отчего? Грешим много, бога забыли... и
такое, значит, время подошло, чтобы всему конец. И
то сказать, не век же миру вековать - пора и честь
знать.
Пастух вздохнул и, как бы желая прекратить
неприятный разговор, отошел от березы и стал
считать глазами коров.
- Ге-ге-гей!- крикнул он.- Ге-ге-гей! А чтоб вас,
нет на вас переводу! Занесла в чепыгу нечистая
сила! Тю-лю-лю!
Он сделал сердитое лицо и пошел к кустам собирать
стадо. Мелитон поднялся и тихо побрел по опушке.
он глядел себе под ноги и думал; ему все еще
хотелось вспомнить хоть что-нибудь, чего еще не
коснулась бы смерть. По косым дождевым полосам
опять поползли светлые пятна; они прыгнули на
верхушки леса и угасли в мокрой листве. Дамка
нашла под кустом ежа и, желая обратить на него
внимание хозяина, подняла воющий лай.
- Было у вас затмение аль нет?- крикнул из-за
кустов пастух.
- Было!- ответил Мелитон.
- Так. Везде народ жалуется, что было. Значит,
братушка, и в небе непорядок-то! Недаром оно...
Ге-ге-гей! гей!
Согнав стадо на опушку, пастух прислонился к
березе, поглядел на небо, не спеша вытащил из-за
пазухи свирель и заиграл. По-прежнему играл он
машинально и брал не больше пяти-шести нот; как
будто свирель попала ему в руки только первый раз,
звуки вылетали из нее нерешительно, в беспорядке,
не сливаясь в мотив, но Мелитону, думавшему о
погибели мира, слышалось в игре что-то очень
тоскливое и противное, чего бы он охотно не
слушал. Самые высокие пискливые ноты, которые
дрожали и обрывались, казалось, неутешно плакали,
точно свирель была больна и испугана, а самые
нижние ноты почему-то напоминали туман, унылые
деревья, серое небо. Такая музыка казалась к лицу
и погоде, и старику, и его речам.
Мелитону захотелось жаловаться. Он подошел к
старику и, глядя на его грустное, насмешливое лицо
и на свирель, забормотал:
- И жить хуже стало, дед. Совсем невмоготу жить.
Неурожаи, бедность... падежи то и дело, болезни...
Одолела нужда.
Пухлое лицо приказчика побагровело и приняло
тоскующее, бабье выражение. он пошевелил пальцами,
как бы ища слов, чтобы передать свое
неопределенное чувство, и продолжал:
- Восемь человек детей, жена... и мать еще живая,
а жалованья всего-навсего десять рублей в месяц на
своих харчах. От бедности жена осатанела... сам я
запоем. Человек я рассудительный, степенный,
образование имею. Мне бы дома сидеть, в
спокойствии, а я целый день, как собака, с ружьем,
потому нет никакой моей возможности: опротивел дом!
Чувствуя, что язык бормочет вовсе не то, что
хотелось бы высказать, приказчик махнул рукой и
сказал с горечью:
- Коли погибать миру, так уж скорей бы! Нечего
канитель и людей попусту мучить...
Старик отнял от губ свирель и, прищурив один глаз,
поглядел в ее малое отверстие. Лицо его было
грустное и, как слезами, покрыто крупными
брызгами. Он улыбнулся и сказал:
- Жалко, братушка! И, боже, как жалко! Земля, лес,
небо... тварь всякая - все ведь это сотворено,
приспособлено, во всем умственность есть.
Пропадает все ни за грош. А пуще всего людей жалко.
В лесу, приближаясь к опушке, зашумел крупный
дождь. Мелитон поглядел в сторону шума,
застегнулся на все пуговицы и сказал:
- Пойду на деревню. Прощай, дед. Тебя как звать?
- Лука Бедный.
- Ну, прощай, Лука! Спасибо на добром слове.
Дамка, иси!
