Жанр: Классика
Рассказы
...же голым к князю Бибулову!- думал
он.- Там будут дамы! Да и к тому же воры вместе
с брюками украли и находившийся в них канифоль!"
Он думал долго, мучительно, до боли в висках.
"Ба!- вспомнил он наконец.- Недалеко от берега
в кустарнике есть мостик... Пока настанет темнота, я
могу просидеть под этим мостиком, а вечером, в потемках,
проберусь до первой избы..."
Остановившись на этой мысли, Смычков надел цилиндр,
взвалил на спину контрабас и поплелся к кустарнику.
Нагой, с музыкальным инструментом на
спине, он напоминал некоего древнего мифического полубога.
Теперь, читатель, пока мой герой сидит под мостом
и предается скорби, оставим его на некоторое время и
обратимся к девушке, удившей рыбу. Что сталось с
нею? Красавица, проснувшись и не увидев на воде поплавка,
поспешила дернуть за леску. Леска тянулась,
но крючок и поплавок не показались из воды. Очевидно,
букет Смычкова размок в воде, разбух и стал
тяжел.
"Или большая рыба поймалась,- подумала девушка,
- или же удочка зацепилась".
Подергав еще немного за леску, девушка решила,
что крючок зацепился.
"Какая жалость!- подумала она.- А вечером так
хорошо клюет! Что делать?"
И, не долго думая, эксцентричная девушка сбросила
с себя эфирные одежды и погрузила прекрасное тело в
струи по самые мраморные плечи. Не легко было отцепить
крючок от букета, в который впуталась леска, но
терпение и труд взяли свое. Через какие-нибудь четверть
часа красавица, сияющая и счастливая, выходила
из воды, держа в руке крючок.
Но злая судьба стерегла ее. Негодяи, укравшие
одежду Смычкова, похитили и ее платье, оставив ей
только банку с червяками.
"Что же мне теперь делать?- заплакала она.-
Неужели идти в таком виде? Нет, никогда! Лучше
смерть! Я подожду, пока стемнеет; тогда, в темноте,
я дойду до тетки Агафьи и пошлю ее домой за платьем...
А пока пойду спрячусь под мостик".
Моя героиня, выбирая траву повыше и нагибаясь,
побежала к мостику. Пролезая под мостик, она увидела
там нагого человека с музыкальной гривой и волосатой
грудью, вскрикнула и лишилась чувств.
Смычков тоже испугался. Сначала он принял девушку
за наяду.
"Не речная ли это сирена, пришедшая увлечь меня?-
подумал он, и это предположение польстило ему, так
как он всегда был высокого мнения о своей наружности.
- Если же она не сирена, а человек, то как
объяснить это странное видоизменение? Зачем она
здесь, под мостом? И что с ней?"
Пока он решал эти вопросы, красавица приходила
в себя.
- Не убивайте меня!- прошептала она.- Я княжна
Бибулова. Умоляю вас! Вам дадут много денег!
Сейчас я отцепляла в воде крючок и какие-то воры
украли мое новое платье, ботинки и все!
- Сударыня!- сказал Смычков умоляющим голосом.
- И у меня также украли мое платье. К тому же
они вместе с брюками утащили и находившийся в них
канифоль!
Все играющие на контрабасах и тромбонах обыкновенно
ненаходчивы; Смычков же был приятным исключением.
- Сударыня!- сказал он немного погодя.- Вас,
я вижу, смущает мой вид. Но, согласитесь, мне нельзя
уйти отсюда, на тех же основаниях, как и вам. Я вот
что придумал: не угодно ли вам будет лечь в футляр
моего контрабаса и укрыться крышкой? Это скроет
меня от вас...
Сказавши это, Смычков вытащил из футляра контрабас.
Минуту казалось ему, что он, уступая футляр,
профанирует святое искусство, но колебание было
непродолжительно. Красавица легла в футляр и
свернулась калачиком, а он затянул ремни и
стал радоваться, что природа одарила его таким умом.
- Теперь, сударыня, вы меня не видите,- сказал он.-
Лежите здесь и будьте покойны. Когда станет
темно, я отнесу вас в дом ваших родителей. За контрабасом
же я могу прийти сюда и потом.
