Жанр: Классика

Рассказы

сторінка №36

глубже картуз,- мы еще тогда крепостными
были, меньшой сын тоже вот так от большого ума из
пистолета себе в рот выпалил. По закону выходит,
надо хоронить таких без попов, без панихиды, за
кладбищем, а барыня, значит, чтоб сраму от людей
не было, подмазала полицейских и докторов, и такую
бумагу ей дали, будто сын в горячке это самое, в
беспамятстве. За деньги все можно. Похоронили его,
значит, с попами, честь честью, музыка играла, и
положили под церковью, потому покойный генерал эту
церковь на свои деньги выстроил и вся его там родня похоронена.
Только вот это, братцы, проходит месяц, проходит
другой - и ничего. На третий месяц докладывают
генеральше, из церкви этой самой сторожа пришли.
Что надо? Привели их к ней; они ей в ноги. "Не
можем, говорят, ваше превосходительство,
служить... Ищите других сторожей, а нас, сделайте
милость, увольте".- Почему такое?- "Нет, говорят,
никакой возможности. Ваш сынок всю ночь под
церковью воет".
Алешка вздрогнул и припал лицом к спине кучера,
чтобы не видеть окон.
- Генеральша сначала слушать не хотела,- продолжал
старик.- Все это, говорит, у вас, у простонародья,
от мнения. Мертвый человек не может выть. Спустя
время сторожа опять к ней, а с ними и дьячок.
Значит, и дьячок слышал, как тот воет. Видит
генеральша, дело плохо, заперлась со сторожами у
себя в спальне и говорит: "Вот вам, друзья,
двадцать пять рублей, говорит, а за это вы ночью
потихоньку, чтоб никто не видел и не слыхал,
выройте моего несчастного сына и закопайте его,
говорит, за кладбищем". И, должно, по стаканчику
им поднесла... Сторожа так и сделали. Плита-то с
надписом под церковью и посейчас, а он-то сам,
генеральский сын, за кладбищем... Ох, господи,
прости нас, грешных!- вздохнул селедочник.- В году
только один день, когда за таких молиться можно:
троицына суббота... Нищим за них подавать нельзя,
грех, а можно за упокой души птиц кормить.
Генеральша каждые три дня на перекресток выходила
и птиц кормила. Раз на перекрестке откуда ни
возьмись черная собака; подскочила к хлебу - и
была такова... Известно, какая это собака.
Генеральша потом дней пять, как полуумная, не
пила, не ела... Вдруг это упадет в саду на колени
и молится, молится... Ну, прощайте, братцы, дай
вам бог, царица небесная. Пойдем, Михайлушка,
отворишь мне ворота.
Селедочник и дворник вышли. Кучер и Алешка тоже
вышли, чтобы не оставаться в сарае.
- Жил человек и помер!- сказал кучер, глядя на
окна, в которых все еще мелькали тени.- Сегодня
утром тут по двору ходил, а теперь мертвый лежит.
- Придет время, и мы помрем,- сказал дворник,
уходя с селедочником, и их обоих уже не было видно
в потемках.
Кучер, а за ним Алешка, несмело подошли к
освещенным окнам. Очень бледная дама, с большими
заплаканными глазами, и седой, благообразный
мужчина сдвигали среди комнаты два ломберных
стола, вероятно, затем, чтобы положить на них
покойника, и на зеленом сукне столов видны были
еще цифры, написанные мелом. Кухарка, которая
утром бегала по двору и голосила, теперь стояла на
стуле и, вытягиваясь, старалась закрыть простынею
зеркало.
- Дед, что они делают?- спросил шепотом Алешка.
- Сейчас его на столы класть будут,- ответил дед.-
Пойдем, детка, пора спать.
Кучер и Алешка вернулись в сарай. Помолились богу,
разулись. Степан лег в углу на полу, Алешка в
санях. Сарайные двери были уже закрыты, сильно
воняло гарью от потушенного фонаря. Немного погодя
Алешка поднял голову и поглядел вокруг себя;
сквозь щели дверей виден был свет все от тех же
четырех окон.