Простившись с пастухом, Мелитон поплелся по
опушке, а потом вниз по лугу, который постепенно
переходил в болото. Под ногами всхлипывала вода, и
ржавая осока, все еще зеленая и сочная, склонялась
к земле, как бы боясь, что ее затопчут ногами. За
болотом на берегу Песчанки, о которой говорил дед,
стояли ивы, а за ивами в тумане синела господская
рига. Чувствовалась близость того несчастного,
ничем не предотвратимого времени, когда поля
становятся темны, земля грязна и холодна, когда
плакучая ива кажется еще печальнее и по стволу ее
ползут слезы, и лишь одни журавли уходят от общей
беды, да и те, точно боясь оскорбить унылую
природу выражением
своего счастья, оглашают поднебесье грустной,
тоскливой песней.
Мелитон плелся к реке и слушал, как позади него
мало-помалу замирали звуки свирели. Ему все еще
хотелось жаловаться. Печально поглядывал он по
сторонам, и ему становилось невыносимо жаль и
небо, и землю, и солнце, и лес, и свою Дамку, а
когда самая высокая нотка свирели пронеслось
протяжно в воздухе и задрожала, как голос
плачущего человека, ему стало чрезвычайно горько и
обидно на непорядок, который замечался в природе.
Высокая нотка задрожала, оборвалась, и свирель
смолкла.
ТЕМНОЮ НОЧЬЮ
Ни луны, ни звезд... Ни контуров, ни силуэтов,
ни одной мало-мальски светлой точки... Все утонуло
в сплошном, непроницаемом мраке. Глядишь, глядишь
и ничего не видишь, точно тебе глаза выкололи... Дождь
жарит, как из ведра... Грязь страшная...
По проселочной дороге плетется пара почтовых кляч.
В таратайке сидит мужчина в шинели инженера-путейца.
Рядом с ним его жена. Оба промокли. Ямщик
пьян как стелька. Коренной хромает, фыркает, вздрагивает
и плетется еле-еле... Пугливая пристяжная
то и дело спотыкается, останавливается и бросается в сторону.
Дорога ужасная... Что ни шаг, то колдобина,
бугор, размытый мостик. Налево воет волк; направо,
говорят, овраг.
- Не сбились ли мы с дороги? - вздыхает инженерша. -
Ужасная дорога! Не вывороти нас!
- Зачем выворачивать? Ээ...т! Какая мне надомность
вас вывоачивать? Эх, по... подлая! Дрожи!
Ми... лая!
- Мы, кажется, сбились с дороги, - говорит инженер.
- Куда ты везешь, дьявол? Не видишь, что ли?
Разве это дорога?
- Стало быть, дорога!..
- Грунт не тот, пьяная морда! Сворачивай! Поворачивай
вправо! Ну, погоняй! Где кнут?
- По... потерял, ваше высоко...
- Убью, коли что... Помни! Погоняй, подлец! Стой,
куда едешь? Разве там дорога?
Лошади останавливаются. Инженер вскакивает, нависает
на ямщицкие плечи, натягивает вожжи и тянет
за правую. Коренной шлепает по грязи, круто поворачивает
и вдруг, ни с того ни с сего, начинает как-то
странно барахтаться... Ямщик сваливается и исчезает,
пристяжная цепляется за какой-то утес, и инженер чувствует,
что таратайка вместе с пассажирами летит куда-то
к черту...
Овраг не глубок. Инженер поднимается, берет в
охапку жену и выкарабкивается наверх. Наверху, на
краю оврага, сидит ямщик и стонет. Путеец подскакивает
к нему и, подняв вверх кулаки, готов растерзать,
уничтожить, раздавить...
- Убью, ррразбойник! - кричит он.
Кулак размахнулся и уже на половине дороги к ямщицкой
физии... Еще секунда и...
- Миша, вспомни Кукуевку! - говорит жена.
Миша вздрагивает и его грозный кулак останавливается
на полпути. Ямщик спасен.
ТЫ И ВЫ
Сценка
Седьмой час утра. кандидат на судебные должности
Попиков, исправляющий должность судебного
следователя в посаде N., спит сладким сном человека,
получающего разъездные, квартирные и жалованье.
Кровати он не успел завести себе, а потому спит на
справках о судимости. Тишина, Даже за окнами нет
звуков. Но вот в сенях за дверью начинает что-то
скрести и шуршать, точно свинья вошла в сени и
чешется боком о косяк. Немного погодя дверь с
жалобным писком отворяется и опять закрывается.
