Жанр: Классика
Рассказы
... ученьем хозяин погладил
ее и сказал:
- Пора нам, Тетка, делом заняться. Довольно
тебе бить баклуши. Я хочу из тебя артистку сделать...
Ты хочешь быть артисткой?
И он стал учить ее разным выходкам. В первый урок
она училась стоять и ходить на задних лапах, что ей
ужасно нравилось. Во второй урок она должна была
прыгать на задних лапах и хватать сахар, который
высоко над ее головой держал учитель. Затем в следующие
уроки она плясала, бегала на корде, выла
под музыку, звонила и стреляла, а через месяц
могла с успехом заменять Федора Тимофеича в египетской
пирамиде. Училась она очень охотно и была
довольна своими успехами; беганье с высунутым языком
на корде, прыганье в обруч и езда верхом на
старом Федоре Тимофеиче доставляли ей величайшее
наслаждение. Всякий удавшийся фокус она сопровождала
звонким, восторженным лаем, а учитель
удивлялся, приходил тоже в восторг и потирал руки.
- Талант! Талант!- говорил он.- Несомненный
талант! Ты положительно будешь иметь успех!
И Тетка так привыкла к слову "талант", что всякий
раз, когда хозяин произносил его, вскакивала и
оглядывалась, как будто оно было ее кличкой.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Беспокойная ночь
Тетке приснился собачий сон, будто за ней гонится
дворник с метлой, и она проснулась от страха.
В комнате было тихо, темно и очень душно. Кусались
блохи.. Тетка раньше никогда не боялась потемок,
но теперь почему-то ей стало жутко и захотелось
лаять. В соседней комнате громко вздохнул хозяин,
потом немного погодя в своем сарайчике хрюкнула
свинья, и опять все смолкло. Когда думаешь об еде,
то на душе становится легче, и Тетка стала думать о
том, как она сегодня украла у Федора Тимофеича
куриную лапку и спрятала ее в гостиной между шкафом
и стеной, где очень много паутины и пыли. Не
мешало бы теперь пойти и посмотреть: цела эта
лапка или нет? Очень может быть, что хозяин нашел
ее и скушал. Но раньше утра нельзя выходить из
комнатки - такое правило. Тетка закрыла глаза,
чтобы поскорее уснуть, так как она знала по опыту,
что чем скорее уснешь, тем скорее наступит утро. Но
вдруг недалеко от нее раздался странный крик, который
заставил ее вздрогнуть и вскочить на все четыре
лапы. Это крикнул иван Иваныч, и крик его был не
болтливый и убедительный, как обыкновенно, а какой-то
дикий, пронзительный и неестественный, похожий на
скрип отворяемых ворот. Ничего не разглядев
в потемках и не поняв, Тетка почувствовала еще
больший страх и проворчала:
- Ррррр...
Прошло немного времени, сколько его требуется на
то, чтобы обглодать хорошую кость; крик не повторялся.
Тетка мало-помалу успокоилась и задремала.
Ей приснились две большие черные собаки с клочьями
прошлогодней шерсти на бедрах и на боках; они из
большой лохани с жадностью ели помои, от которых
шел белый пар и очень вкусный запах; изредка они
оглядывались на Тетку, скалили зубы и ворчали:
"А тебе мы не дадим!" Но из дому выбежал мужик в
шубе и прогнал их кнутом; тогда Тетка подошла к
лохани и стала кушать, но как только мужик ушел за
ворота, обе черные собаки с ревом бросились на нее,
и вдруг опять раздался пронзительный крик.
- К-ге! К-ге-ге!- крикнул Иван Иваныч.
Тетка проснулась, вскочила и, не сходя с матрасика,
залилась воющим лаем. Ей уже казалось, что
кричит не иван Иваныч, а кто-то другой, посторонний.
И почему-то в сарайчике опять хрюкнула свинья.
Но вот послышалось шарканье туфель, и в комнатку
вошел хозяин в халате и со свечой. Мелькающий
свет запрыгал по грязным обоям и по потолку и
прогнал потемки. Тетка увидела, что в комнатке нет
никого постороннего. Иван иваныч сидел на полу и
не спал. Крылья у него были растопырены и клюв
раскрыт, и вообще он имел такой вид, как будто очень
утомился и хотел пить. Старый Федор Тимофеич тоже
не спал. Должно быть, и он был разбужен криком.
