Жанр: Классика
Рассказы
... глубже картуз,- мы еще тогда крепостными
были, меньшой сын тоже вот так от большого ума из
пистолета себе в рот выпалил. По закону выходит,
надо хоронить таких без попов, без панихиды, за
кладбищем, а барыня, значит, чтоб сраму от людей
не было, подмазала полицейских и докторов, и такую
бумагу ей дали, будто сын в горячке это самое, в
беспамятстве. За деньги все можно. Похоронили его,
значит, с попами, честь честью, музыка играла, и
положили под церковью, потому покойный генерал эту
церковь на свои деньги выстроил и вся его там родня похоронена.
Только вот это, братцы, проходит месяц, проходит
другой - и ничего. На третий месяц докладывают
генеральше, из церкви этой самой сторожа пришли.
Что надо? Привели их к ней; они ей в ноги. "Не
можем, говорят, ваше превосходительство,
служить... Ищите других сторожей, а нас, сделайте
милость, увольте".- Почему такое?- "Нет, говорят,
никакой возможности. Ваш сынок всю ночь под
церковью воет".
Алешка вздрогнул и припал лицом к спине кучера,
чтобы не видеть окон.
- Генеральша сначала слушать не хотела,- продолжал
старик.- Все это, говорит, у вас, у простонародья,
от мнения. Мертвый человек не может выть. Спустя
время сторожа опять к ней, а с ними и дьячок.
Значит, и дьячок слышал, как тот воет. Видит
генеральша, дело плохо, заперлась со сторожами у
себя в спальне и говорит: "Вот вам, друзья,
двадцать пять рублей, говорит, а за это вы ночью
потихоньку, чтоб никто не видел и не слыхал,
выройте моего несчастного сына и закопайте его,
говорит, за кладбищем". И, должно, по стаканчику
им поднесла... Сторожа так и сделали. Плита-то с
надписом под церковью и посейчас, а он-то сам,
генеральский сын, за кладбищем... Ох, господи,
прости нас, грешных!- вздохнул селедочник.- В году
только один день, когда за таких молиться можно:
троицына суббота... Нищим за них подавать нельзя,
грех, а можно за упокой души птиц кормить.
Генеральша каждые три дня на перекресток выходила
и птиц кормила. Раз на перекрестке откуда ни
возьмись черная собака; подскочила к хлебу - и
была такова... Известно, какая это собака.
Генеральша потом дней пять, как полуумная, не
пила, не ела... Вдруг это упадет в саду на колени
и молится, молится... Ну, прощайте, братцы, дай
вам бог, царица небесная. Пойдем, Михайлушка,
отворишь мне ворота.
Селедочник и дворник вышли. Кучер и Алешка тоже
вышли, чтобы не оставаться в сарае.
- Жил человек и помер!- сказал кучер, глядя на
окна, в которых все еще мелькали тени.- Сегодня
утром тут по двору ходил, а теперь мертвый лежит.
- Придет время, и мы помрем,- сказал дворник,
уходя с селедочником, и их обоих уже не было видно
в потемках.
Кучер, а за ним Алешка, несмело подошли к
освещенным окнам. Очень бледная дама, с большими
заплаканными глазами, и седой, благообразный
мужчина сдвигали среди комнаты два ломберных
стола, вероятно, затем, чтобы положить на них
покойника, и на зеленом сукне столов видны были
еще цифры, написанные мелом. Кухарка, которая
утром бегала по двору и голосила, теперь стояла на
стуле и, вытягиваясь, старалась закрыть простынею
зеркало.
- Дед, что они делают?- спросил шепотом Алешка.
- Сейчас его на столы класть будут,- ответил дед.-
Пойдем, детка, пора спать.
Кучер и Алешка вернулись в сарай. Помолились богу,
разулись. Степан лег в углу на полу, Алешка в
санях. Сарайные двери были уже закрыты, сильно
воняло гарью от потушенного фонаря. Немного погодя
Алешка поднял голову и поглядел вокруг себя;
сквозь щели дверей виден был свет все от тех же
четырех окон.
- Дед, мне страшно!- сказал он.
- Ну, спи, спи...
- Тебе говорю, страшно!
- Что тебе страшно? Экой баловник!
Помолчали.
Алешка вдруг выскочил из саней и, громко заплакав,
подбежал к деду.
- Что ты? Чего тебе?- испугался кучер, тоже
поднимаясь.
