Жанр: Классика
Рассказы
...ся его, потом полюбила безумно и
любила до последнего времени, пока не вышла за
Ягича. Он тоже имел необыкновенный успех у женщин,
чуть ли не с четырнадцати лет, и дамы, которые для
него изменяли своим мужьям, оправдывались тем, что
Володя маленький. Про него недавно кто-то
рассказывал, будто бы он, когда был студентом, жил
в номерах, поближе к университету, и всякий раз,
бывало, как постучишься к нему, то слышались за
дверью его шаги и затем извинение вполголоса:
"Pardon, je ne suis pas seul". Ягич приходил от
него в восторг и благословлял его на дальнейшее,
как Державин Пушкина, и, по-видимому, любил его.
Оба они по целым часам молча играли на бильярде
или в пикет, и если Ягич ехал куда-нибудь на
тройке, то брал с собою и Володю, и в тайны своей
диссертации Володя посвящал только одного Ягича. В
первое время, когда полковник был помоложе, они
часто попадали в положение соперников, но никогда
не ревновали друг к другу. В обществе, где они
бывали вместе, Ягича прозвали Володей большим, а
его друга - Володей маленьким.
В санях, кроме Володи большого, Володи маленького
и Софьи Львовны, находилась еще одна особа -
Маргарита Александровна, или, как ее все звали,
Рита, кузина госпожи Ягич, девушка уже за
тридцать, очень бледная, с черными бровями, в
pince-nez, курившая папиросы без передышки, даже
на сильном морозе; всегда у нее на груди и на
коленях был пепел. Она говорила в нос, растягивая
каждое слово, была холодна, могла пить ликеры и
коньяк сколько угодно и не пьянела и двусмысленные
анекдоты рассказывала вяло, безвкусно. Дома она от
утра до вечера читала толстые журналы, обсыпая их
пеплом, или кушала мороженые яблоки.
- Соня, перестань беситься, - сказала она
нараспев. - Право, глупо даже.
В виду заставы тройка понеслась тише, замелькали
дома и люди, и Софья Львовна присмирела, прижалась
к мужу и вся отдалась своим мыслям. Володя
маленький сидел против. Теперь уже к веселым,
легким мыслям стали примешиваться и мрачные. Она
думала: этому человеку, который сидит против, было
известно6 что она его любила, и он, конечно, верил
разговорам, что она вышла за полковника par depit.
Она еще ни разу не признавалась ему в любви и не
хотела, чтобы он знал, и скрывала свое чувство, но
по лицу его видно было, что он превосходно понимал
ее - и самолюбие ее страдало. Но в ее положении
унизительнее всего было то, что после свадьбы этот
Володя маленький вдруг стал обращать на нее
внимание, чего раньше никогда не бывало,
просиживал с ней по целым часам молча или болтая о
пустяках, и теперь в санях, не разговаривая с нею,
он слегка наступал ей на ногу и пожимал руку;
очевидно, ему того только и нужно было, чтобы она
вышла замуж; и очевидно было, что он презирает ее
и что она возбуждает в нем интерес лишь известного
свойства, как дурная и непорядочная женщина. И
когда в ее душе торжество и любовь к мужу мешались
с чувством унижения и оскорбленной гордости, то ею
овладевал задор и хотелось тогда сесть на козлы и
кричать, подсвистывать...
Как раз в то самое время, как проезжали мимо
женского монастыря, раздался удар большого
тысячепудового колокола. Рита перекрестилась.
- В этом монастыре наша Оля, - сказала Софья
Львовна и тоже перекрестилась и вздрогнула.
- Зачем она пошла в монастырь? - спросил полковник.
- Par depit, - сердито ответила Рита, очевидно
намекая на брак Софьи Львовны с Ягичем. - Теперь в
моде этот par depit. Вызов всему свету. Была
хохотушка, отчаянная кокетка, любила только балы
да кавалеров и вдруг - на-поди! Удивила!
- Это неправда, - сказал Володя маленький, опуская
воротник шубы и показывая красивое лицо. - Тут не
par depit, а сплошной ужас, если хотите. Ее брата,
Дмитрия, сослали в каторжные работы, и теперь
неизвестно, где он. А мать умерла с горя.
Он опять поднял воротник.