- Иван Иваныч, что с тобой?- спросил хозяин
у гуся.- Что ты кричишь? Ты болен?
Гусь молчал. Хозяин потрогал его за шею, погладил
по спине и сказал:
- Ты чудак. И сам не спишь и другим не даешь.
Когда хозяин вышел и унес с собою свет, опять
наступили потемки. Тетке было страшно. Гусь не кричал,
но ей опять стало чудиться, что в потемках стоит
кто-то чужой. Страшнее всего было то, что этого чужого
нельзя было укусить, так как он был невидим и в эту
ночь должно непременно произойти что-то очень худое.
Федор Тимофеич тоже был непокоен. Тетка слышала,
как он возился на своем матрасике, зевал и
встряхивал головой.
Где-то на улице застучали в ворота, и в сарайчике
хрюкнула свинья. Тетка заскулила, протянула передние
лапы и положила на них голову. В стуке ворот, в
хрюканье не спавшей почему-то свиньи, в потемках и
в тишине почудилось ей что-то такое же тоскливое
и страшное, как в крике Ивана Иваныча. Все было в
тревоге и в беспокойстве, но отчего? Кто этот чужой,
которого не было видно? Вот около Тетки на мгновение
вспыхнули две тусклые зеленые искорки. Это в
первый раз за все время знакомства подошел к ней
Федор Тимофеич. Что ему нужно было? Тетка лизнула
ему лапу и, не спрашивая, зачем он пришел,
завыла тихо и на разные голоса.
- К-ге!- крикнул Иван Иваныч.- К-ге-ге!
Опять отворилась дверь, и вошел хозяин со свечой.
Гусь сидел в прежней позе, с разинутым клювом
и растопырив крылья. Глаза у него закрыты.
- Иван иваныч!- позвал хозяин.
Гусь не шевельнулся. Хозяин сел перед ним на
полу, минуту глядел на него молча и сказал:
- Иван Иваныч! Что же это такое? Умираешь ты,
что ли? Ах, я теперь вспомнил, вспомнил!- вскрикнул
он и схватил себя за голову.- Я знаю, отчего
это! Это оттого, что сегодня на тебя наступила лошадь!
Боже мой, боже мой!
Тетка не понимала, что говорит хозяин, но по его
лицу видела, что и он ждет чего-то ужасного. Она
протянула морду к темному окну, в которое, как казалось
ей, глядел кто-то чужой, и завыла.
- Он умирает, Тетка!- сказал хозяин и всплеснул
руками.- Да, да, умирает! К вам в комнату пришла
смерть. Что нам делать?
Бледный, встревоженный хозяин, вздыхая и покачивая
головой, вернулся к себе в спальню. Тетке
жутко было оставаться в потемках, и она пошла за
ним. Он сел на кровать и несколько раз повторил:
- Боже мой, что же делать?
Тетка ходила около его ног и, не понимая, отчего
это у нее такая тоска и отчего все так беспокоятся,
и стараясь понять, следила за каждым его движением.
Федор Тимофеич, редко покидавший свой матрасик,
тоже вошел в спальню хозяина и стал тереться около
его ног. Он встряхивал головой, как будто хотел вытряхнуть
из нее тяжелые мысли, и подозрительно заглядывал
под кровать.
Хозяин взял блюдечко, налил в него из рукомойника
воды и опять пошел к гусю.
- Пей, Иван Иваныч!- сказал он нежно, ставя
перед ним блюдечко.- Пей, голубчик.
Но Иван Иваныч не шевелился и не открывал
глаз. Хозяин пригнул его голову к блюдечку и окунул
клюв в воду, но гусь не пил, еще шире растопырил
крылья, и голова его так и осталась лежать в блюдечке.
- Нет, ничего уже нельзя сделать!- вздохнул хозяин.
- Все кончено. Пропал иван Иваныч!
И по его щекам поползли вниз блестящие капельки,
какие бывают на окнах во время дождя. Не понимая,
в чем дело, Тетка и Федор Тимофеич жались к нему
и с ужасом смотрели на гуся.