- Воет!
- Кто воет?
- Страшно, дед... Слышь?
Кучер прислушался.
- Это плачут,- сказал он.- Ну, поди, дурачок. Им
жалко, ну и плачут.
- Я в деревню хочу...- продолжал внук, всхлипывая
и дрожа всем телом.- Дед, поедем в деревню в
мамке; поедем, дед, милый, бог тебе за это пошлет
царство небесное...
- Экой дурак, а! Ну, молчи, молчи... Молчи, я
фонарь засвечу... Дурак!
Кучер нащупал спички и зажег фонарь. Но свет не
успокоил Алешку.
- Дед Степан, поедем в деревню!- просил он,
плача.- Мне тут страшно... и-и, как страшно! И
зачем ты, окаянный, меня из деревни выписал?
- Кто это окаянный? А нешто можно законному деду
такие неосновательные слова? Выпорю!
- Выпори, дед, выпори, как сидорову козу, а только
свези меня к мамке, сделай божескую милость...
- Ну, ну, внучек, ну!- зашептал ласково кучер.-
Ничего, не бойся... Мне и самому страшно... Ты
богу молись!
Скрипнула дверь, и показалась голова дворника.
- Не спишь, Степан?- спросил он.- А мне всю ночь
не спать,- сказал он, входя.- Всю ночь отворяй
ворота да запирай... Ты, Алешка, что плачешь?
- Страшно,- ответил за внука кучер.
Опять в воздухе ненадолго пронесся воющий голос.
Дворник сказал:
- Плачут. Мать глазам не верит... Страсть как
убивается.
- И отец тут?
- И отец... отец ничего. Сидит в уголушке и
молчит. Детей к родным унесли... Что ж, Степан? В
своего козыря сыграем, что ли?
- Давай,- согласился кучер, почесываясь.- А ты,
Алешка, ступай спи. Женить пора, а ревешь, подлец.
Ну, ступай, внучек, иди...
Присутствие дворника успокоило Алешку; он несмело
пошел к саням и лег. И пока он засыпал, ему
слышался полушепот:
- Бью и наваливаю...- говорил дед.
- Бью и наваливаю...- повторял дворник.
Во дворе позвонили, дверь скрипнула и тоже,
казалось, проговорила: "Бью и наваливаю". Когда
Алешка увидел во сне барина и, испугавшись его
глаз, вскочил и заплакал, было уже утро, дед
храпел и сарай не казался страшным.
ЗАБЛУДШИЕ
Дачная местность, окутанная ночным мраком. На
деревенской колокольне бьет час. Присяжные поверенные
Козявкин и Лаев, оба в отменном настроении
и слегка пошатываясь, выходят из лесу и направляются
к дачам.
- Ну, слава создателю, пришли...- говорит Козявкин,
переводя дух.- В нашем положении пройти
пехтурой пять верст от полустанка - подвиг.
Страшно умаялся! И, как назло, ни одного извозчика...
- Голубчик, Петя... не могу! Если через пять
минут я не буду в постели, то умру, кажется...
- В по-сте-ли? Ну, это шалишь, брат! Мы сначала
поужинаем, выпьем красненького, а потом уж
и в постель. Мы с Верочкой не дадим тебе спать...
А хорошо, братец ты мой, быть женатым! Ты не понимаешь
этого, черствая душа! Приду я сейчас к
себе домой утомленный, замученный... меня встретит
любящая жена, попоит чайком, даст поесть и, в благодарность
за мой труд, за любовь, взглянет на
меня своими черненькими глазенками так ласково
и приветливо, что забуду я, братец ты мой, и усталость,
и кражу со взломом, и судебную палату, и
кассационный департамент...Хоррошо!
- Но... у меня, кажется, ноги отломались... Я
едва иду... Пить страшно хочется...
- Ну, вот мы и дома.
Приятели подходят к одой из дач и останавливаются
перед крайним окном.
- Дачка славная,- говорит Козявкин.- Вот завтра
увидишь, какие здесь виды! Темно в окнах. Стало
быть, Верочка уже легла, не захотела дожидаться.
Лежит и, должно быть, мучится, что меня до сих пор
нет...(Пихает тростью окно, которое отворяется).