Минуты через три дверь вновь открывается и с таким
страдальческим писком, что Попиков вздрагивает и
открывает глаза.
- Кто там?- спрашивает он, встревоженно глядя на
дверь.
В дверях показывается паукообразное тело -
большая мохнатая голова с нависшими бровями и с
густой растрепанной бородой.
- Тут господин следователев живет, что ли?-
хрипит голова.
- Тут. Чего тебе нужно?
- Поди, скажи ему, что Иван Филаретов пришел. Нас
сюда повестками вызывали.
- Зачем же ты так рано пришел? Я тебя к
одиннадцати часам вызывал!
- А теперя сколько?
- Теперь еще и семи нет.
- Гм... И семи еще нет... У нас, вашескородие,
нет часов... Стало быть, ты будешь следователь?
- Да, я... Ну, ступай отсюда, погоди там... Я еще
сплю...
- Спи, спи... Я погожу. Погодить можно.
Голова Филаретова скрывается. Попиков
поворачивается на другой бок, закрывает глаза, но
сон уж больше не возвращается к нему. Повалявшись
еще с полчаса, он с чувством потягивается и
выкуривает папиросу, потом медленно, чтобы растянуть
время, один за другим выпивает три стакана молока...
- Разбудил, каналья!- ворчит он.- Нужно будет
сказать хозяйке, чтобы запирала на ночь дверь.- Ну,
что я буду делать спозоранку? Черт его подери...
Допрошу его сейчас, потом не нужно будет допрашивать.
Попиков сует ноги в туфли, накидывает поверх
нижнего белья крылатку и, зевая до боли в скулах,
садится за стол.
- Поди сюда!- кричит он.
Дверь снова пищит, и на пороге показывается Иван
Филаретов. Попиков раскрывает перед собой "Дело по
обвинению запасного рядового Алексея Алексеева
Дрыхунова в истязании жены своей Марфы Андреевой",
берет перо и начинает быстро, судейским, разгонистым
почерком, писать протокол допроса.
- Подойди поближе,- говорит он, треща по бумаге
пером.- Отвечай на вопросы... Ты Иван Филаретов,
крестьянин села Дунькина, Пустыревской волости,
сорока двух лет?
- Точно так...
- Чем занимаешься?
- Мы пастухи... Мирской скот пасем...
- Под судом был?
- Точно так, бал...
- За что и когда?
- Перед святой из нашей волости троих в присяжные
заседатели вызывали...
- Это не значит быть под судом...
-А кто его знает! Почитай, пять суток продержали...
Следователь запахивается в крылатку и, понизив
тон, говорит:
- Вы вызваны в качестве свидетеля по делу об
истязании запасным рядовым Алексеем Дрыхуновым своей
жены. Предупреждаю вас, что вы должны говорить одну
только сущую правду и что все, сказанное здесь, вы
должны будете подтвердить на суде присягой. Ну, что
вы знаете по этому делу?
- Прогоны бы получить, вашескородие,- бормочет
Филаретов,- двадцать три версты проехал, а лошадь
чужая, вашескородие, заплатить нужно...
- После поговоришь о прогонах.
- Зачем после? Мне сказывали, что прогоны надо
требовать в суде, а то потом не получишь.
- Некогда мне с тобой о прогонах разговаривать!-
сердится следователь.- Рассказывай, как было? Как
Дрыхунов истязал свою жену?
- Что же мне тебе рассказывать?- вздыхает
Филаретов, мигая нависшими бровями.- Очень просто,
драка была!.. Гоню я это, стало быть, коров к
водопою, а тут по реке чьи-то утки плывут...
Господские оне или мужицкие, Христос их знает,
только это, значит, Гришка-подпасок берет камень и
давай швырять... "Зачем, спрашиваю, швыряешь?
Убьешь, говорю... Попадешь в какую ни на есть утку,
ну и убьешь..."
Филаретов вздыхает и поднимает глаза к потолку.
-Человека и то убить можно, а утка тварь слабая,
ее и щепкой зашибить можно... Я говорю, а Гришутка
не слушается... Известно, дите молодое, рассудка -
ни боже мой... Что ж ты, говорю, не слушаешься? Уши,
говорю, оттреплю! Дурак!"