- Дед, мне страшно!- сказал он.
- Ну, спи, спи...
- Тебе говорю, страшно!
- Что тебе страшно? Экой баловник!
Помолчали.
Алешка вдруг выскочил из саней и, громко заплакав,
подбежал к деду.
- Что ты? Чего тебе?- испугался кучер, тоже
поднимаясь.
- Воет!
- Кто воет?
- Страшно, дед... Слышь?
Кучер прислушался.
- Это плачут,- сказал он.- Ну, поди, дурачок. Им
жалко, ну и плачут.
- Я в деревню хочу...- продолжал внук, всхлипывая
и дрожа всем телом.- Дед, поедем в деревню в
мамке; поедем, дед, милый, бог тебе за это пошлет
царство небесное...
- Экой дурак, а! Ну, молчи, молчи... Молчи, я
фонарь засвечу... Дурак!
Кучер нащупал спички и зажег фонарь. Но свет не
успокоил Алешку.
- Дед Степан, поедем в деревню!- просил он,
плача.- Мне тут страшно... и-и, как страшно! И
зачем ты, окаянный, меня из деревни выписал?
- Кто это окаянный? А нешто можно законному деду
такие неосновательные слова? Выпорю!
- Выпори, дед, выпори, как сидорову козу, а только
свези меня к мамке, сделай божескую милость...
- Ну, ну, внучек, ну!- зашептал ласково кучер.-
Ничего, не бойся... Мне и самому страшно... Ты
богу молись!
Скрипнула дверь, и показалась голова дворника.
- Не спишь, Степан?- спросил он.- А мне всю ночь
не спать,- сказал он, входя.- Всю ночь отворяй
ворота да запирай... Ты, Алешка, что плачешь?
- Страшно,- ответил за внука кучер.
Опять в воздухе ненадолго пронесся воющий голос.
Дворник сказал:
- Плачут. Мать глазам не верит... Страсть как
убивается.
- И отец тут?
- И отец... отец ничего. Сидит в уголушке и
молчит. Детей к родным унесли... Что ж, Степан? В
своего козыря сыграем, что ли?
- Давай,- согласился кучер, почесываясь.- А ты,
Алешка, ступай спи. Женить пора, а ревешь, подлец.
Ну, ступай, внучек, иди...
Присутствие дворника успокоило Алешку; он несмело
пошел к саням и лег. И пока он засыпал, ему
слышался полушепот:
- Бью и наваливаю...- говорил дед.
- Бью и наваливаю...- повторял дворник.
Во дворе позвонили, дверь скрипнула и тоже,
казалось, проговорила: "Бью и наваливаю". Когда
Алешка увидел во сне барина и, испугавшись его
глаз, вскочил и заплакал, было уже утро, дед
храпел и сарай не казался страшным.

ЗАБЛУДШИЕ
Дачная местность, окутанная ночным мраком. На
деревенской колокольне бьет час. Присяжные поверенные
Козявкин и Лаев, оба в отменном настроении
и слегка пошатываясь, выходят из лесу и направляются
к дачам.
- Ну, слава создателю, пришли...- говорит Козявкин,
переводя дух.- В нашем положении пройти
пехтурой пять верст от полустанка - подвиг.
Страшно умаялся! И, как назло, ни одного извозчика...
- Голубчик, Петя... не могу! Если через пять
минут я не буду в постели, то умру, кажется...
- В по-сте-ли? Ну, это шалишь, брат! Мы сначала
поужинаем, выпьем красненького, а потом уж
и в постель. Мы с Верочкой не дадим тебе спать...