- И хорошо сделал Оля, - добавил он глухо. - Жить
на положении воспитанницы, да еще с таким золотом,
как Софья Львовна, - тоже подумать надо!
Софья Львовна услышала в его голосе презрительный
тон и хотела сказать ему дерзость, но промолчала.
Ею опять овладел тот же задор; она поднялась на
ноги и крикнула плачущим голосом:
- Я хочу к утрене! Ямщик, назад! Я хочу Олю видеть!
Повернули назад. Звон монастырского колокола был
густой, и, как казалось Софье Львовне, что-то в
нем напоминало об Оле и ее жизни. Зазвонили и в
других церквах. Когда ямщик осадил тройку, Софья
Львовна выскочила из саней и одна, без
провожатого, быстро пошла к воротам.
- Скорей, пожалуйста! - крикнул ей муж. - Уже
поздно!
Она прошла темными воротами, потом по аллее,
которая вела от ворот к главной церкви, и снежок
хрустел у нее под ногами, и звон раздавался уже
над самою головой и, казалось, проникал во все ее
существо. Вот церковная жизнь, три ступеньки вниз,
затем притвор с изображениями святых по обе стороны,
запахло можжевельником и ладаном, опять
дверь, и темная фигурка отворяет ее и кланяется
низко-низко... В церкви служба еще не начиналась.
Одна монашенка ходила около иконостаса и зажигала
свечи на ставниках, другая зажигала паникадило.
Там и сям, ближе к колоннам и боковым приделам,
стояли неподвижно черные фигуры. "Значит, как они
стоят теперь, так уж не сойдут до самого утра", -
подумала Софья Львовна, и ей показалось тут темно,
холодно, скучно, - скучнее, чем на кладбище. Она с
чувством скуки поглядела на неподвижные, застывшие
фигуры, и вдруг сердце у нее сжалось. Почему-то в
одной из монашенок, небольшого роста, с худенькими
плечами и с черною косынкой на голове она узнала
Олю, хотя Оля, когда уходила в монастырь, была
полная и как будто повыше. Нерешительно, сильно
волнуясь отчего-то, Софья Львовна подошла к
послушнице и через плечо поглядела ей в лицо и
узнала Олю.
- Оля! - сказала она и всплеснула руками, и уж не
могла говорить от волнения. - Оля!
Монашенка тотчас же узнала ее, удивленно подняла
брови, и ее бледное, недавно умытое, чисто лицо и
даже, как показалось, ее белый платочек, который
виден был из-под косынки, просияли от радости.
- Вот господь чудо послал, - сказала она и тоже
всплеснула своими худыми, бледными ручками.
Софья Львовна крепко обняла ее и поцеловала и
боялась при этом, чтобы от нее не пахло вином.
- А мы сейчас ехали мимо и вспомнили про тебя, -
говорила она, запыхавшись, как от быстрой ходьбы.
- Какая ты бледная, господи!
Я... я очень рада тебя видеть. Ну, что? Как?
Скучаешь?
Софья Львовна оглянулась на других монахинь и
продолжала уже тихим голосом:
- У нас столько перемен... Ты знаешь, я замуж
вышла за Ягича, Владимира Никитыча. Ты его
помнишь, наверное... Я очень счастлива с ним.
- Ну, слава богу. А папа твой здоров?
- Здоров. Часто про тебя вспоминает. Ты же, Оля,
приходи к нам на праздниках. Слышишь?
- Приду, - сказала Оля и усмехнулась. - Я на
второй день приду.
Софья Львовна, сама не зная отчего, заплакала и
минутку плакала молча, потом вытерла глаза и
сказала:
- Рита будет очень жалеть, что тебя не видела. Она
тоже с нами. И Володя тут. Как бы они были рады,
если бы ты повидалась с ними! Пойдем к ним, ведь
служба еще не начиналась.
- Пойдем, - согласилась Оля.
Она перекрестилась три раза и вместе с Софьей
Львовной пошла к выходу.
- Так ты говоришь, Сонечка, счастлива? - спросила
она, когда вышли за ворота.
- Очень.
- Ну, слава богу.