Этакая ведь бесстрашная, ложится в постель и не запирает
окон. (Снимает крылатку и бросает ее вместе
с портфелем в окно.) Жарко! Давай-ка затянем серенаду,
посмешим ее... (Поет.) "Месяц плывет по ночным
небесам... Ветерочек чуть-чуть дышит... ветерочек
чуть-чуть колышет"... Пой, Алеша! Верочка, спеть тебе
серенаду Шуберта? (Поет.) "Пе-еснь моя-я-я... лети-ит
с мольбо-о-о-ю..." (Голос обрывается судорожным
кашлем.) Тьфу! Верочка, скажи-ка Аксинье, чтобы
она отперла нам калитку! (Пауза.) Верочка! Не
ленись же, встань, милая! (Становится на камень и
глядит в окно.) Верунчик, мамочка моя, веревьюнчик...
ангелочек, жена моя бесподобная, встань и скажи
Аксинье, чтобы она отперла нам калитку! Ведь
не спишь же! Мамочка, ей-ббогу, мы так утомлены и
обессилены, что нам вовсе не до шуток. Ведь мы
пешком от станции шли! Да ты слышишь или нет?
А, черт возьми! (Делает попытку влезть в окно и
срывается.) Может быть, гостю неприятны эти шутки!
Ты, я вижу, Вера, такая же институтка, как
была, все бы тебе шалить...
- А может быть, Вера Степановна спит!- говорит
Лаев.
- Не спит! Ей, вероятно, хочется, чтобы я поднял
шум и взбудоражил всех соседей! Я уже начинаю
сердиться, Вера! А, черт возьми! Подсади меня,
Алеша, я влезу! Девчонка ты, школьница и больше
ничего!.. Подсади!
Лаев с пыхтеньем подсаживает Козявкина. Тот
влезает в окно и исчезает во мраке комнаты.
- Верка!- слышит через минуту Лаев.- Где
ты? Черррт... Тьфу, во что-то руку выпачкал! Тьфу!
Слышится шорох, хлопанье крыльев и отчаянный
крик курицы.
- Вот те на!- слышит Лаев.- Вера, откуда у
нас куры? Черт возьми, да тут их пропасть! Плетушка
с индейкой... Клюется, п-подлая!
Из окна с шумом вылетают две курицы и, крича
во все горло, мчатся по улице.
- Алеша, да мы не туда попали!- говорит Козявкин
плачущим голосом.- Тут куры какие-то... Я,
должно быть, обознался... Да ну вас к черту, разлетались
тут, анафемы!
- Так ты выходи поскорей! Понимаешь? Умираю
от жажды!
- Сейчас... Найду вот крылатку и портфель...
- Ты спичку зажги!
- Спички в крылатке... Угораздило же меня
сюда забраться! Все дачи одинаковые, сам черт не
различит их в потемках. ой, индейка в щеку клюнула!
П-подлая...
- Выходи поскорее, а то подумают, что мы кур
воруем!
- Сейчас... Крылатки никак не найду. Тряпья
здесь валяется много, и не разберешь, где тут крылатка.
Брось-ка мне спички!
- У меня нет спичек!
- Положение, нечего сказать! Как же быть-то?
Без крылатки и портфеля никак нельзя. Надо отыскать
их.
- Не понимаю, как это можно не узнать своей
собственной дачи,- возмущается Лаев.- Пьяная
рожа... Если б я знал, что будет такая история, ни
за что бы не поехал с тобой. Теперь бы я был дома,
спал безмятежно, а тут изволь вот мучиться... Страшно
утомлен, пить хочется... голова кружится!
- Сейчас, сейчас... не умрешь...
Через голову Лаева с криком пролетает большой
петух. Лаев глубоко вздыхает и, безнадежно махнув
рукой, садится на камень. Душа у него горит от
жажды, глаза слипаются, голову клонит вниз...
Проходит минут пять, десять, наконец двадцать, а Козявкин
все еще возится с курами.
- Петр, скоро ли ты?
- Сейчас. Нашел было портфель, да опять потерял.
Лаев подпирает голову кулаками и закрывает
глаза. Куриный крик становится все громче. Обитательницы
пустой дачи вылетают из окна и, кажется
ему, как совы кружатся во тьме над его головой. От их
крика в ушах его стоит звон, душой овладевает
ужас.
"Сскотна!..- думает он.- Пригласил в гости,
обещал угостить вином да простоквашей, а вместо
того заставил пройтись от станции пешком и этих
кур слушать..."