С наступлением потемок Смычков взвалил на плечи
футляр с красавицей и поплелся к даче Бибулова. План
у него был такой: сначала он дойдет до первой избы и
обзаведется одеждой, потом пойдет далее...
"Нет худа без добра...- думал он, взбудораживая
пыль босыми ногами и сгибаясь под ношей.- За то
теплое участие, которое я принял в судьбе княжны,
Бибулов наверно щедро наградит меня".
- Сударыня, удобно ли вам?- спрашивал он тоном
cavalier galant, приглашающего на кадриль.-
Будьте любезны. не церемоньтесь и располагайтесь
в моем футляре, как у себя дома!
Вдруг галантному Смычкову показалось, что впереди
его, окутанные темнотою, идут две человеческие
фигуры. Вглядевшись пристальней, он убедился, что
это не оптический обман: фигуры действительно шли и
даже несли в руках какие-то узлы...
"Не воры ли это!- мелькнуло у него в голове.-
Они что-то несут. Вероятно, это наше платье!"
Смычков положил у дороги футляр и погнался за
фигурами.
- Стой!- закричал он.- Стой! Держи.
Фигуры оглянулись и, заметив погоню, стали улепетывать...
Княжна еще долго слышала быстрые шаги
и крики: "стой!" Наконец все смолкло.
Смычков увлекся погоней, и, вероятно, красавице
пришлось бы еще долго пролежать в поле у дороги,
если бы не счастливая игра случая. Случилось, что в
ту пору по той же дороге проходили на дачу Бибулова
товарищи Смычкова, флейта Жучков и кларнет Размахайкин.
Споткнувшись о футляр, оба они удивленно
переглянулись и развели руками.
- Контрабас!- сказал Жучков.- Ба, да это контрабас
нашего Смычкова! Но как он сюда попал?
- Вероятно, что-нибудь случилось со Смычковым,-
решил Размахайкин.- Или он напился, или же его
ограбили... Во всяком случае, оставлять здесь контрабас
не годится. Возьмем его с собой.
Жучков взвалил себе на спину футляр, и музыканты
пошли дальше.
- Черт знает, какая тяжесть!- ворчал всю дорогу
флейта.- Ни за что на свете не согласился бы играть
на таком идолище... Уф!
Придя на дачу к князю Бибулову, музыканты положили
футляр на мете, отведенном для оркестра,
и пошли к буфету.
В это время на даче уже зажигали люстры и бра.
Жених, надворный советник Лакеич, красивый и симпатичный
чиновник ведомства путей сообщения, стоял
посреди залы и, заложив руки в карманы, беседовал
с графом Шкаликовым. Говорили о музыке.
- Я, граф,- говорил Лакеич,-в Неаполе был
лично знаком с одним скрипачом, который творил буквально
чудеса. Вы не поверите! На контрабасе... на
обыкновенном контрабасе он выводил такие чертовские
трели, что просто ужас! Штраусовские вальсы играл!
- Полноте, это невозможно...- усумнился граф.
- Уверяю вас! Даже листовскую рапсодию исполнял!
Я жил с ним в одном номере и даже от нечего делать
выучился у него играть на контрабасе рапсодию Листа.
- Рапсодию Листа... Гм!.. вы шутите...
- Не верите?- засмеялся Лакеич.- Так я вам докажу
сейчас!Пойдемте в оркестр.
Жених и граф направились к оркестру. Подойдя
к контрабасу, они стали быстро развязывать ремни... и -
о ужас!
Но тут, пока читатель, давший волю своему воображению,
рисует исход музыкального спора, обратимся к
Смычкову... Бедный музыкант, не догнавши воров и
вернувшись к тому месту, где он оставил футляр, не
увидел драгоценной ноши. Теряясь в догадках, он несколько
раз прошелся взад и вперед по дороге и, не найдя
футляра, решил, что он попал не на ту дорогу...
'Это ужасно!- думал он, хватая себя за волосы и
леденея.- Она задохнется в футляре! Я убийца!"
До самой полуночи Смычков ходил по дорогам и
искал футляр, но под конец, выбившись из сил, отправился
под мостик.
- Поищу на рассвете,- решил он.
Поиски во время рассвета дали тот же результат, и
Смычков решил подождать под мостом ночи...