- Бедный Иван Иваныч!- говорил хозяин, печально
вздыхая.- А я-то мечтал, что весной повезу
тебя на дачу и буду гулять с тобой по зеленой травке.
Милое животное, хороший мой товарищ, тебя уже нет!
Как же я теперь буду обходиться без тебя?
Тетке казалось, что и с нею случится то же самое,
то есть что и она вот так, неизвестно отчего, закроет
глаза, протянет лапы, оскалит рот, и все на нее
будут смотреть с ужасом. По-видимому, такие же
мысли бродили и в голове Федора Тимофеича. Никогда
раньше старый кот не был так угрюм и мрачен,
как теперь.
Начинался рассвет, и в комнатке уже не было того
невидимого чужого, который пугал так Тетку. Когда
совсем рассвело, пришел дворник, взял гуся за лапы
и унес его куда-то. А немного погодя явилась старуха
и вынесла корытце.
Тетка пошла в гостиную и посмотрела за шкаф:
хозяин не скушал куриной лапки, она лежала на своем
месте, в пыли и паутине. Но Тетке было скучно,
грустно и хотелось плакать. Она даже не понюхала
лапки, а пошла под диван, села там и начала скулить
тихо, тонким голоском:
- Ску-ску-ску...
Неудачный дебют
В один прекрасный вечер хозяин вошел в комнатку
с грязными обоями и, потирая руки, сказал:
- Ну-с...
Что-то он хотел еще сказать, но не сказал и вышел.
Тетка, отлично изучившая во время уроков его лицо и
интонацию, догадалась, что он был взволнован, озабочен
и, кажется, сердит. Немного погодя он вернулся
и сказал:
- Сегодня я возьму с собой Тетку и Федора Тимофеича.
В египетской пирамиде ты, Тетка, заменишь
сегодня покойного Ивана Иваныча. Черт знает что!
Ничего не готово, не выучено, репетиций было мало!
Осрамимся, провалимся!
Затем он опять вышел и через минуту вернулся в
шубе и в цилиндре. Подойдя к коту, он взял его за передние
лапы, поднял и спрятал его на груди под шубу,
причем Федор Тимофеич казался очень равнодушным
и даже не потрудился открыть глаз. Для него, по-видимому,
было решительно все равно: лежать ли, или быть
поднятым за ноги, валяться ли на матрасике,
или покоиться на груди хозяина под шубой...
- Тетка, пойдем,- сказал хозяин.
Ничего не понимая и виляя хвостом, Тетка пошла
за ним. Через минуту она уже сидела в санях около
ног хозяина и слушала, ка он, пожимаясь от холода
и волнения, бормотал:
- Осрамимся! Провалимся!
Сани остановились около большого странного
дома, похожего на опрокинутый супник. Длинный
подъезд этого дома с тремя стеклянными дверями был
освещен дюжиной ярких фонарей. Двери со звоном
отворялись и, как рты, глотали людей, которые сновали у
подъезда. Людей было много, часто к подъезду
подбегали и лошади, но собак не было видно.
Хозяин взял на руки Тетку и сунул ее на грудь,
под шубу, где находился Федор Тимофеич. Тут было
темно и душно, но тепло. На мгновение вспыхнули
две тусклые зеленые искорки - это открыл глаза кот,
обеспокоенный холодными жесткими лапами соседки.
Тетка лизнула его ухо и, желая усесться возможно
удобнее, беспокойно задвигалась, смяла его под себя
холодными лапами и нечаянно высунула из-под шубы
голову, но тотчас же сердито заворчала и нырнула
под шубу. Ей показалось, что она увидела громадную,
плохо освещенную комнату, полную чудовищ; из-за
перегородок и решеток, которые тянулись по обе стороны
комнаты, выглядывали страшные рожи: лошадиные,
рогатые, длинноухие и какая-то одна толстая,
громадная рожа с хвостом вместо носа и с двумя
длинными обглоданными костями, торчащими изо рта.