А хорошо, братец ты мой, быть женатым! Ты не понимаешь
этого, черствая душа! Приду я сейчас к
себе домой утомленный, замученный... меня встретит
любящая жена, попоит чайком, даст поесть и, в благодарность
за мой труд, за любовь, взглянет на
меня своими черненькими глазенками так ласково
и приветливо, что забуду я, братец ты мой, и усталость,
и кражу со взломом, и судебную палату, и
кассационный департамент...Хоррошо!
- Но... у меня, кажется, ноги отломались... Я
едва иду... Пить страшно хочется...
- Ну, вот мы и дома.
Приятели подходят к одой из дач и останавливаются
перед крайним окном.
- Дачка славная,- говорит Козявкин.- Вот завтра
увидишь, какие здесь виды! Темно в окнах. Стало
быть, Верочка уже легла, не захотела дожидаться.
Лежит и, должно быть, мучится, что меня до сих пор
нет...(Пихает тростью окно, которое отворяется).
Этакая ведь бесстрашная, ложится в постель и не запирает
окон. (Снимает крылатку и бросает ее вместе
с портфелем в окно.) Жарко! Давай-ка затянем серенаду,
посмешим ее... (Поет.) "Месяц плывет по ночным
небесам... Ветерочек чуть-чуть дышит... ветерочек
чуть-чуть колышет"... Пой, Алеша! Верочка, спеть тебе
серенаду Шуберта? (Поет.) "Пе-еснь моя-я-я... лети-ит
с мольбо-о-о-ю..." (Голос обрывается судорожным
кашлем.) Тьфу! Верочка, скажи-ка Аксинье, чтобы
она отперла нам калитку! (Пауза.) Верочка! Не
ленись же, встань, милая! (Становится на камень и
глядит в окно.) Верунчик, мамочка моя, веревьюнчик...
ангелочек, жена моя бесподобная, встань и скажи
Аксинье, чтобы она отперла нам калитку! Ведь
не спишь же! Мамочка, ей-ббогу, мы так утомлены и
обессилены, что нам вовсе не до шуток. Ведь мы
пешком от станции шли! Да ты слышишь или нет?
А, черт возьми! (Делает попытку влезть в окно и
срывается.) Может быть, гостю неприятны эти шутки!
Ты, я вижу, Вера, такая же институтка, как
была, все бы тебе шалить...
- А может быть, Вера Степановна спит!- говорит
Лаев.
- Не спит! Ей, вероятно, хочется, чтобы я поднял
шум и взбудоражил всех соседей! Я уже начинаю
сердиться, Вера! А, черт возьми! Подсади меня,
Алеша, я влезу! Девчонка ты, школьница и больше
ничего!.. Подсади!
Лаев с пыхтеньем подсаживает Козявкина. Тот
влезает в окно и исчезает во мраке комнаты.
- Верка!- слышит через минуту Лаев.- Где
ты? Черррт... Тьфу, во что-то руку выпачкал! Тьфу!
Слышится шорох, хлопанье крыльев и отчаянный
крик курицы.
- Вот те на!- слышит Лаев.- Вера, откуда у
нас куры? Черт возьми, да тут их пропасть! Плетушка
с индейкой... Клюется, п-подлая!
Из окна с шумом вылетают две курицы и, крича
во все горло, мчатся по улице.
- Алеша, да мы не туда попали!- говорит Козявкин
плачущим голосом.- Тут куры какие-то... Я,
должно быть, обознался... Да ну вас к черту, разлетались
тут, анафемы!
- Так ты выходи поскорей! Понимаешь? Умираю
от жажды!
- Сейчас... Найду вот крылатку и портфель...
- Ты спичку зажги!
- Спички в крылатке... Угораздило же меня
сюда забраться! Все дачи одинаковые, сам черт не
различит их в потемках. ой, индейка в щеку клюнула!
П-подлая...
- Выходи поскорее, а то подумают, что мы кур
воруем!
- Сейчас... Крылатки никак не найду. Тряпья
здесь валяется много, и не разберешь, где тут крылатка.
Брось-ка мне спички!