- Это к делу не относится,- говорит следователь.-
Рассказывайте только то, что дела касается...
-Слушаю... Только что, это самое, норовил я его
за ухи схватить, как откуда ни возьмись Дрыхунов...
Идет по бережку с фабричными ребятами и руками
размахивает. Рожа пухлая, красная, глазищи наружу
лба выперло, а сам так и качается... Выпивши, чтоб
его разодрало! Люди еще из обедни не вышли, а он уже
набарабанился и черта потешает. Увидал он, как я
мальчишку за ухо хватаю, и давай кричать: "Не
смей, говорит, христианскую душу за ухи трепать! А
то, говорит, влетит!" А я ему честно и благородно...
по-божески. "Проходи, говорю, мимо, пьяница этакая".
Он осерчал, подходит и со всего размаху,
вашескородие, трах меня по затылку!.. За что? По
какому случаю? "Какой ты такой, спрашиваю, мировой
судья, что имеешь полную праву меня бить?" А он и
говорит: "Ну, ну, говорит, Ванюха, не обижайся, это
я тебя по дружбе, для смеху. На меня, говорит, нынче
такое просветление нашло... Я, говорит, так об себе
понимаю, что я самый лучший человек есть... я,
говорит, двадцать рублев жалованья на фабрике
получаю, и нет надо мной, акроме директора, никакого
старшова... Плевать, говорит, желаю на всех прочих!
И сколько, говорит, нынче много разного народу
перебито, так это видимо-невидимо! Пойдем, говорит,
выпьем!"- "Не желаю, говорю, с тобой пить... Люди
еще из обедни не вышли, а ты - пить!" А тут, которые
прочие ребята, что с ним были, обступили меня,
словно собаки, и тянут: "Пойдем да пойдем!" Не было
никакой моей возможности супротив всех идтить,
вашескородие. Не хотел пить, а потом, чтоб их
ободрало!
- Куда же вы пошли?
- У нас одно место!- вздыхает Филаретов.- Пошли мы
на постоялый двор к Абраму Мойсеичу. Туда всякий раз
ходим. Место такое каторжное, чтоб ему пусто! Чай,
сам знаешь... Как поедешь по большой дороге в
Дунькино, то вправе будет именье барина Северина
Францыча, а еще правее Плахтово, а промеж них и
будет постоялый двор. Чай, знаешь Северина Францыча?
- Нужно говорить вы... Нельзя тыкать! Если я
говорю тебе... вам вы, то вы и подавно должны быть
вежливым!
- Оно конечно, вышескородие! Нешто мы не
понимаем? Но ты слушай, что дальше... Приходим это к
Абрамке... "Наливай, говорит, за мои деньги!"
- Кто говорит?
- Да этот самый... Дрыхунов то есть! "Наливай,
кричит, такой-сякой, а то бочке дно вышибу! На меня,
говорит, просветление нашло!" Выпили мы по стаканчику,
потом малость погодили и еще выпили, да этаким
манером в час времени стаканов, дай бог память, по
восьми слопали! Мне что? Я пью, мне и горя мало: не
мои деньги! Хоть тыщу стаканов подноси! Я,
вашескородие, нисколько не виноват! Извольте Абрама
Моисеича допросить.
- Что же потом было?
- Ничего потом не было. Пока пили, это верно,
была драка, а потом все благородно и по совести.
- Кто же дрался?
- Известно кто... "На меня, кричит, просветление
нашло!" Кричит и норовит кого ни на есть по шее
ударить. В азарт вошел. И меня бил, и Абрамку, и
ребят... Поднесет стаканчик, даст тебе выпить и
вдарит что есть силы. "Пей, говорит, и знай мою
силу! Плевать на всех прочих!"
- А жену свою он бил?
- Марфу-то? И Марфе досталось... В самый раз, как
это мы, стало быть, стали в кураж входить, приходит
в кабак Марфа. "Ступай, говорит, домой, брат Степан
приехал! Будет, говорит, тебе, разбойник, водку
пить!" А он, не говоря худого слова, трах поперек
ейной спины!