Кот сипло замяукал под лапами Тетки, но в это
время шуба распахнулась, хозяин сказал "гоп!", и
Федор Тимофеич и Теткою прыгнули на пол. Они уже
были в маленькой комнате серыми дощатыми стенами;
тут, кроме небольшого столика с зеркалом, табурета
и тряпья, развешанного по углам, не было никакой
другой мебели, и, вместо лампы или свечи, горел
яркий веерообразный огонек, приделанный к тумбочке,
вбитой в стену. Федор Тимофеич облизал свою шубу,
помятую Теткой, пошел под табурет и лег. Хозяин, все
еще волнуясь, и потирая руки, стал раздеваться... Он
разделся так, как обыкновенно раздевался у себя
дома, готовясь лечь под байковое одеяло, то есть снял
все, кроме белья, потом сел на табурет и, глядя в зеркало,
начал выделывать над собой удивительные
штуки. Прежде всего он надел на голову парик с пробором
и с двумя вихрами, похожими на рога, потом
густо намазал лицо чем-то белым и сверх белой краски
нарисовал еще брови, усы и румяны. Затеи его
этим не кончились. Опачкавши лицо и шею, он
стал облачаться в какой-то необыкновенный, ни с чем не
сообразный костюм, какого Тетка никогда не видала
раньше ни в домах, ни на улице. Представьте вы себе
широчайшие панталоны, сшитые из ситца с крупными
цветами, какой употребляется в мещанских домах для
занавесок и обивки мебели, панталоны, которые застегиваются у
самых подмышек; одна панталона сшита
из коричневого ситца, другая из светло-желтого. Утонувши
в них, хозяин надел еще ситцевую курточку с большим
зубчатым воротником и с золотой звездой на
спине, разноцветные чулки и зеленые башмаки...
У Тетки запестрило в глазах и в душе. От белолицей
мешковатой фигуры пахло хозяином, голос у нее
был тоже знакомый, хозяйский, но бывали минуты,
когда Тетку мучили сомнения, и тогда она готова
была бежать от пестрой фигуры и лаять. Новое место,
веерообразный огонек, запах, метаморфоза, случившаяся
с хозяином,- все это вселяло в нее неопределенный
страх и предчувствие, что она непременно встретится
с каким-нибудь ужасом, вроде толстой
рожи с хвостом вместо носа. А тут еще где-то за стеной
далеко играла ненавистная музыка и слышался
временами непонятный рев. Одно только и успокаивало
ее - это невозмутимость Федора Тимофеича. Он
преспокойно дремал под табуретом и не открывал
глаз, даже когда двигался табурет.
Какой-то человек во фраке и в белой жилетке заглянул
в комнатку и сказал:
- Сейчас выход мисс Арабеллы. После нее - вы.
Хозяин ничего не ответил. Он вытащил из-под
стола небольшой чемодан, сел и стал ждать. По губам
и по рукам его было заметно, что он волновался,
и Тетка слышала, как дрожало его дыхание.
- M-r Жорж, пожалуйте!- крикнул кто-то за
дверью.
Хозяин встал и три раза перекрестился, потом достал
из-под табурета кота и сунул его в чемодан.
- Иди, Тетка!- сказал он тихо.
Тетка, ничего не понимая, подошла к его рукам; он
поцеловал ее в голову и положил рядом с Федором
Тимофеичем. Засим наступили потемки... Тетка топталась
по коту, царапала стенки чемодана и от ужаса
не могла произнести ни звука, а чемодан покачивался,
как на волнах, и дрожал...
- А вот и я!- громко крикнул хозяин.- А вот
и я!
Тетка почувствовала, что после этого крика чемодан
ударился о что-то твердое и перестал качаться.
Послышался громкий густой рев: по ком-то хлопали, и
этот кто-то, вероятно рожа с хвостом вместо носа, ревел
и хохотал так громко, что задрожали замочки у
чемодана. В ответ на рев раздался пронзительный,
визгливый смех хозяина, каким он никогда не смеялся
дома.
- Га!- крикнул он, стараясь перекричать рев.-
Почтеннейшая публика! Я сейчас только с вокзала!
У меня издохла бабушка и оставила мне наследство!
В чемодане что очень тяжелое - очевидно, золото...
Га-а! И вдруг здесь миллион! Сейчас мы откроем и
посмотрим...
В чемодане щелкнул замок. Яркий свет ударил
Тетку по глазам; она прыгнула вон из чемодана и,
оглушенная ревом, быстро, во всю прыть забегала вокруг
своего хозяина и залилась звонким лаем.
- Га!- закричал хозяин.- Дядюшка Федор Тимофеич!