- У меня нет спичек!
- Положение, нечего сказать! Как же быть-то?
Без крылатки и портфеля никак нельзя. Надо отыскать
их.
- Не понимаю, как это можно не узнать своей
собственной дачи,- возмущается Лаев.- Пьяная
рожа... Если б я знал, что будет такая история, ни
за что бы не поехал с тобой. Теперь бы я был дома,
спал безмятежно, а тут изволь вот мучиться... Страшно
утомлен, пить хочется... голова кружится!
- Сейчас, сейчас... не умрешь...
Через голову Лаева с криком пролетает большой
петух. Лаев глубоко вздыхает и, безнадежно махнув
рукой, садится на камень. Душа у него горит от
жажды, глаза слипаются, голову клонит вниз...
Проходит минут пять, десять, наконец двадцать, а Козявкин
все еще возится с курами.
- Петр, скоро ли ты?
- Сейчас. Нашел было портфель, да опять потерял.
Лаев подпирает голову кулаками и закрывает
глаза. Куриный крик становится все громче. Обитательницы
пустой дачи вылетают из окна и, кажется
ему, как совы кружатся во тьме над его головой. От их
крика в ушах его стоит звон, душой овладевает
ужас.
"Сскотна!..- думает он.- Пригласил в гости,
обещал угостить вином да простоквашей, а вместо
того заставил пройтись от станции пешком и этих
кур слушать..."
Возмущаясь, Лаев сует подбородок в воротник,
кладет голову на свой портфель и мало-помалу
успокаивается. Утомление берет свое, и он начинает
засыпать.
- Нашел портфель!- слышит он торжествующий
крик Козявкина.- Найду сейчас крылатку, ибаста,
идем!
Но вот сквозь сон слышит он собачий лай. Лает
сначала одна собака, потом другая, третья... и собачий
лай, мешаясь с куричным кудахтаньем, дает какую-то
дикую музыку. Кто-то подходит к Лаеву и
спрашивает о чем-то. Засим слышит он, что через
его голову лезут в окно, стучат, кричат... Женщина
в красном фартуке стоит около него с фонарем в
руке и о чем-то спрашивает.
- Вы не имеете права говорить это!- слышит он
голос Козявкина.- Я присяжный поверенный, кандидат
прав Козявкин. Вот вам моя визитная карточка!
- На что мне ваша карточка!- говорит кто-то
хриплым басом.- Вы у меня всех кур поразгоняли,
вы подавили яйца! Поглядите, что вы наделали! Не
сегодня-завтра индюшата должны были вылупиться,
а вы подавили. На что же, сударь, сдалась мне
ваша карточка?
- Вы не смеете меня удерживать! Да-с! Я не
позволю!
"Пить хочется..."- думает Лаев, стараясь открыть
глаза и чувствуя, как через его голову кто-то
лезет из окна.
- Я - Козявкин! Тут моя дача, меня тут все
знают!
- Никакого Козявкина мы не знаем!
- Что ты мне рассказываешь? Позвать старосту!
Он меня знает!
- Не горячитесь, сейчас урядник приедет... Всех
дачников тутошних мы знаем, а вас отродясь не видели.
- Я уж пятый год в Гнилых Выселках на даче
живу!
- Эва! Нешто это Выселки? Здесь Хилово, а
Гнилые Выселки правее будут, за спичечной фабрикой.
Версты за четыре отсюда.
- Черт меня возьми! Это, значит, я не той дорогой
пошел!
Человеческие и птичьи крики мешаются с собачьим
лаем, и из смеси звукового хаоса выделяется голос
Козявкина:
- Вы не смеете! Я заплачу! Вы узнаете, с кем
имеете дело!

Наконец голоса мало-помалу стихают. Лаев чувствует,
что его треплют за плечо.

ЗАКУСКА
Был пасхальный канун. За час до заутрени зашли за
мной мои приятели. Они были во фраках и белых
галстухах.
- Очень кстати, господа, - сказал я. - Вы поможете
мне убрать стол... Я человек холостой, бабенции у
меня не полагается, а посему... помощь дружеская.
Плумбов, давай стол отодвинем!
Приятели двинулись к столу, и через какие-нибудь
пять минут мой стол уже изображал собой
аппетитнейшую картину. Окорок, колбасы, водки,
вина, заливной поросенок... Убрав стол, мы взялись
за цилиндры: пора! Но не тут-то было... Кто-то
позвонил...
- Дома? - услышали мы чей-то хриплый голос. -
Входи, Илья, не бойся!
Вошел Прекрасновкусов. За ним робко шагал
маленький, чахлый человечек. У обоих под мышками
были портфели...
- Тссс... - сказал я приятелям. - Язык за зубами!
- Рекомендую! - сказал Прекрасновкусов, указывая
на чахлого человечка. - Илья Дробискулов! На днях
к нам поступил, к нашему лику причислился... Да ты
не конфузься, Илюша! Пора привыкнуть! А мы, знаете
ли, шли, шли, взяли да и зашли. Дай, думаю,
зайдем, праздничные возьмем, чтоб завтра не
беспокоить...
Я сунул обоим по синенькой. Дробискулов
сконфузился.
- Так-с, - продолжал Прекрасновкусов, заглянув
себе в кулак. - Вы уж уходите? А не рано ли?
Давайте-ка посидим минуту... отдохнем. Садись,
Илья, не бойся! Привыкай! Закусок-то сколько,
закусок! А? Закусок-то! Мне окорок напоминает один
анекдот...
И Прекрасновкусов, пожирая мои закуски, рассказал
нам похабный анекдот. Прошло четверть часа. Чтобы
выжить гостей, я послал своего Андрюшку на улицу
прокричать "караул". Андрюшка вышел и кричал минут
пять, но гости мои ни гугу... И внимания не
обратили, как будто бы "караул" не их дело...
- А долго еще ждать разговенья! - сказал
Прекрасновкусов. - Теперь еще грешно, в то бы мы,
Илюша, того... по единой... А что, господа, не
пропустить ли нам по одной? Ведь водка постная! А?
Давайте-ка!
Идея пришлась моим приятелям по вкусу. Подошли к
столу, налили и выпили. Закусили селедочкой, а на
скоромное только взглянули. Прекрасновкусов
похвалил водку и, желая узнать, какого она завода,
выпил другую. Илюша сконфузился и тоже пожелал
узнать... Выпили, но не узнали.
- Славная водка! - сказал Прекрасновкусов. - У
моего дяди свой винокуренный завод был. Так вот, у
дяди-то, была, так сказать...
И гость рассказал, как с дядиной "обже" на каланче
свидание имел. Мои приятели окружили его и
попросили рассказать еще что-нибудь... Еще раз
выпили. Дробискулов очень ловко захватил рукавом
кусочек колбасы, взял его в носовой платок и,
сморкаясь, незаметно положил в рот.
Прекрасновкусов съел кусок пасхи из творога.
- А я и забыл, что она скоромная! - сказал он,
глотая. - Надо ее запить...
Говорят, что в полночь звонили к заутрене, но мы
не слышали этого звона. В полночь мы ходили вокруг
стола и спрашивали себя: что бы еще выпить...
этакое? Дробискулов сидел в углу и, конфузясь,
глодал заливного поросенка. Прекрасновкусов бил
кулаком по своему портфелю и говорил:
- Вы меня не любите, а я вот вас... ллюблю!
Честное и блаагородное слово, ллюблю! Я куроцап,
волк, коршун, птица хищная, но во мне все-таки
есть настолько чувств и ума, чтоб понимать, что
меня не следует любить. Я, например, вот взял
праздничные... Ведь взял? А завтра я приду и
скажу, что не брал... Разве можно любить меня
после этого?