Володя большой и Володя маленький, увидев
монашенку, вышли из саней и почтительно
поздоровались; оба были заметно тронуты, что у нее
бледное лицо и черное монашеское платье, и обоим
было приятно, что она вспомнила про них и пришла
поздороваться. Чтобы ей не было холодно, Софья
Львовна окутала ее в плед и прикрыла одною полой
своей шубы. Недавние слезы облегчили и прояснили
ей душу, и она была рада, что эта шумная,
беспокойная и, в сущности, нечистая ночь
неожиданно кончилась так чисто и кротко. И чтобы
удержать подольше около себя Олю, она предложила:
- Давайте ее прокатим! Оля, садись, мы немножко.
Мужчины ожидали, что монашенка откажется, - святые
на тройках не ездят, - но, к их удивлению, она
согласилась и села в сани. И когда тройка
помчалась к заставе, все молчали и только
старались, чтобы ей было удобно и тепло, и каждый
думал о том, какая она была прежде и какая теперь.
Лицо у нее теперь было бесстрастное, мало
выразительное, холодное и бледное, прозрачное,
будто в жилах ее текла вода, а не кровь. А года
два-три назад она была полной, румяной, говорила о
женихах, хохотала от малейшего пустяка...
Около заставы тройка повернула назад; когда она
минут через десять остановилась около монастыря,
Оля вышла из саней. На колокольне уже
перезванивали.
- Спаси вас господи, - сказала Оля и низко,
по-монашески поклонилась.
- Так ты же приходи, Оля.
- Приду, приду.
Она быстро пошла и скоро исчезла в темных воротах.
И после этого почему-то, когда тройка поехала
дальше, стало грустно-грустно. Все молчали. Софья
Львовна почувствовала во всем теле слабость и пала
духом; то, что она заставила монашенку сесть в
сани и прокатиться на тройке, в нетрезвой
компании, казалось ей уже глупым, бестактным и
похожим на кощунство; вместе с хмелем у нее прошло
и желание обманывать себя, и для нее уже ясно
было, что мужа своего она не любит и любить не
может, что все вздор и глупость. Она вышла из
расчета, потому что он, по выражению ее
институтских подруг, безумно богат, и потому что
ей страшно было оставаться в старых девах, как
Рита, и потому что надоел отец-доктор и хотелось
досадить Володе маленькому. Если бы она могла
предположить, когда выходила, что это так тяжело,
жутко и безобразно, то она ни за какие блага в
свете не согласилась бы венчаться. Но теперь беды
не поправишь. Надо мириться.
Приехали домой. Ложась в теплую мягкую постель и
укрываясь одеялом, Софья Львовна вспомнила темный
коридор, запах ладана и фигуры у колонн, и ей было
жутко от мысли, что эти фигуры будут стоять
неподвижно все время, пока она будет спать. Утреня
будет длинная-длинная, потом часы, потом обедня,
молебен...
"Но ведь бог есть, наверное есть, и я непременно
должна умереть, значит, надо рано или поздно
подумать о душе, о вечной жизни, как Оля. Оля
теперь спасена, она решила для себя все вопросы...
Но если бога нет? Тогда пропала ее жизнь. То есть
как пропала? Почему пропала?"
А через минуту в голову опять лезет мысль:
"Бог есть, смерть непременно придет, надо о душе
подумать. Если Оля сию минуту увидит свою смерть,
то ей не будет страшно. Она готова. А главное, она
уже решила для себя вопрос жизни. Бог есть...
да... Но неужели нет другого выхода, как только
идти в монастырь? Ведь идти в монастырь - значит
отречься от жизни, погубить ее..."
Софье Львовне становилось немножко страшно; она
спрятала голову под подушку.
- Не надо об этом думать, - шептала она. - Не
надо...
Ягич ходил в соседней комнате по ковру, мягко
звеня шпорами, и о чем-то думал. Софье Львовне
пришла мысль, что этот человек близок и дорог ей
только в одном: его тоже зовут Владимиром. Она
села на постель и позвала нежно:
- Володя!
- Чего тебе? - отозвался муж.
- Ничего.