Дорогая Тетушка! Милые родственники, черт
бы вас взял!
Он упал животом на песок, схватил кота и Тетку
и принялся обнимать их. Тетка, пока он тискал ее в
своих объятиях, мельком оглядела тот мир, в который
занесла ее судьба, и, пораженная его грандиозностью,
на минуту застыла от удивления и восторга,
потом вырвалась из объятий хозяина и от остроты
впечатления, как волчок, закружилась на одном
месте. Новый мир был велик и полон яркого света; куда ни
взглянешь, всюду, от пола до потолка, видны были
одни только лица, лица, лица и больше ничего.
- Тетушка, прошу вас сесть!- крикнул хозяин.
Помня, что это значит, Тетка вскочила на стул и
села. Она поглядела на хозяина. Глаза его, как всегда,
глядели серьезно и ласково, но лицо, в особенности
рот и зубы, были изуродованы широкой неподвижной
улыбкой. Сам он хохотал, прыгал, подергивал плечами
и делал вид, что ему очень весело в присутствии
тысячей лиц. Тетка поверила его веселости, вдруг
почувствовала всем своим телом, что на нее смотрят
эти тысячи лиц, подняла вверх свою лисью морду и
радостно завыла.
- Вы, Тетушка,посидите,- сказал ей хозяин,- а
мы с дядюшкой попляшем камаринского.
Федор Тимофеич в ожидании, когда его заставят
делать глупости, стоял и равнодушно поглядывал по
сторонам. Плясал он вяло, небрежно, угрюмо, и видно
было по его движениям, по хвосту и поусам, что он
глубоко презирал и толпу, и яркий свет, и хозяина, и
себя... Протанцевав свою порцию, он зевнул и сел.
- Ну-с, Тетушка,- сказал хозяин,- сначала мы с
вами споем, а потом попляшем. Хорошо?
Он вынул из кармана дудочку и заиграл. Тетка, не
вынося музыки, беспокойно задвигалась на стуле и завыла.
Со всех сторон послышались рев и аплодисменты.
Хозяин поклонился и, когда все стихло, продолжал
играть... Во время исполнения одной очень высокой
ноты где-то наверху среди публики кто-то громко
ахнул.
- Тятька!- крикнул детский голос.- А ведь это
Каштанка!
- Каштанка и есть!- подтвердил пьяненький,
дребезжащий тенорок.- Каштанка! Федюшка, это, накажи бог,
Каштанка! Фюйть!
Кто-то на галерее свистнул, и два голоса, один -
детский, другой - мужской, громко позвали:
- Каштанка! Каштанка!
Тетка вздрогнула и посмотрела туда, где кричали.
Два лица: одно волосатое, пьяное и ухмыляющееся,
другое - пухлое, краснощекое и испуганное, ударили
по ее глазам, как раньше ударил яркий свет... Она
вспомнила, упала со стула и забилась на песке, потом
вскочила и с радостным визгом бросилась к этим лицам.
Раздался оглушительный рев, пронизанный насквозь
свистками и пронзительным детским криком:
- Каштанка! Каштанка!
Тетка прыгнула через барьер, потом через чье-то
плечо, очутилась в ложе; чтобы попасть в следующий
ярус, нужно было перескочить высокую стену; Тетка
прыгнула, но не допрыгнула и поползла назад по
стене. Затем она переходила с рук на руки, лизала
чьи-то руки и лица, подвигалась все выше и выше и,
наконец, попала на галерку...
Спустя полчаса Каштанка шла уже по улице за
людьми, от которых пахло клеем и лаком. Лука Александрыч
покачивался и инстинктивно, наученный опытом,
старался держаться подальше от канавы.
- В бездне греховней валяюся во утробе моей...-
бормотал он. - А ты, Каштанка,- недоумение. Супротив
человека ты все равно, что плотник супротив столяра.
Рядом с ним шагал Федюшка в отцовском картузе.
Каштанка глядела им обоим в спины, и ей казалось,
что она давно уже идет за ними и радуется, что жизнь
ее не обрывалась ни на минуту.
Вспомнила она комнатку с грязными обоями, гуся,
Федора Тимофеича, вкусные обеды, ученье, цирк, но
все это представлялось ей теперь, как длинный, перепутанный,
тяжелый сон...