- Я найду ее!- бормотал он, снимая цилиндр и хватая
себя за волосы.- Хотя бы год искать, но я найду ее!
И теперь еще крестьяне, живущие в описанных местах,
рассказывают, что ночами около мостика можно
видеть какого-то голого человека, обросшего волосами
и в цилиндре. Изредка из-под мостика слышится хрипение
контрабаса.
САПОГИ
Фортепианный настройщик Муркин, бритый человек
с желтым лицом, табачным носом и с ватой в
ушах, вышел из своего номера в коридор и дребезжащим
голосом прокричал:
- Семен! Коридорный!
И, глядя на его испуганное лицо, можно было подумать,
что на него свалилась штукатурка или что
он только что у себя в номере увидел привидение.
- Помилуй, Семен!- закричал он, увидев бегущего
к нему коридорного.- Что же это такое? Я человек
ревматический, болезненный, а ты заставляешь
меня выходить босиком! Отчего ты до сих пор не даешь
мне сапог? Где они?
Семен вошел в номер Муркина, поглядел на то
место, где он имел обыкновение ставить вычещенные
сапоги, и почесал затылок: сапог не было.
- Где же им быть, проклятым?- проговорил Семен.
- Вечером, кажись, чистил и тут поставил... Гм!..
Вчерась, признаться, выпивши был... Должно полагать,
в другой номер поставил. Именно так и есть,
Афанасий Егорыч, в другой номер! Сапог-то много, а
черт их в пьяном виде разберет, ежели себя не помнишь...
Должно, к барыне поставил, что рядом живет...
к актрисе...
- Изволь я теперь из-за тебя идти к барыне беспокоить!
Изволь вот из-за пустяка будить честную
женщину!
Вздыхая и кашляя, Муркин подошел к двери соседнего
номера и осторожно постучал.
- Кто там?- послышался через минуту женский
голос.
- Это я-с!- начал жалобным голосом Муркин,
становясь в позу кавалера, говорящего с великосветской
дамой.- Извините за беспокойство, сударыня, но
я человек болезненный, ревматический... Мне, сударыня,
доктора велели ноги в тепле держать, тем более
что мне сейчас нужно идти настраивать рояль к
генеральше Шевелицыной. Не могу же я к ней босиком
идти!..
- Да вам что нужно? Какой рояль?
- Не рояль, сударыня, а в отношении сапог! Невежда
Семен почистил мои сапоги и по ошибке поставил
в ваш номер. Будьте, сударыня, столь достолюбезны,
дайте мне мои сапоги!
Послышалось шуршанье, прыжок с кровати и шлепанье
туфель, после чего дверь слегка отворилась, и
пухлая женская ручка бросила к ногам Муркина пару
сапог. Настройщик поблагодарил и отправился к
себе в номер.
- Странно...- пробормотал он, надевая сапог.
- Словно как будто это не правый сапог. Да тут два
левых сапога! Оба левые! Послушай, Семен, да это
не мои сапоги! Мои сапоги с красными ушками и без
латок, а это какие-то порванные, без ушек!
Семен поднял сапоги, перевернул их несколько
раз перед своими глазами и нахмурился.
- Это сапоги Павла Александрыча...- проворчал
он, глядя искоса.
Он был кос на левый глаз.
- Какого Павла Александрыча?
- Актера... каждый вторник сюда ходит... Стало
быть, это он вместо своих ваши надел... Я к ней в номер
поставил, значит, обе пары: его и ваши. Комиссия!
- Так поди и перемени!
- Зравствуйте!- усмехнулся Семен.- Поди и
перемени... А где ж мне взять его теперь? Уж час времени,
как ушел... Поди ищи ветра в поле!
- Где же он живет?
- А кто ж его знает! Приходит сюда каждый
вторник, а где живет - нам неизвестно. Придет, переночует,
и жди до другого вторника...
- Вот видишь, свинья, что ты наделал! Ну, что
мне теперь делать! Мне к генеральше Шевелицыной
пора, анафема ты этакая! У меня ноги озябли!
- Переменить сапоги недолго. Наденьте эти сапоги,
походите в них до вечера, а вечером в театр...
Актера Блистанова там спросите... Ежели в театр не
хотите, то придется до того вторника ждать. Только
по вторникам сюда и ходит...