Возмущаясь, Лаев сует подбородок в воротник,
кладет голову на свой портфель и мало-помалу
успокаивается. Утомление берет свое, и он начинает
засыпать.
- Нашел портфель!- слышит он торжествующий
крик Козявкина.- Найду сейчас крылатку, ибаста,
идем!
Но вот сквозь сон слышит он собачий лай. Лает
сначала одна собака, потом другая, третья... и собачий
лай, мешаясь с куричным кудахтаньем, дает какую-то
дикую музыку. Кто-то подходит к Лаеву и
спрашивает о чем-то. Засим слышит он, что через
его голову лезут в окно, стучат, кричат... Женщина
в красном фартуке стоит около него с фонарем в
руке и о чем-то спрашивает.
- Вы не имеете права говорить это!- слышит он
голос Козявкина.- Я присяжный поверенный, кандидат
прав Козявкин. Вот вам моя визитная карточка!
- На что мне ваша карточка!- говорит кто-то
хриплым басом.- Вы у меня всех кур поразгоняли,
вы подавили яйца! Поглядите, что вы наделали! Не
сегодня-завтра индюшата должны были вылупиться,
а вы подавили. На что же, сударь, сдалась мне
ваша карточка?
- Вы не смеете меня удерживать! Да-с! Я не
позволю!
"Пить хочется..."- думает Лаев, стараясь открыть
глаза и чувствуя, как через его голову кто-то
лезет из окна.
- Я - Козявкин! Тут моя дача, меня тут все
знают!
- Никакого Козявкина мы не знаем!
- Что ты мне рассказываешь? Позвать старосту!
Он меня знает!
- Не горячитесь, сейчас урядник приедет... Всех
дачников тутошних мы знаем, а вас отродясь не видели.
- Я уж пятый год в Гнилых Выселках на даче
живу!
- Эва! Нешто это Выселки? Здесь Хилово, а
Гнилые Выселки правее будут, за спичечной фабрикой.
Версты за четыре отсюда.
- Черт меня возьми! Это, значит, я не той дорогой
пошел!
Человеческие и птичьи крики мешаются с собачьим
лаем, и из смеси звукового хаоса выделяется голос
Козявкина:
- Вы не смеете! Я заплачу! Вы узнаете, с кем
имеете дело!
Наконец голоса мало-помалу стихают. Лаев чувствует,
что его треплют за плечо.
ЗАКУСКА
Был пасхальный канун. За час до заутрени зашли за
мной мои приятели. Они были во фраках и белых
галстухах.
- Очень кстати, господа, - сказал я. - Вы поможете
мне убрать стол... Я человек холостой, бабенции у
меня не полагается, а посему... помощь дружеская.
Плумбов, давай стол отодвинем!
Приятели двинулись к столу, и через какие-нибудь
пять минут мой стол уже изображал собой
аппетитнейшую картину. Окорок, колбасы, водки,
вина, заливной поросенок... Убрав стол, мы взялись
за цилиндры: пора! Но не тут-то было... Кто-то
позвонил...
- Дома? - услышали мы чей-то хриплый голос. -
Входи, Илья, не бойся!
Вошел Прекрасновкусов. За ним робко шагал
маленький, чахлый человечек. У обоих под мышками
были портфели...
- Тссс... - сказал я приятелям. - Язык за зубами!
- Рекомендую! - сказал Прекрасновкусов, указывая
на чахлого человечка. - Илья Дробискулов! На днях
к нам поступил, к нашему лику причислился... Да ты
не конфузься, Илюша! Пора привыкнуть! А мы, знаете
ли, шли, шли, взяли да и зашли. Дай, думаю,
зайдем, праздничные возьмем, чтоб завтра не
беспокоить...
Я сунул обоим по синенькой. Дробискулов
сконфузился.
- Так-с, - продолжал Прекрасновкусов, заглянув
себе в кулак. - Вы уж уходите? А не рано ли?
Давайте-ка посидим минуту... отдохнем. Садись,
Илья, не бойся! Привыкай! Закусок-то сколько,
закусок! А? Закусок-то! Мне окорок напоминает один
анекдот...
И Прекрасновкусов, пожирая мои закуски, рассказал
нам похабный анекдот. Прошло четверть часа. Чтобы
выжить гостей, я послал своего Андрюшку на улицу
прокричать "караул". Андрюшка вышел и кричал минут
пять, но гости мои ни гугу... И внимания не
обратили, как будто бы "караул" не их дело...