Она опять легла. Послышался звон, быть может тот
же самый монастырский, припомнились ей опять
притвор и темные фигуры, забродили в голове мысли
о боге и неизбежной смерти, и она укрылась с
головой, чтобы не слышать звона; она сообразила,
что, прежде чем наступят сырость и смерть, будет
еще тянуться длинная-длинная жизнь, и изо дня в
день придется считаться с близостью нелюбимого
человека, который вот пришел уже в спальню и
ложится спать, и придется душить в себе
безнадежную любовь к другому - молодому,
обаятельному и, как казалось ей, необыкновенному.
Она взглянула на мужа и хотела пожелать ему доброй
ночи, но вместо этого вдруг заплакала. Ей было
досадно на себя.
- Ну, начинается музыка! - проговорил Ягич, делая
ударение на зы.
Она успокоилась, но поздно, только к десятому часу
утра; она перестала плакать и дрожать всем телом,
но зато у ней началась сильная головная боль. Ягич
торопился к поздней обедне и в соседней комнате
ворчал на денщика, который помогал ему одеваться.
Он вошел в спальню раз, мягко звеня шпорами, и
взял что-то, потом в другой раз - уже в эполетах и
орденах, чуть-чуть похрамывая от ревматизма, и
Софье Львовне показалось почему-то, что он ходит и
смотрит, как хищник.
Она слышала, как Ягич позвонил у телефона.
- Будьте добры, соедините с Васильевскими
казармами! - сказал он; а через минуту: -
Васильевские казармы? Пригласите, пожалуйста, к
телефону доктора Салимовича... - И еще через
минуту: - С кем говорю? Ты, Володя? Очень рад.
Попроси, милый, отца приехать сейчас к нам, а то
моя супруга сильно расклеилась после вчерашнего.
Нет дома, говоришь? Гм... Благодарю. Прекрасно...
премного обяжешь... Merci.
Ягич в третий раз вошел в спальню, нагнулся к
жене, перекрестил ее, дал ей поцеловать свою руку
(женщины, которые его любили, целовали ему руку, и
он привык к этому) и сказал, что вернется к обеду.
И вышел.
В двенадцатом часу горничная доложила, что пришли
Владимир Михайлыч. Софья Львовна, пошатываясь от
усталости и головной боли, быстро надела свой
новый удивительный капот сиреневого цвета, с
меховою обшивкой, наскоро кое-как причесалась; она
чувствовала в своей душе невыразимую нежность и
дрожала от радости и страха, что он может уйти. Ей
бы только взглянуть на него.
Володя маленький пришел с визитом, как следует, во
фраке и в белом галстуке. Когда в гостиную вошла
Софья Львовна, он поцеловал у нее руку и искренно
пожалел, что она нездорова. Потом, когда сели,
похвалил ее капот.
- А меня расстроило вчерашнее свидание с Олей, -
сказала она. - Сначала мне было жутко, но теперь я
ей завидую. Она - несокрушимая скала, ее с места
не сдвинешь; но неужели, Володя, у нее не было
другого выхода? Неужели погребать себя заживо
значит решать вопрос жизни? Ведь это смерть, а не
жизнь.
При воспоминании об Оле на лице у Володи
маленького показалось умиление.
- Вот вы, Володя, умный человек, - сказала Софья
Львовна, - научите меня, чтобы я поступила точно
так же, как она. Конечно, я неверующая и в
монастырь не пошла бы, но ведь можно сделать
что-нибудь равносильное. Мне нелегко живется, -
продолжала она, помолчав немного. - Научите же...
Скажите мне что-нибудь убедительное. Хоть одно
слово скажите.
- Одно слово? Извольте: тарарабумбия.
- Володя, за что вы меня презираете? - спросила
она живо. - Вы говорите со мной каким-то
особенным, простите, фатовским языком, как не
говорят с друзьями и с порядочными женщинами. Вы
имеете успех, как ученый, вы любите науку, но
отчего вы никогда не говорите со мной о науке?
Отчего? Я не достойна?
Володя маленький досадливо поморщился и сказал:
- Отчего это вам так вдруг науки захотелось? А
может, хотите конституции? Или, может, севрюжины с
хреном?
- Ну, хорошо, я ничтожная, дрянная, беспринципная,
недалекая женщина... У меня тьма, тьма ошибок, я
психопатка, испорченная, и меня за это презирать
надо. Но ведь вы, Володя, старше меня на десять
лет, а муж старше меня на тридцать лет. Я росла на
ваших глазах, и если бы вы захотели, вы могли бы
сделать из меня все, что вам угодно, хоть ангела.