Дробискулов, покончив с поросенком, победил свою
робость и сказал:
- А я? Меня еще можно любить... Я образованный
человек... Я ведь не своим делом занялся. Не мое
это дело! Я к нему и призвания никакого не имею...
Так только, пур манже! Я... стихотворец... Н-да...
В пьяном виде протоколы в стихах составлю. Я и
гласность люблю. Не нравятся мне газеты только за
то, что в них пристрастия много. Я не разбирал бы
там, кто консерватор, кто либерал. Беспристрастие
- первое дело! Консерватор нагадал - бей в морду;
либерал напакостил - лупи в харю! Всех лупи! Моя
мечта - газету издавать. Хе-хе... Сидел бы я себе
в редакции, морду бы надувал да конвертики
распечатывал. А в конвертиках всякое бывает...
всякое... Хе-хе-хе... Я распечатал бы, прочел бы
да и... цап его, сотрудника-то! Нешто не любопытно?
В три часа гости взяли свои портфели и ушли в
трактир, беспорядков искать. От закуски моей
остались одни только ножи, вилки да две ложки.
Остальные шесть ложек исчезли...

ЗНАКОМЫЙ МУЖЧИНА
Прелестнейшая Ванда, или, как она называлась в
паспорте, почетная гражданка Настасья Канавкина, выписавшись
из больницы, очутилась в положении, в каком
она раньше никогда не бывала: без приюта и без
копейки денег. Как быть?
Она первым делом отправилась в ссудную кассу и
заложила там кольцо с бирюзой - единственную свою
драгоценность. Ей дали за кольцо рубль, но... что
купишь за рубль? За эти деньги не купишь ни модной,
короткой кофточки, ни высокой шляпы, ни туфель бронзового
цвета, а без этих вещей она чувствовала себя
точно голой. Ей казалось, что не только люди, но даже
лошади и собаки глядят на нее и смеются над простотой
ее платья. И думала она только о платье, вопрос же
о том, что она будет есть и где будет ночевать, не тревожил
ее нисколько.
"Хоть бы мужчину знакомого встретить...- думала
она.- Я взяла бы денег... Мне ни один не откажет, потому
что..."
Но знакомые мужчины не встречались. Их нетрудно
встретить вечером в "Ренесансе", но в "Ренесанс" не пустят
в этом простом платье и без шляпы. Как быть? После
долгого томления, когда уже надоело и ходить, и сидеть,
и думать, Ванда решила пуститься на последнее
средство: сходить к какому-нибудь знакомому мужчине
прямо на квартиру и попросить денег.
"К кому бы сходить?- размышляла она.- К Мише
нельзя - семейный... Рыжий старик теперь на службе..."
Ванда вспомнила о зубном враче Финкеле, выкресте,
который месяца три назад подарил ей браслет и
которому она однажды за ужином в Немецком клубе
вылила на голову стакан пива. Вспомнив про этого
Финкеля, она ужасно обрадовалась.
"Он наверное даст, лишь бы только мне дома его застать...
- думала она, идя к нему.- А не даст, так я
у него там все лампы перебью".
Когда она подходила к двери зубного врача, у нее
уже был готов план: она со смехом взбежит по
лестнице, влетит к врачу в кабинет и потребует двадцать
пять рублей... Но когда она взялась за звонок, этот
план как-то сам собою вышел из головы. Ванда вдруг
начала трусить и волноваться, чего с ней раньше никогда
не бывало. Она бывала смела и нахальна только в
пьяных компаниях, теперь же, одетая в обыкновенное
платье, очутившись в роли обыкновенной просительницы,
которую могут не принять, она почувствовала себя
робкой и приниженной. Ей стало стыдно и
страшно.
"Может быть, он уже забыл про меня...- думала
она, не решаясь дернуть за звонок.- И как я пойду к