- А долго еще ждать разговенья! - сказал
Прекрасновкусов. - Теперь еще грешно, в то бы мы,
Илюша, того... по единой... А что, господа, не
пропустить ли нам по одной? Ведь водка постная! А?
Давайте-ка!
Идея пришлась моим приятелям по вкусу. Подошли к
столу, налили и выпили. Закусили селедочкой, а на
скоромное только взглянули. Прекрасновкусов
похвалил водку и, желая узнать, какого она завода,
выпил другую. Илюша сконфузился и тоже пожелал
узнать... Выпили, но не узнали.
- Славная водка! - сказал Прекрасновкусов. - У
моего дяди свой винокуренный завод был. Так вот, у
дяди-то, была, так сказать...
И гость рассказал, как с дядиной "обже" на каланче
свидание имел. Мои приятели окружили его и
попросили рассказать еще что-нибудь... Еще раз
выпили. Дробискулов очень ловко захватил рукавом
кусочек колбасы, взял его в носовой платок и,
сморкаясь, незаметно положил в рот.
Прекрасновкусов съел кусок пасхи из творога.
- А я и забыл, что она скоромная! - сказал он,
глотая. - Надо ее запить...
Говорят, что в полночь звонили к заутрене, но мы
не слышали этого звона. В полночь мы ходили вокруг
стола и спрашивали себя: что бы еще выпить...
этакое? Дробискулов сидел в углу и, конфузясь,
глодал заливного поросенка. Прекрасновкусов бил
кулаком по своему портфелю и говорил:
- Вы меня не любите, а я вот вас... ллюблю!
Честное и блаагородное слово, ллюблю! Я куроцап,
волк, коршун, птица хищная, но во мне все-таки
есть настолько чувств и ума, чтоб понимать, что
меня не следует любить. Я, например, вот взял
праздничные... Ведь взял? А завтра я приду и
скажу, что не брал... Разве можно любить меня
после этого?
Дробискулов, покончив с поросенком, победил свою
робость и сказал:
- А я? Меня еще можно любить... Я образованный
человек... Я ведь не своим делом занялся. Не мое
это дело! Я к нему и призвания никакого не имею...
Так только, пур манже! Я... стихотворец... Н-да...
В пьяном виде протоколы в стихах составлю. Я и
гласность люблю. Не нравятся мне газеты только за
то, что в них пристрастия много. Я не разбирал бы
там, кто консерватор, кто либерал. Беспристрастие
- первое дело! Консерватор нагадал - бей в морду;
либерал напакостил - лупи в харю! Всех лупи! Моя
мечта - газету издавать. Хе-хе... Сидел бы я себе
в редакции, морду бы надувал да конвертики
распечатывал. А в конвертиках всякое бывает...
всякое... Хе-хе-хе... Я распечатал бы, прочел бы
да и... цап его, сотрудника-то! Нешто не любопытно?
В три часа гости взяли свои портфели и ушли в
трактир, беспорядков искать. От закуски моей
остались одни только ножи, вилки да две ложки.
Остальные шесть ложек исчезли...
ЗНАКОМЫЙ МУЖЧИНА
Прелестнейшая Ванда, или, как она называлась в
паспорте, почетная гражданка Настасья Канавкина, выписавшись
из больницы, очутилась в положении, в каком
она раньше никогда не бывала: без приюта и без
копейки денег. Как быть?
Она первым делом отправилась в ссудную кассу и
заложила там кольцо с бирюзой - единственную свою
драгоценность. Ей дали за кольцо рубль, но... что
купишь за рубль? За эти деньги не купишь ни модной,
короткой кофточки, ни высокой шляпы, ни туфель бронзового
цвета, а без этих вещей она чувствовала себя
точно голой. Ей казалось, что не только люди, но даже
лошади и собаки глядят на нее и смеются над простотой
ее платья. И думала она только о платье, вопрос же
о том, что она будет есть и где будет ночевать, не тревожил
ее нисколько.
"Хоть бы мужчину знакомого встретить...- думала
она.- Я взяла бы денег... Мне ни один не откажет, потому
что..."
Но знакомые мужчины не встречались. Их нетрудно
встретить вечером в "Ренесансе", но в "Ренесанс" не пустят
в этом простом платье и без шляпы. Как быть? После
долгого томления, когда уже надоело и ходить, и сидеть,
и думать, Ванда решила пуститься на последнее
средство: сходить к какому-нибудь знакомому мужчине
прямо на квартиру и попросить денег.