Но вы... (голос у нее дрогнул) поступаете со мной
ужасно. Ягич женился на мне, когда уже постарел, а
вы...
- Ну, полно, полно, - сказал Володя, садясь
поближе и целуя ей обе руки. - Предоставим
Шопенгауэрам философствовать и доказывать все, что
им угодно, а сами будем целовать эти ручки.
- Вы меня презираете, и если б вы знали, как я
страдаю от этого! - сказала она нерешительно,
заранее зная, что он ей не поверит. - А если б вы
знали, как мне хочется измениться, начать новую
жизнь! Я с восторгом думаю об этом, - проговорила
она и в самом деле прослезилась от восторга. -
Быть хорошим, честным, чистым человеком, не лгать,
иметь цель в жизни.
- Ну, ну, ну, пожалуйста, не ломайтесь! Не люблю!
- сказал Володя, и лицо его приняло капризное
выражение. - Ей-богу, точно на сцене. Будем
держать себя по-человечески.
Чтобы он не рассердился и не ушел, она стала
оправдываться и в угоду ему насильно улыбнулась, и
опять заговорила об Оле и про то, как ей хочется
решить вопрос своей жизни, стать человеком.
- Тара... ра... бумбия... - запел он вполголоса. -
Тара... ра... бумбия!
И неожиданно взял ее за талию. А она, сама не
зная, что делает, положила ему на плечи руки и
минуту с восхищением, точно в чаду каком-то,
смотрела на его умное, насмешливое лицо, лоб,
глаза, прекрасную бороду...
- Ты сам давно знаешь, я люблю тебя, - созналась
она ему и мучительно покраснела и почувствовала,
что у нее даже губы судорожно покривились от
стыда. - Я тебя люблю. Зачем же ты меня мучаешь?
Она закрыла глаза и крепко поцеловала его в губы,
и долго, пожалуй, с минуту, никак не могла кончить
этого поцелуя, хотя знала, что это неприлично, что
он сам может осудить ее, может войти прислуга...
- О, как ты меня мучаешь! - повторила она.
Когда через полчаса он, получивший то, что ему
нужно было, сидел в столовой и закусывал, она
стояла перед ним на коленях и с жадностью смотрела
ему в лицо, и он говорил ей, что она похожа на
собачку, которая ждет, чтоб ей бросили кусочек
ветчины. Потом он посадил ее к себе на одно колено
и, качая, как ребенка, запел:
- Тара... рабумбия... Тара... рабумбия!
А когда он собрался уходить, она спрашивала его
страстным голосом:
- Когда? Сегодня? Где?
И она протянула к его рту обе руки, как бы желая
схватить ответ даже руками.
- Сегодня едва ли это удобно, - сказал он,
подумав. - Вот разве завтра.
И они расстались. Перед обедом Софья Львовна ехала
в монастырь к Оле, но там сказали ей, что Оля
где-то на покойнике читает псалтирь. Из монастыря
она поехала к отцу и тоже не застала дома, потом
переменила извозчика и стала ездить по улицам и
переулкам без всякой цели, и каталась так до
вечера. И почему-то при этом вспомнилась ей та
самая тетя с заплаканными глазами, которая не
находила себе места.
А ночью опять катались на тройках и слушали цыган
в загородном ресторане. И когда опять проезжали
мимо монастыря, Софья Львовна вспоминала про Олю,
и ей становилось жутко от мысли, что для девушек и
женщин ее круга нет другого выхода, как не
переставая кататься на тройках и лгать или же идти
в монастырь убивать плоть... А на другой день было
свидание, и опять Софья Львовна ездила по городу
одна на извозчике и вспоминала про тетю.
Через неделю Володя маленький бросил ее. И после
этого жизнь пошла по-прежнему, такая же неинтересная,
тоскливая и иногда даже мучительная. Полковник и
Володя маленький подолгу играли на бильярде и в
пикет, Рита безвкусно и вяло рассказывала
анекдоты, Софья Львовна все ездила на извозчике и
просила мужа, чтобы он покатал ее на тройке.