нему в таком платье? Точно нищая или мещанка какая-нибудь..."
И нерешительно позвонила.

За дверью послышались шаги; это был швейцар.
- Доктор дома?- спросила она.
Теперь ей приятнее было бы, если бы швейцар сказал
"нет", но тот вместо ответа впустил ее в переднюю
и снял с нее пальто. Лестница показалась ей роскошной,
великолепной, но из всей роскоши ей прежде всего
бросилось в глаза большое зеркало, в котором она
увидела оборвашку без высокой шляпы, без модной кофточки
и без туфель бронзового цвета. И Ванде казалось
странным, что теперь, когда она была бедно одета
и походила на швейку или прачку, в ней появился стыд
и уж не было ни наглости, ни смелости, и в мыслях
она называла себя уже не Вандой, а, как раньше, Настей
Канавкиной...
- Пожалуйте!- сказала горничная, провожая ее в
кабинет.- Доктор сейчас... Садитесь.
Ванда опустилась в мягкое кресло.
"Так и скажу: дайте взаймы!- думала она.- Это
прилично, потому что ведь он знаком со мной. Только
вот если б горничная вышла отсюда. При горничной
неловко... И зачем она тут стоит?"
Минут через пять отворилась дверь, и вошел Финкель,
высокий черномазый выкрест с жирными щеками
и с глазами навыкате. Щеки, глаза, живот, толстые
бедра - все это у него было так сыто, противно, сурово.
В "Ренесансе" и в Немецком клубе он обыкновенно бывал
навеселе, много тратил там на женщин и терпеливо
сносил их шутки (например, когда Ванда вылила ему на
голову пиво, то он только улыбнулся и погрозил пальцем);
теперь же он имел хмурый, сонный вид и глядел
важно, холодно, как начальник, и что-то жевал.
- Что прикажете?- спросил он, не глядя на Ванду.
Ванда поглядела на серьезное лицо горничной, на
сытую фигуру Финкеля, который, по-видимому, не узнавал
ее, и покраснела...
- Что прикажете?- повторил зубной врач уже с
раздражением.
- Зу... зубы болят...- прошептала Ванда.
- Ага... Какие зубы? Где?
Ванда вспомнила, что у нее есть один зуб с дуплом.
- Внизу направо...- сказала она.
- Гм!.. Раскрывайте рот.
Финкель нахмурился, задержал дыхание и стал рассматривать
больной зуб.
- Больно?- спросил он, ковыряя в зубе какой-то
железкой.
- Больно...- солгала Ванда. "Напомнить ему,-
думала она,- так он наверное бы узнал... Но... горничная!
Зачем она тут стоит?"
Финкель вдруг засопел, как паровоз, прямо ей в рот
и сказал:
- Я не советую вам плюмбуровать его... Из етова
зуба вам никакого пользы, все равно.
Поковыряв еще немножко в зубе и опачкав губы и
десны Ванды табачными пальцами, он опять задержал
дыхание и полез ей в рот с чем-то холодным... Ванда
вдруг почувствовала страшную боль, вскрикнула и схватила
за руку Финкеля.
- Ничего, ничего...- бормотал он.- Вы не пугайтесь...
Из этим зубом все равно мало толку. Надо
быть храброй.
И табачные окровавленные пальцы поднесли к ее глазам
вырванный зуб, а горничная подошла и подставила
к ее рту чашку.
- Дома вы холодной водой рот полоскайте...- сказал Финкель,-
и тогда кровь остановится...
Он стоял перед ней в позе человека, который ждет,
когда же наконец уйдут, оставят в покое...
- Прощайте...- сказала она, поворачиваясь к двери.
- Гм!.. А кто же мне заплатит за работу?- спросил
смеющимся голосом Финкель.
- Ах, да...- вспомнила Ванда, покраснела и подала
выкресту рубль, вырученный ею за кольцо с бирюзой.
Выйдя на улицу, она чувствовала еще больший
стыд, чем прежде, но теперь уж ей было стыдно не бедности.