Под вербное воскресенье в Старо-Петровском монастыре
шла всенощная. Когда стали раздавать вербы,
то был уже десятый час на исходе, огни потускнели,
фитили нагорели, было все, как в тумане. В церковных
сумерках толпа колыхалась, как море, и преосвященному
Петру, который был нездоров уже дня три, казалось,
что все лица - и старые, и молодые, и мужские,
и женские - походили одно на другое, у всех, кто подходил
за вербой, одинаковое выражение глаз. В тумане
не было видно дверей, толпа все двигалась, и похоже
было, что ей нет и не будет конца. Пел женский хор,
канон читала монашенка.
Как было душно, как жарко! Как долго шла всенощная!
Преосвященный Петр устал. Дыхание у него было
тяжелое, частое, сухое, плечи болели от усталости, ноги
дрожали. И неприятно волновало, что на хорах изредка
вскрикивал юродивый. А тут еще вдруг, точно во
сне или в бреду, показалось преосвященному, будто
в толпе подошла к нему его родная мать Мария Тимофеевна,
которой он не видел уже девять лет, или
старуха, похожая на мать, и, принявши от него вербу,
отошла и все время глядела на него весело, с доброй,
радостной улыбкой, пока не смешалась с толпой. И почему-то
слезы потекли у него по лицу. На душе было
покойно, все было благополучно, но он неподвижно глядел
на левый клирос, где читали, где в вечерней мгле
уже нельзя было узнать ни одного человека, и - плакал.
Слезы заблестели у него на лице, на бороде. Вот
вблизи еще кто-то заплакал, потом дальше кто-то другой,
потом еще и еще, и мало-помалу церковь наполнилась
тихим плачем. А немного погодя, минут через пять,
монашеский хор пел, уже не плакали, все было попрежнему.
Скоро и служба кончилась. Когда архиерей садился
в карету, чтобы ехать домой, то по всему саду, освещенному
луной, разливался веселый, красивый звон
дорогих, тяжелых колоколов. Белые стены, белые кресты
на могилах, белые березы и черные тени, и далекая
луна на небе, стоявшая как раз над монастырем,
казалось теперь, жили своей особой жизнью, непонятной,
но близкой человеку. Был апрель в начале, и после
теплого весеннего дня стало прохладно, слегка подморозило,
и в мягком холодном воздухе чувствовалось дыхание
весны. Дорога от монастыря до города шла по
песку, надо было ехать шагом; и по обе стороны кареты,
в лунном свете, ярком и покойном, плелись по
песку богомольцы. И все молчали, задумавшись, все
было кругом приветливо, молодо, так близко, все - и
деревья, и небо, и даже луна, и хотелось думать, что
так будет всегда.
Наконец, карета въехала в город, покатила по главной
улице. Лавки были уже заперты, и только у купца
Еракина, миллионера, пробовали электрическое освещение,
которое сильно мигало, и около толпился народ.
Потом пошли широкие темные улицы, одна за другою,
безлюдные, земское шоссе за городом, поле, запахло
сосной. И вдруг выросла перед глазами белая зубчатая
стена, а за нею высокая колокольня, вся залитая
светом, и рядом с ней пять больших, золотых, блестящих
глав, - это Панкратиевский монастырь, в котором
жил преосвященный Петр. И тут также высоко над монастырем
тихая, задумчивая луна. Карета въехала в
ворота, скрипя по песку, кое-где в лунном свете замелькали
черные монашеские фигуры, слышались шаги по
каменным плитам...
- А тут, ваше преосвященство, ваша мамаша без
вас приехали, - доложил келейник, когда преосвященный
входил к себе.
- Маменька? Когда она приехала?
- Перед всенощной. Справлялись сначала, где вы,
а потом поехали в женский монастырь.
- Это, значит, я ее в церкви видел давеча! О господи!
И преосвященный засмеялся от радости.
- Они велели, ваше преосвященство, доложить, -
продолжал келейник, - что придут завтра. С ними девочка,
должно внучка. Остановились на постоялом
дворе Овсянникова.
- Который теперь час?
- Двенадцатый в начале.
- Эх, досадно!