Заезжая почти каждый день в монастырь, она
надоедала Оле, жаловалась ей на свои невыносимые
страдания, плакала и при этом чувствовала, что в
келью вместе с нею входило что-то нечистое,
жалкое, поношенное, а Оля машинально, тоном
заученного урока говорила ей, что все это ничего,
все пройдет и бог простит.
В ПОЧТОВОМ ОТДЕЛЕНИИ
Хоронили мы как-то на днях молоденькую жену нашего
старого почтмейстера Сладкоперцева. Закопавши красавицу,
мы, по обычаю дедов и отцов, отправились
в почтовое отделение "помянуть".
Когда были поданы блины, старик-вдовец горько
заплакал и сказал:
- Блины такие же румяненькие, как и покойница.
Такие же красавицы! Точь-в-точь!
- Да,- согласились поминавшие,- она у вас действительно
была красавица... Женщина первый сорт!
- Да-с... Все удивлялись, на нее глядючи... Но,
господа, любил я ее не за красоту и не за добрый нрав,
Эти два качества присущественны всей женской природе
и встречаются довольно часто в подлунном мире. Я ее
любил за иное качество души. А именно-с: любил я ее,
покойницу, дай бог ей царство небесное, за то, что она
при бойкости и игривости своего характера, мужу своему
была верна. Она была верна мне, несмотря на то, что
ей было только двадцать, а мне скоро уж шестьдесят
стукнет! Она была верна мне, старику!
Дьякон, трапезовавший с нами, красноречивым мычанием
и кашлем выразил свое сомнение.
- Вы не верите, стало быть? - обратился к нему
вдовец.
- Не то что не верю,- смутился дьякон,- а так...
Молодые жены нынче уж слишком того... рандеву, соус
провансаль...
- Вы сомневаетесь, а я вам докажу-с! Я в ней поддерживал
ее верность разными способами, так сказать,
стратегического свойства, вроде как бы фортификации.
При моем поведении и хитром характере жена моя не
могла изменить мне ни в каком случае. Я хитрость употреблял
для охранения своего супружеского ложа. Слова
такие знаю, вроде как бы пароль. Скажу эти самые
слова и - баста, могу спать в спокойствии насчет верности...
- Какие же это слова?
- Самые простые. Я распространил по городу нехороший
слух. Вам этот слух доподлинно известен. Я говорил
всякому: "Жена моя Алена находится в сожительстве
с нашим полицмейстером Иваном Алексеичем
Залихватским". Этих слов было достаточно. Ни один
человек не осмеливался ухаживать за Аленой, ибо боялся
полицмейстерского гнева. Как, бывало, увидят ее, так
и бегут прочь, чтоб Залихватский чего не подумал.
Хе-хе-хе. Ведь с этим усатым идолом свяжись, так потом
не рад будешь, пять протоколов составит насчет
санитарного состояния. К примеру, увидит твою кошку
на улице и составит протокол, как будто это бродячий
скот.
- Так жена ваша, значит, не жила с Иваном Алексеичем?
- удивились мы протяжно.
- Нет-с, это моя хитрость... Хе-хе... Что, ловко
надувал я вас, молодежь? То-то вот оно и есть.
Прошло минуты три в молчании. Мы сидели и молчали,
и нам было обидно и совестно, что нас так хитро
провел этот толстый красноносый старик.
- Ну, бог даст, в другой раз женишься! - проворчал
дьякон.
В САРАЕ
Был десятый час вечера. Кучер Степан, дворник
Михайло, кучеров внук Алешка, приехавший погостить
к деду из деревни, и Никандр, семидесятилетний
старик, приходивший каждый вечер во двор продавать
селедки, сидели вокруг фонаря в большом каретном
сарае и играли в короли. В открытую настежь дверь
виден был весь двор, большой дом, где жили
господа, видны были ворота, погреба, дворницкая.
Все было покрыто ночными потемками, и только
четыре окна одного из флигелей, занятых жильцами,
были ярко освещены. Тени колясок и саней с
приподнятыми вверх оглоблями тянулись от стен к
дверям, перекрещивались с тенями, падавшими от
фонаря и игроков, дрожали... За тонкой
перегородкой, отделявшей сарай от конюшни, были
лошади. Пахло сеном, да от старого Никандра шел
неприятный селедочный запах.