- Но почему же тут два левых сапога?- спросил
настройщик, брезгливо берясь за сапоги.
- Какие бог послал, такие и носит. По бедности...
Где актеру взять?.. "Да и сапоги же, говорю, у вас,
Павел Александрыч! Чистая срамота!" А он и говорит:
"Умолкни, говорит, и бледней! В этих самых сапогах,
говорит, я графов и князей играл!" Чудной народ!
Одно слово, артист. Будь я губернатор или какой
начальник, забрал бы всех этих актеров - и в
острог.
Бесконечно крехтя и морщась, Муркин натянул на
свои ноги два левых сапога и, прихрамывая, отправился
к генеральше Шевелицыной. Целый день ходил
он по городу, настраивал фортепиано, и целый
день ему казалось, что весь мир глядит на его ноги и видит на
них сапоги с латками и с покосившимися каблуками!
Кроме нравственных мук, ему пришлось еще испытать
и физические: он натер себе мозоль.
Вечером он был в театре. Давали "Синюю Бороду".
Только перед последним действием, и то благодаря
протекции знакомого флейтиста, его пустили за
кулисы. Войдя в мужскую уборную, он застал в ней
весь мужской персонал. Одни переодевались, другие
мазались, третьи курили. Синяя Борода стоял с королем
Бобешом и показывал ему револьвер.
- Купи!- говорил Синяя Борода.- Сам купил в
Курске по случаю за восемь, ну, а тебе отдам за
шесть... Замечательный бой!
- Поосторожней... Заряжен ведь!
- Могу ли я видеть господина Блистанова?-
спросил вошедший настройщик.
- Я самый!- повернулся в нему Синяя Борода.-
Что вам угодно?
- Извините, сударь, за беспокойство,- начал настройщик
умолкающим голосом,- но, верьте... я человек
болезненный, ревматический... Мне доктор приказали
ноги в тепле держать...
- Да вам, собственно говоря, что угодно?
- Видите ли-с...- продолжал настройщик, обращаясь к
Синей Бороде.- Того-с... эту ночь вы изволили
быть в меблированных комнатах купца Бухтеева...
в шестьдесят четвертом номере...
- Ну, что врать-то!- усмехнулся король Бобеш.
- В шестьдесят четвертом номере моя жена живет!
- Жена-с? Очень приятно-с...- Муркин улыбнулся.
- Оне-то, ваша супруга, собственно мне и выдали
ихние сапоги... Когда они,- настройщик указал на
Блистанова,- от них ушли-с, я хватился своих сапог...
кричу, знаете ли, коридорного, а коридорный и говорит:
"Да я, сударь, ваши сапоги в соседний номер
поставил!" Он по ошибке, будучи в состоянии опьянения,
поставил в шестьдесят четвертый номер мои
сапоги и ваши-с,- повернулся Муркин к Блистанову,
- а вы, уходя вот от ихней супруги, надели мои-с...
- Да вы что же это?- проговорил Блистанов и
нахмурился.- Сплетничать сюда пришли, что ли?
- Нисколько-с! Храни меня бог-с! Вы меня не поняли-с...
Я ведь насчет чего? Насчет сапог! Вы ведь
изволили ночевать в шестьдесят четвертом номере?
- Когда?
- В эту ночь-с.
- А вы меня там видели??
- Нет-с, не видел-с,- ответил Муркин в сильном
смущении, садясь и быстро снимая сапоги.- Я не видел-с,
но мне ваши сапоги вот ихняя супруга выбросила...
Это вместо моих-с.
- Так какое же вы имеете право, милостивый государь,
утверждать подобные вещи? Не говорю уж
о себе, но вы оскорбляете женщину, да еще в присутствии
ее мужа!
За кулисами поднялся страшный шум. Король Бобеш,
оскорбленный муж, вдруг побагровел и изо всей
силы ударил кулаком по столу, так что в уборной по
соседству с двумя актрисами сделалось дурно.
- И ты веришь?- кричал ему Синяя Борода.-
Ты веришь этому негодяю? О-о! Хочешь, я убью его,
как собаку? Хочешь? Я из него бифштекс сделаю! Я
его размозжу!