Преосвященный посидел немного в гостиной, раздумывая
и как бы не веря, что уже так поздно. Руки и
ноги у него поламывало, болел затылок. Было жарко и
неудобно. Отдохнув, он пошел к себе в спальню и здесь
тоже посидел, все думая о матери. Слышно было, как
уходил келейник и как за стеной покашливал отец
Сисой, иеромонах. Монастырские часы пробили четверть.
Преосвященный переоделся и стал читать молитвы
на сон грядущий. Он внимательно читал эти старые,
давно знакомые молитвы и в то же время думал о своей
матери. У нее было девять душ детей и около сорока
внуков. Когда-то со своим мужем, дьяконом, жила она
в бедном селе, жила там очень долго, с семнадцати до
шестидесяти лет. Преосвященный помнил ее с раннего
детства, чуть ли не с трех лет и - как любил! Милое,
дорогое, незабвенное детство! Отчего оно, это навеки
ушедше, невозвратное время, отчего оно кажется светлее,
праздничнее и богаче, чем было на самом деле?
Когда в детстве или юности он бывал нездоров, то как
нежна и чутка была мать! И теперь молитвы мешались
с воспоминаниями, которые разгорались все ярче,как
пламя, и молитвы не мешали думать о матери.
Кончив молиться, он разделся и лег, и тотчас же,
как только стало темно кругом, представились ему его
покойный отец, мать, родное село Лесополье... Скрип
колес, блеяние овец, церковный звон в ясные, летние
утра, цыгане под окном, - о, как сладко думать об
этом! Припомнился священник лесопольский, отец
Симеон, кроткий, смирный, добродушный; сам он был
тощ, невысок, сын же его, семинарист, был громадного
роста, говорил неистовым басом; как-то попович обозлился
на кухарку и выбранил ее: "Ах ты, ослица Иегудиилова!",
и отец Симеон, слышавший это, не сказал ни
слова и только устыдился, так как не мог вспомнить,
где в священном писании упоминается такая ослица.
После него в Лесополье священником был отец Демьян,
который сильно запивал и напивался подчас до зеленого
змия, и у него даже прозвище было: Демьян-Змеевидец.
В Лесополье учителем был Матвей Николаич,
из семинаристов, добрый, неглупый человек, но тоже
пьяница; он никогда не бил учеников, но почему-то у
него на стене всегда висел пучок березовых розог, а
под ним надпись на латинском языке, совершенно бессмысленная,
- Betula kinderbalsamica secuta. Была у
него черная мохнатая собака, которую он называл так:
Синтаксис.
И преосвященный засмеялся. В восьми верстах от
Лесополья село Обнино с чудотворной иконой. Из Обнина
летом носили икону крестным ходом по соседним
деревням и звонили целый день то в одном селе, то в
другом, и казалось тогда преосвященному, что радость
дрожит в воздухе, и он (тогда его звали Павлушей) ходил
за иконой без шапки, босиком, с наивной верой, с
наивной улыбкой, счастливый бесконечно. В Обнине,
вспомнилось ему теперь, всегда было много народу, и
тамошний священник отец Алексей, чтобы успевать на
проскомидии, заставлял своего глухого племянника
Илариона читать записочки и записи на просфорах
"о здравии" и "за упокой"; Иларион читал, изредка получая
по пятаку или гривеннику за обедню, и только уж
когда поседел и облысел, когда жизнь прошла, вдруг
видит, на бумажке написано: "Да и дурак же ты, Иларион!"
По крайней мере до пятнадцати лет Павлуша
был неразвит и учился плохо, так что даже хотели взять
его из духовного училища и отдать в лавочку; однажды,
придя в Обнино на почту за письмами, он долго смотрел
на чиновников и спросил:"Позвольте узнать, как вы получаете
жалованье: помесячно или поденно?"
Преосвященный перекрестился и повернулся на другой
бок, чтобы больше не думать и спать.
- Моя мать приехала... - вспомнил он и засмеялся.
Луна глядела в окно, пол бы освещен, и на нем лежали
тени. Кричал сверчок. В следующей комнате за
стеной похрапывал отец Сисой, и что-то одинокое,
сиротское, даже бродяжническое слышалось в его стариковском
храпе. Сисой был когда-то экономом у епархиального
архиерея, а теперь его зовут "бывший отец
эконом"; ем
...Закладка в соц.сетях