- За что же?
- А так, здорово живешь... "Пущай, говорит,
чувствует... Я, говорит, двадцать рублев получаю". А
она баба слабая, тощая, так и перекрутнулась, даже
глаза подкатила. Стала она нам на свое горе жалиться
и бога призывать, а он опять... Учил-учил, и конца
тому ученью не было!
- Отчего же вы не заступились? Обезумевший от
водки человек убивает женщину, а вы не обращаете
внимания!
- А какая вам надобность вступаться? Его жена, он
и учит... Двое дерутся, третий не мешайся... Абрамка
стал было его унимать, чтоб в кабаке не безобразил,
а он Абрамку по уху. Абрамкин работник его... А он
схватил его, поднял и оземь... Тогда тот сел на него
верхом и давай в спину барабанить... Мы его из-под
него за ноги вытащили.
- Кого его?
- Известно кого... На ком верхом сидел...
- Кто?
- Да этот самый, про кого сказываю.
- Тьфу! Говори, дурак, толком! Отвечай ты мне на
вопросы, а не болай зря!
- Я тебе, вашескородие, толком говорю... все, как
есть, по совести. Дрыхунов учил бабу, это верно...
Хоть под присягой.
Следователь слушает, выбирает кое-что из длинной
и несвязной речи Филаретова и трещит пером... то и
дело приходится зачеркивать.
- А я нисколько не виноват...- бормочет
Филаретов.- Спроси, вашескородие, кого угодно. И
баба того не стоит, чтоб из-за ней по судам ездить.
По прочтении протокола свидетель минуту тупо
глядит на следователя и вздыхает.
- Горе с этими бабами!- хрипит он.- Прогоны,
вашескородие, сам заплатишь или записочку дашь?
ТРИФОН
У Григория Семеновича Щеглова заломило в пояснице.
Он проснулся и заворочался в постели.
- Настюша! - зашептал он, - возьми-ка, мать,
спиртику и натри-ка мне спинозу!
Ответа не последовало. Щеглов зашарил около себя
руками и не нашел никого. Постель, если не считать
самого Щеглова, была пуста.
"Где же она?" - подумал он. - Настя! Настенька!
И на этот раз не последовало ответа. Послышалось
только стучанье сторожа в колотушку да треск
тухнувшей лампадки. Щеглов, предчувствуя недоброе,
вытер на лбу холодный пот и вскочил с постели.
Было три часа ночи - время, в которое Настя спала
обыкновенно крепким сном ребенка. Не спать могли
заставить ее только особенные причины. Щеглов
быстро оделся и вышел во двор.
Луна, полная и солидная, как генеральская
экономка, плыла по небу и заливала своим хорошим
светом небо, двор с бесконечными постройками, сад,
темневший по обе стороны дома. Свет мягкий, ровный,
ласкающий... На земле и на деревьях не было ни одного
зеленого листка, сад глядел черно и сурово, но во
всем чувствовался конец марта, начало весны.
Щеглов окинул глазами двор. На большом пространстве
не было видно никого, кроме теленка, который,
запутавши одну ногу в веревку, неистово прыгал.
Щеглов пошел в сад. Там было тихо, светло. От
темных кустов веяло сырьем, как из погреба.
"А вдруг она в деревню ушла! - думал Григорий
Семеныч, дрожа от беспокойства и холода. - Ежели
ее в беседке нет, то придется в деревню посылать".
Щеглов знал за Настей две слабости: она часто с
тоски уходила от него к родным в деревню и имела
также привычку уходить ночью в беседку, где сидела
в темноте и пела грустные песни.
"Я старый, дряхлый... - думал Григорий Семеныч. -
Ей не сахар со мной..."
Подойдя к беседке, он услышал женский голос. Но
этот голос не пел, а говорил... Говорил он что-то
быстро, не останавливаясь, без запинки, словно
жаловался...
- Брось ты этого старого черта! - перебил женскую
речь грубый мужской голос. - Сделай милость! В
шелку только ходишь да с тарелки хрустальной ешь,
а оно, того, дура, не понимаешь, грех ведь
выходит... Эххх... Шалишь, Настюха! Бить бы тебя,
да некому!