И все, гулявшие в этот вечер в городском саду
около летнего театра, рассказывают теперь, что они
видели, как перед четвертым актом от театра по главной
аллее промчался босой человек с желтым лицом
и с глазами, полными ужаса. За ним гнался человек
в костюме Синей Бороды и с револьвером в руке. Что
случилось далее - никто не видел. Известно только,
что Муркин потом, после знакомства с Блистановым,
две недели лежал больной и к словам: "Я человек
болезненный, ревматический"- стал прибавлять еще "
Я человек раненый"...
СЧАСТЬЕ
У широкой степной дороги, называемой большим
шляхом, ночевала отара овец. Стерегли ее два
пастуха. Один, старик лет восьмидесяти, беззубый,
с дрожащим лицом, лежал на животе у самой дороги,
положив локти на пыльные листья подорожника;
другой - молодой парень, с густыми черными бровями
и безусый, одетый в рядно, из которого шьют
дешевые мешки, лежал на спине, положив руки под
голову, и глядел вверх на небо, где над самым его
лицом тянулся Млечный Путь и дремали звезды.
Пастухи были не одни. На сажень от них, в сумраке,
застилавшем дорогу, темнела оседланная лошадь, а
возле нее, опираясь на седло, стоял мужчина в
больших сапогах и короткой чумарке, по всем
видимостям господский объездчик. Судя по его
фигуре, прямой и неподвижной, по манерам, по
обращению с пастухами, лошадью, это был человек
серьезный, рассудительный и знающий себе цену;
даже в потемках были заметны в нем следы военной
выправки и то величаво-снисходительное выражение,
какое приобретается от частого обращения с
господами и управляющими.
Овцы спали. На сером фоне зари, начинавшей уже
покрывать восточную часть неба, там и сям видны
были силуэты неспавших овец; они стояли и, опустив
головы, о чем-то думали. Их мысли, длительные,
тягучие, вызываемые представлениями только о широкой
степи и небе, о днях и ночах, вероятно, поражали и
угнетали их самих до бесчувствия, и они, стоя
теперь как вкопанные, не замечали ни присутствия
чужого человека, ни беспокойства собак.
В сонном, застывшем воздухе стоял монотонный шум,
без которого не обходится степная летняя ночь;
непрерывно трещали кузнечики, пели перепела, да на
версту от отары, в балке, в которой тек ручей и
росли вербы, лениво посвистывали молодые соловьи.
Объездчик остановился, чтобы попросить у пастухов
огня для трубки. Он молча закурил и выкурил всю
трубку, потом, ни слова ни сказав, облокотился о
седло и задумался. Молодой пастух не обратил на
него никакого внимания; он продолжал лежать и
глядеть на небо, старик же долго оглядывал
объездчика и спросил:
- Никак Пантелей из Макаровской экономии?
- Я самый,- ответил объездчик.
- То-то я вижу. Не узнал - богатым быть. Откуда
бог несет?
- Из Ковылевского участка.
- Далече. Под скопчину отдаете участок?
- Разное. И под скопчину, и в аренду, и под бакчи.
Я, собственно, на мельницу ездил.
Большая старая овчарка грязно-белого цвета,
лохматая, с клочьями шерсти у глаз и носа,
стараясь казаться равнодушной к присутствию чужих,
раза три покойно обошла вокруг лошади и вдруг
неожиданно, с злобным, старческим хрипеньем
бросилась сзади на объездчика, остальные собаки не
выдержали и повскакали со своих мест.
- Цыц, проклятая!- крикнул старик, поднимаясь на
локте.- А, чтоб ты лопнула, бесова тварь!
Когда собаки успокоились, старик принял прежнюю
позу и сказал покойным голосом:
- А в Ковылях, на самый вознесенев день, Ефим
Жменя помер. Не к ночи будь сказано, грех таких
людей сгадывать, поганый старик был. Небось слыхал.
- Нет, не слыхал.