"К кому бы сходить?- размышляла она.- К Мише
нельзя - семейный... Рыжий старик теперь на службе..."
Ванда вспомнила о зубном враче Финкеле, выкресте,
который месяца три назад подарил ей браслет и
которому она однажды за ужином в Немецком клубе
вылила на голову стакан пива. Вспомнив про этого
Финкеля, она ужасно обрадовалась.
"Он наверное даст, лишь бы только мне дома его застать...
- думала она, идя к нему.- А не даст, так я
у него там все лампы перебью".
Когда она подходила к двери зубного врача, у нее
уже был готов план: она со смехом взбежит по
лестнице, влетит к врачу в кабинет и потребует двадцать
пять рублей... Но когда она взялась за звонок, этот
план как-то сам собою вышел из головы. Ванда вдруг
начала трусить и волноваться, чего с ней раньше никогда
не бывало. Она бывала смела и нахальна только в
пьяных компаниях, теперь же, одетая в обыкновенное
платье, очутившись в роли обыкновенной просительницы,
которую могут не принять, она почувствовала себя
робкой и приниженной. Ей стало стыдно и
страшно.
"Может быть, он уже забыл про меня...- думала
она, не решаясь дернуть за звонок.- И как я пойду к
нему в таком платье? Точно нищая или мещанка какая-нибудь..."
И нерешительно позвонила.
За дверью послышались шаги; это был швейцар.
- Доктор дома?- спросила она.
Теперь ей приятнее было бы, если бы швейцар сказал
"нет", но тот вместо ответа впустил ее в переднюю
и снял с нее пальто. Лестница показалась ей роскошной,
великолепной, но из всей роскоши ей прежде всего
бросилось в глаза большое зеркало, в котором она
увидела оборвашку без высокой шляпы, без модной кофточки
и без туфель бронзового цвета. И Ванде казалось
странным, что теперь, когда она была бедно одета
и походила на швейку или прачку, в ней появился стыд
и уж не было ни наглости, ни смелости, и в мыслях
она называла себя уже не Вандой, а, как раньше, Настей
Канавкиной...
- Пожалуйте!- сказала горничная, провожая ее в
кабинет.- Доктор сейчас... Садитесь.
Ванда опустилась в мягкое кресло.
"Так и скажу: дайте взаймы!- думала она.- Это
прилично, потому что ведь он знаком со мной. Только
вот если б горничная вышла отсюда. При горничной
неловко... И зачем она тут стоит?"
Минут через пять отворилась дверь, и вошел Финкель,
высокий черномазый выкрест с жирными щеками
и с глазами навыкате. Щеки, глаза, живот, толстые
бедра - все это у него было так сыто, противно, сурово.
В "Ренесансе" и в Немецком клубе он обыкновенно бывал
навеселе, много тратил там на женщин и терпеливо
сносил их шутки (например, когда Ванда вылила ему на
голову пиво, то он только улыбнулся и погрозил пальцем);
теперь же он имел хмурый, сонный вид и глядел
важно, холодно, как начальник, и что-то жевал.
- Что прикажете?- спросил он, не глядя на Ванду.
Ванда поглядела на серьезное лицо горничной, на
сытую фигуру Финкеля, который, по-видимому, не узнавал
ее, и покраснела...
- Что прикажете?- повторил зубной врач уже с
раздражением.
- Зу... зубы болят...- прошептала Ванда.
- Ага... Какие зубы? Где?
Ванда вспомнила, что у нее есть один зуб с дуплом.
- Внизу направо...- сказала она.
- Гм!.. Раскрывайте рот.
Финкель нахмурился, задержал дыхание и стал рассматривать
больной зуб.
- Больно?- спросил он, ковыряя в зубе какой-то
железкой.
- Больно...- солгала Ванда. "Напомнить ему,-
думала она,- так он наверное бы узнал... Но... горничная!
Зачем она тут стоит?"
Финкель вдруг засопел, как паровоз, прямо ей в рот
и сказал:
- Я не советую вам плюмбуровать его... Из етова
зуба вам никакого пользы, все равно.
Поковыряв еще немножко в зубе и опачкав губы и
десны Ванды табачными пальцами, он опять задержал
дыхание и полез ей в рот с чем-то холодным... Ванда
вдруг почувствовала страшную боль, вскрикнула и схватила
за руку Финкеля.