- Беспонятный ты, Триша! Коли б одна голова, ушла
бы я от него за сто верст, а то ведь... тятька,
вон, избу строить хочет... да брат на службе.
Табаку послать или что...
Послышались всхлипыванья, затем поцелуи. По спине
Щеглова от затылка до пяток побежал мороз. В
мужчине узнал он своего объездчика Трифона.
"Которую я из грязи вытащил, к себе приблизил и,
можно сказать, облагодетельствовал, -ужаснулся он,
- заместо как бы жены, и вдруг - с Тришкой, с
хамом! А? В шелку водил, с собой за один стол, как
барыню, а она... с Тришкой!"
У старика от гнева и с горя подогнулись колени. Он
послушал еще немного и, больной, ошеломленный,
поплелся к себе в дом.
"А мне наплевать! - думал он, ложась в постель. -
Она воображает, может быть, что я без нее жить не
могу! Ну, нет... Завтра же выгоню. Пусть себе там
со своими мужиками мякину жует. А Тришку-подлеца...
чтоб и духу не было! Утром же расчет..."
Он укрылся одеялом и стал думать. Думы были
мучительные, скверные, а когда воротилась из сада
Настя и, как ни в чем ни бывало, улеглась спать,
его от мыслей бросило в лихорадку.
"Завтра же его прогоню... Впрочем, нет... не
прогоню... Его прогонишь, а он на другое место - и
ничего себе, словно и не виноват... Его бы
наказать, чтоб всю жизнь помнил... Выпороть бы,
как прежде... Разложить бы в конюшне и этак... в
десять рук, семо и овамо... Ты его порешь, а он
просит и молит, а ты стоишь около и только руки
потираешь: "Так его! шибче! шибче!"Ее около
поставить и смотреть, как у ней на лице: - Ну что,
матушка? Ааа... то-то!"
Утром Настя, по обыкновению, разливала чай. Он
сидел и наблюдал за ней. Лицо ее было покойно,
глаза глядели ясно, бесхитростно.
"Я ей ничего не скажу, - думал он. - Пусть сама
поймет... Я ее нравственно... нравственно страдать
заставлю! Не буду с ней разговаривать, сердиться
на нее буду, а она и поймет... Ну, а что, ежели
она послушает подлеца Тришку и в самом деле уйдет?"
Была минута, когда последняя мысль до того
испугала его, что он побледнел и сказал:
- Настенька, что ж ты, душенька, кренделечка не
кушаешь? Для тебя ведь куплено!
В девятом часу приходил с докладом объездчик
Трифон. Щеглову показалось, что мужик глядит на
него с ненавистью, презрением, с каким-то победным
нахальством.
"Мало прогнать... - подумал он, измеряя его
взглядом. - Выпороть бы". - Ничего я тут не пойму!
- начал он придираться, пробегая квитанции,
Дубина ты этакая! Закорючку не можешь даже, как
следует, над семью поставить! Семь похоже на
кочергу, а один - на кнутик с коротким хвостиком.
Этого не знаешь? Ду-би-на... За это самое вашего
брата прежде на конюшне драли!
- Мало ли чего прежде не было... - проворчал
Трифон, глядя в потолок.
Щеглов искоса поглядел на Трифона. Мужик,
показалось ему, ехидно улыбался и глядел еще с
большим нахальством...
- Пошел вон!! - взвизгнул Щеглов, не вынося
трифоновской физиономии.
До вечера Щеглов ходил по двору и придумывал план
наказания и мести. Многие планы перебывали в его
голове, но что он ни придумывал, все подходило под
ту или другую статью уложения о наказаниях. После
долгого, мучительного размышления оказалось, что
он ничего не смел...
В третьем часу ночи, стоя у беседки, он услышал
разговор хуже вчерашнего. Трифон со смехом
передавал Насте беседу свою с барином:
- Взять бы его, знаешь, за ворот, потрясти
маленько этак - и душа вон.
Щеглов не вынес.
- Кого это, прохвост? - взвизгнул он. - Чья душа
вон?
В беседке вдруг умолкли. Тр
...Закладка в соц.сетях