- Ефим Жменя, кузнеца Степки дядя.. Вся округа его
знает. У, да и проклятый же старик! Я его годов
шестьдесят знаю, с той поры, как царя Александра,
что француза гнал, из Таганрога на подводах в
Москву везли. Мы вместе ходили покойника царя
встречать, а тогда большой шлях не на Бахмут шел,
а с Есауловки на Городище, и там, где теперь
Ковыли, дудачьи гнезды были - что ни шаг, то
гнездо дудачье. Тогда еще я приметил, что Жменя
душу свою сгубил и нечистая сила в нем. Я там
замечаю: ежели который человек мужицкого звания
все больше молчит, старушечьими делами занимается
да норовит в одиночку жить, то тут хорошего мало,
а Ефимка, бывало, смолоду все молчит и молчит, да
на тебя косо глядит, все он словно дуется и
пыжится, как пивень перед куркою. Чтоб он в
церковь пошел, или на улицу с ребятами гулять, или
в кабак - не было у него такой моды, а все больше
один сидит или со старухами шепчется. Молодым был,
а уж в пасечники да в бакчевники нанимался.
Бывало, придут к нему добрые люди на бакчи, а у
него арбузы и дыни свистят. Раз тоже поймал при
людях щуку, а она - го-го-го-го! захохотала...
- Это бывает,- сказал Пантелей.
Молодой пастух повернулся на бок и пристально,
подняв свои черные брови, поглядел на старика.
- А ты слыхал, как арбузы свистят?- спросил он.
- Слыхать не слыхал, бог миловал,- вздохнул
старик,- а люди сказывали. Мудреного мало...
Захочет нечистая сила, так и в камне свистеть
начнет. Перед волей у нас три дня и три ночи скеля
гудела. Сам слыхал. А щука хохотала, потому Жменя
заместо щуки беса.
Старик что-то вспомнил. Он быстро поднялся на
колени и, пожимаясь, как от холода, нервно
засовывая руки в рукава, залепетал в нос, бабьей
скороговоркой:
- Спаси нас, господи, и помилуй! Шел я раз
бережком в Новопавловку. Гроза собиралась, и такая
была буря, что сохрани царица небесная, матушка...
Поспешаю я что есть мочи, гляжу, а по дорожке,
промеж терновых кустов - терен тогда в цвету был -
белый вол идет. Я и думаю: чей это вол? Зачем его
сюда занесла нелегкая? Идет он, хвостом машет и
му-у-у! Только, это самое, братцы, догоняю его,
подхожу близко, глядь!- а уж это не вол, а Жменя.
Свят, свят, свят! Сотворил я крестное знамение, а
он глядит на меня и бормочет, бельмы выпучивши.
Испужался я, страсть! Пошли рядом, боюсь я ему
слово сказать,- гром гремит, молонья небо
полосует, вербы к самой воде гнутся,- вдруг,
братцы, накажи меня бог, чтоб мне без покаяния
помереть, бежит поперек дорожки заяц... Бежит,
остановился и говорит по-человечьи: "Здорово,
мужики!" Пошла, проклятая!- крикнул старик на
лохматого пса, который опять пошел обходом вокруг
лошади.- А, чтоб ты издохла!
- Это бывает,- сказал объездчик, все еще опираясь
на седло и не шевелясь; сказал он это беззвучным,
глухим голосом, каким говорят люди, погруженные в
думу.
- Это бывает,- повторил он глубокомысленно и
убежденно.
- У, стервячий был старик!- продолжал старик уже
не так горячо.- Лет через пять после воли его
миром в конторе посекли, так он, чтобы, значит,
злобу свою доказать, взял да и напустил на все
Ковыли горловую болезнь. Повымерло тогда народу
без счету, видимо-невидимо, словно в холеру...
- А как он болезнь напустил?- спросил молодой
пастух после некоторого молчания.
- Известно, как. Тут ума большого не надо, была бы
охота. Жменя людей гадючьим жиром морил. А это
такое средство, что не то, что от жиру, даже от
духу народ мрет.
- Это верно,- согласился Пантелей.
- Хотели его тогда ребята убить, да старики не
дали. Нельзя его было убивать; он знал место, где
клады есть. А кроме него, ни одна душа не знала.
Клады тут заговоренные, так что найдешь и не
увидишь, а он видел. Бывало, идет бережком или
лесом, а под кустами и скелями огоньки, огоньки,
огоньки... Огоньки такие, как будто словно от
серы. Я сам видел. Все так ждали, что Жменя людям
места укажет или сам выроет, а он - сказано, сама
собака не ест и другим не дает
- так и помер: ни сам не вырыл, ни людям не
показал.