- Ничего, ничего...- бормотал он.- Вы не пугайтесь...
Из этим зубом все равно мало толку. Надо
быть храброй.
И табачные окровавленные пальцы поднесли к ее глазам
вырванный зуб, а горничная подошла и подставила
к ее рту чашку.
- Дома вы холодной водой рот полоскайте...- сказал Финкель,-
и тогда кровь остановится...
Он стоял перед ней в позе человека, который ждет,
когда же наконец уйдут, оставят в покое...
- Прощайте...- сказала она, поворачиваясь к двери.
- Гм!.. А кто же мне заплатит за работу?- спросил
смеющимся голосом Финкель.
- Ах, да...- вспомнила Ванда, покраснела и подала
выкресту рубль, вырученный ею за кольцо с бирюзой.
Выйдя на улицу, она чувствовала еще больший
стыд, чем прежде, но теперь уж ей было стыдно не бедности.
Она уже не замечала, что на ней нет высокой
шляпы и модной кофточки. Шла она по улице, плевала
кровью, и каждый красный плевок говорил ей об ее
жизни, нехорошей, тяжелой жизни, о тех оскорблениях,
какие она переносила и еще будет переносить завтра,
через неделю, через год - всю жизнь, до самой смерти...
- О, как это страшно!- шептала она.-
Как ужасно, боже мой!
Впрочем, на другой день она уже была в "Ренесансе"
и танцевала там. На ней была новая громадная красная
шляпа, новая модная кофточка и туфли бронзового ц
вета. И ужином угощал ее молодой купец, приезжий
из Казани.
ЗНАМЕНИЕ ВРЕМЕНИ
В гостиной со светло-голубыми обоями объяснялись
в любви.
Молодой человек приятной наружности стоял, преклонив
одно колено, перед молодой девушкой и клялся.
- Жить я не могу без вас, моя дорогая! Клянусь
вам! - задыхался он.- С тех пор, как я увидел вас,
я потерял покой! Дорогая моя, скажите мне... скажите...
Да или нет?
Девушка открыла ротик, чтобы ответить, но в это
время в дверях показалась голова ее брата.
- Лили, на минутку! - сказал брат.
- Чего тебе? - спросила Лили, выйдя к брату.
- Извини, моя дорогая, что я помешал вам, но...
я брат, и моя священная обязанность предостеречь тебя...
Будь поосторожнее с этим господином. Держи язык за
зубами... Поберегись сказать что-нибудь лишнее.
- Но он делает мне предложение!
- Это твое дело... Объясняйся с ним, выходи за него
замуж, но ради бога будь осторожна... Я знаю этого
субъекта... Большой руки подлец! Сейчас же донесет,
ежели что...
- Merci, Макс... А я и не знала!
Девушка воротилась в гостиную. Она ответила молодому
человеку "да", целовалась с ним, обнималась,
клялась, но была осторожна: говорила с ним только о любви.
Антон Павлович Чехов
Человек в футляре
На самом краю села Мироносицкого, в сарае старосты Прокофия расположились на
ночлег запоздавшие охотники. Их было только двое: ветеринарный врач Иван Иваныч
и учитель гимназии Буркин. У Ивана Иваныча была довольно странная, двойная
фамилия - Чимша-Гималайский, которая совсем не шла ему, и его во всей губернии
звали просто по имени и отчеству; он жил около города на конском заводе и
приехал теперь на охоту, чтобы подышать чистым воздухом. Учитель же гимназии
Буркин каждое лето гостил у графов П. и в этой местности давно уже был своим
человеком.
Не спали. Иван Иваныч, высокий, худощавый старик с длинными усами, сидел снаружи
у входа и курил трубку; его освещала луна. Буркин лежал внутри на сене, и его не
было видно в потемках.
Рассказывали разные истории. Между прочим говорили о том, что жена старосты,
Мавра, женщина здоровая и не глупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше
своего родного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в
последние десять лет всё сидела за печью и только по ночам выходила на улицу.
- Что же тут удивительного! - сказал Буркин. - Людей, одиноких по натуре,
которые, как рак-отшелышк или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на этом
свете не мало. Быть может, тут явление атавизма, возвращение к тому времени,
когда предок человека не был ещ
...Закладка в соц.сетях