В короли вышел дворник; он принял позу, какая, по
его мнению, подобает королю, и громко высморкался
в красный клетчатый платок.
- Теперь, кому хочу, тому голову срублю,- сказал
он.
Алешка, мальчик лет восьми, с белобрысой, давно не
стриженной головой, у которого до короля не
хватало только двух взяток, сердито и с завистью
поглядел на дворника. Он надулся и нахмурился.
- Я, дед, под тебя буду ходить,- сказал он,
задумываясь над картами.- Я знаю, у тебя дамка
бубней.
- Ну, ну, дурачок, будет тебе думать! Ходи!
Алешка несмело пошел с бубнового валета. В это
время со двора послышался звонок.
- А, чтоб тебя...- проворчал дворник, поднимаясь.-
Иди, король, ворота отворять.
Когда он немного погодя вернулся, Алешка был уже
принцем, селедочник - солдатом, а кучер - мужиком.
- Дело выходит дрянь,- сказал дворник, опять
усаживаясь за карты.- Сейчас докторов выпустил. Не
вытащили.
- Где им! Почитай, только мозги расковыряли. Ежели
пуля в голову попала, то уж какие там доктора...
- Без памяти лежит,- продолжал дворник.- Должно,
помрет. Алешка, не подглядывай в карты, псенок, а
то за ухи! Да, доктора со двора, а отец с матерью
во двор... Только что приехали. Вою этого, плачу -
не приведи бог! Сказывают, один сын... Горе!
Все, кроме Алешки, погруженного в игру, оглянулись
на ярко освещенные окна флигеля.
- Завтра велено в участок,- сказал дворник.-
Допрос будет... А я что знаю? Нешто я видел? Зовет
меня нынче утром, подает письмо и говорит:
"Отпусти, говорит, в почтовый ящик". А у самого
глаза заплаканы. Жены и детей дома не было, гулять
пошли... Пока, значит, я ходил с письмом, он и
выпалил из левольвера себе в висок. Прихожу, а уж
его кухарка на весь двор голосит.
- Великий грех,- проговорил сиплым голосом
селедочник и покрутил головой.- Великий грех!
- От большей науки,- сказал дворник, подбирая
взятку.- Ум за разум зашел. Бывало, по ночам сидит
и все бумаги пишет... Ходи, мужик!.. А хороший был
барин. Из себя белый, чернявый, высокий!..
Порядочный был жилец.
- Будто всему тут причина женский пол,- сказал
кучер, хлопая козырной девяткой по бубновому
королю.- Будто чужую жену полюбил, а своя
опостылела. Бывает.
- Король бунтуется!- сказал дворник.
В это время со двора опять послышался звонок.
Взбунтовавшийся король досадливо сплюнул и вышел.
В окнах флигеля замелькали тени, похожие на танцующие
пары. Раздались во дворе встревоженные голоса,
торопливые шаги.
- Должно, опять доктора пришли:- сказал кучер.-
Залегается наш Михайло...
Странный воющий голос прозвучал на мгновение в
воздухе. Алешка испуганно поглядел на своего деда,
кучера, потом на окна и сказал:
- Вчерась около ворот он меня по голове погладил.
Ты, говорит, мальчик, из какого уезда? Дед, кто
это выл сейчас?
Дед ничего не ответил и поправил огонь в фонаре.
- Пропал человек,- сказал он немного погодя и
зевнул.- И он пропал, и детки его пропали. Теперь
детям на всю жизнь срам.
Дворник вернулся и сел около фонаря.
- Помер!- сказал он.- Послали за старухами в
богадельню.
- Царство небесное, вечный покой!- прошептал кучер
и перекрестился.
Глядя на него, Алешка тоже перекрестился.
- Нельзя таких поминать,- сказал селедочник..
- Отчего?
- Грех.
- Это верно,- согласился дворник.- Теперь его
прямо в ад, к нечистому...
- Грех,- повторил селедочник.- Таких ни хоронить,
ни отпевать, а все равно как падаль, без всякого
внимания.
Старик надел картуз и встал.
- У нашей барыни-генеральши тоже вот,- сказал он,
надвигая
...Закладка в соц.сетях