Она уже не замечала, что на ней нет высокой
шляпы и модной кофточки. Шла она по улице, плевала
кровью, и каждый красный плевок говорил ей об ее
жизни, нехорошей, тяжелой жизни, о тех оскорблениях,
какие она переносила и еще будет переносить завтра,
через неделю, через год - всю жизнь, до самой смерти...
- О, как это страшно!- шептала она.-
Как ужасно, боже мой!
Впрочем, на другой день она уже была в "Ренесансе"
и танцевала там. На ней была новая громадная красная
шляпа, новая модная кофточка и туфли бронзового ц
вета. И ужином угощал ее молодой купец, приезжий
из Казани.

ЗНАМЕНИЕ ВРЕМЕНИ
В гостиной со светло-голубыми обоями объяснялись
в любви.
Молодой человек приятной наружности стоял, преклонив
одно колено, перед молодой девушкой и клялся.
- Жить я не могу без вас, моя дорогая! Клянусь
вам! - задыхался он.- С тех пор, как я увидел вас,
я потерял покой! Дорогая моя, скажите мне... скажите...
Да или нет?
Девушка открыла ротик, чтобы ответить, но в это
время в дверях показалась голова ее брата.
- Лили, на минутку! - сказал брат.
- Чего тебе? - спросила Лили, выйдя к брату.
- Извини, моя дорогая, что я помешал вам, но...
я брат, и моя священная обязанность предостеречь тебя...
Будь поосторожнее с этим господином. Держи язык за
зубами... Поберегись сказать что-нибудь лишнее.
- Но он делает мне предложение!
- Это твое дело... Объясняйся с ним, выходи за него
замуж, но ради бога будь осторожна... Я знаю этого
субъекта... Большой руки подлец! Сейчас же донесет,
ежели что...
- Merci, Макс... А я и не знала!
Девушка воротилась в гостиную. Она ответила молодому
человеку "да", целовалась с ним, обнималась,
клялась, но была осторожна: говорила с ним только о любви.

Антон Павлович Чехов

Человек в футляре

На самом краю села Мироносицкого, в сарае старосты Прокофия расположились на
ночлег запоздавшие охотники. Их было только двое: ветеринарный врач Иван Иваныч
и учитель гимназии Буркин. У Ивана Иваныча была довольно странная, двойная
фамилия - Чимша-Гималайский, которая совсем не шла ему, и его во всей губернии
звали просто по имени и отчеству; он жил около города на конском заводе и
приехал теперь на охоту, чтобы подышать чистым воздухом. Учитель же гимназии
Буркин каждое лето гостил у графов П. и в этой местности давно уже был своим
человеком.

Не спали. Иван Иваныч, высокий, худощавый старик с длинными усами, сидел снаружи
у входа и курил трубку; его освещала луна. Буркин лежал внутри на сене, и его не
было видно в потемках.

Рассказывали разные истории. Между прочим говорили о том, что жена старосты,
Мавра, женщина здоровая и не глупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше
своего родного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в
последние десять лет всё сидела за печью и только по ночам выходила на улицу.

- Что же тут удивительного! - сказал Буркин. - Людей, одиноких по натуре,
которые, как рак-отшелышк или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на этом
свете не мало. Быть может, тут явление атавизма, возвращение к тому времени,
когда предок человека не был ещ

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.