Объездчик закурил трубку и на мгновение осветил
свои большие усы и острый, строгого, солидного
вида нос. Мелкие круги света прыгнули от его рук к
картузу, побежали через седло по лошадиной спине и
исчезли в гриве около ушей.
- В этих местах много кладов,- сказал он.
И, медленно затянувшись, он поглядел вокруг себя,
остановил свой взгляд на белеющем востоке и
добавил:
- Должны быть клады.
- Что и говорить,- вздохнул старик.- По всему
видать, что есть, только, брат, копать их некому.
Никто настоящих местов не знает, да по нынешнему
времю, почитай, все клады заговоренные. Чтоб его
найти и увидать, талисман надо такой иметь, а без
талисмана ничего, паря, не поделаешь. У Жмени были
талисманы, да нешто у него, у черта лысого,
выпросишь? Он и держал-то их, чтоб никому не
досталось.
Молодой пастух подполз шага на два к старику и,
подперев голову кулаками, устремил на него
неподвижный взгляд. Младенческое выражение страха
и любопытства засветилось в его темных глазах и,
как казалось в сумерках, растянуло и сплюсщило
крупные черты его молодого, грубого лица. Он
напряженно слушал.
- И в писаниях писано, что кладов тут много,-
продолжал старик.- Это что и говорить... и
говорить нечего. Одному новопавловскому старику
солдату в Ивановке ярлык показывали, так в том
ярлыке напечатано и про место, и даже сколько
пудов золота, и в какой посуде; давно б по этому
ярлыку клад достали, да только клад заговоренный,
не подступишься.
- Отчего же, дед, не подступишься?- спросил
молодой.
- Должно, причина какая есть, не сказывал солдат.
Заговоренный... Талисман надо.
Старик говорил с увлечением, как будто изливал
перед проезжим свою душу. Он гнусавил от
непривычки говорить много и быстро, заикался и,
чувствуя такой недостаток своей речи, старался
скрасить его жестикуляцией головы, рук и тощих
плеч; при каждом движении его холщовая рубаха
мялась в складки, ползла к плечам и обнажала
черную от загара и старости спину. Он обдергивал
ее, а она тотчас же опять лезла. Наконец, старик,
точно выведенный из терпения непослушной рубахой,
вскочил и заговорил с горечью:
- Есть счастье, а что с него толку, если оно в
земле зарыто? Так и пропадает добро задаром, без
всякой пользы, как полова или овечий помет! А ведь
счастья много, так много, парень, что его на всю
бы округу хватило, да не видит его ни одна душа!
Дождутся люди, что его паны выроют или казна
отберет. Паны уж начали курганы копать... Почуяли!
Берут их завидки на мужицкое счастье! Казна тоже
себе на уме. В законе так писано, что ежели
который мужик найдет клад, то чтоб к начальству
его представить. Ну, это погоди - не дождешься!
Есть квас, да не про вас.
Старик презрительно засмеялся и сел на землю.
Объездчик слушал со вниманием и соглашался, но по
выражению его фигуры и по молчанию видно было, что
все, что рассказывал ему старик, было не ново для
него, что это он давно уже передумал и знал
гораздо больше того, что было известно старику.
- На своем веку я, признаться, раз десять искал
счастья,- сказал старик, конфузливо почесываясь.-
На настоящих местах искал, да, знать, попадал все
на заговоренные клады. И отец мой искал, и брат
искал - ни шута не находили, так и умерли без
счастья. Брату моему, Илье, царство ему небесное,
один монах открыл, что в Таганроге, в крепости, в
одном месте под тремя камнями клад есть и что клад
этот заговоренный, а в те поры - было это, помню,
в тридцать восьмом году - в Матвеевом Кургане
армяшка жил, талисманы продавал. Купил Илья
талисман, взял двух ребят с собой и пошел в
Таганрог. Только, брат, подходит он к месту в
крепости, а у самого места солдат с ружьем стоит.
В тихом воздухе, рассыпаясь по степи, пронесся
звук. Что-то вдали грозно ахнуло, ударилось о
камень и побежало по степи, издавая: "тах! тах!
тах! тах!".
Когда звук замер, старик вопросительно поглядел на
равнодушного, неподвижно стоявшего Пантелея.
- Это в шахтах бадья сорва
...Закладка в соц.сетях
