Жанр: Классика
Рассказы
...лась,- сказал молодой,
подумав.
Уже светало. Млечный Путь бледнел и мало-помалу
таял, как снег, теряя свои очертания. Небо
становилось хмурым и мутным, когда не разберешь,
чисто оно или покрыто сплошь облаками, и только по
ясной, глянцевитой полосе на востоке и по кое-где
уцелевшим звездам поймешь, в чем дело.
Первый утренний ветерок без шороха, осторожно
шевеля молочаем и бурыми стеблями прошлогоднего
бурьяна, пробежал вдоль дороги.
Объездчик очнулся от мыслей и встряхнул головой.
Обеими руками он потряс седло, потрогал подпругу
и, как бы не решаясь сесть на лошадь, опять
остановился в раздумье.
- Да,- сказал он,- близок локоть, да не укусишь...
Есть счастье, да нет ума искать его.
И он повернулся лицом к пастухам. Строгое лицо его
было грустно и насмешливо, как у разочарованного.
- Да, так и умрешь, не повидавши счастья, какое
оно такое есть...- сказал он расстановкой,
поднимая левую ногу к стремени.- Кто помоложе,
может, и дождется, а нам уж и думать пора бросить.
Поглаживая свои длинные, покрытые росой усы, он
грузно уселся на лошади и с таким видом, как будто
забыл что-то или не досказал, прищурил глаза на
даль. В синеватой дали, где последний видимый холм
сливался с туманом, ничто не шевелилось;
сторожевые и могильные курганы, которые там и сям
высились над горизонтом и безграничною степью,
глядели сурово и мертво; в их неподвижности и
беззвучии чувствовались века и полное равнодушие к
человеку; пройдет еще тысяча лет, умрут миллиарды
людей, а они все еще будут стоять, как стояли,
нимало не сожалея об умерших, не интересуясь
живыми, и ни одна душа не будет знать, зачем они
стоят и какую степную тайну прячут под собой.
Проснувшиеся грачи, молча и в одиночку, летали над
землей. Ни в ленивом полете этих долговечных птиц,
ни в утре, которое повторяется аккуратно каждые
сутки, ни в безграничности степи - ни в чем не
видно было смысла. Объездчик усмехнулся и сказал:
- Экая ширь, господи помилуй! Пойди-ка найди
счастье! Тут,- продолжал он, понизив голос и делая
лицо серьезным,- тут наверняка зарыты два клада.
Господа про них не знают, а старым мужикам,
особливо солдатам, до точности про них известно.
Тут, где-то на этом кряже (объездчик указал в
сторону нагайкой), когда-то во время оно
разбойники напали на караван с золотом; золото это
везли из Петербурга Петру-императору, который
тогда в Воронеже флот строил. Разбойники побили
возчиков, а золото закапали, да потом и не нашли.
Другой же клад наши донские казаки зарыли. В
двенадцатом году они у француза всякого добра,
серебра и золота награбили видимо-невидимо.. Когда
ворочались к себе домой, то прослышали дорогой,
что начальство хочет у них отобрать все золото и
серебро. Чем начальству так зря отдавать добро,
они, молодцы, взяли и зарыли его, чтоб хоть детям
досталось, а где зарыли - неизвестно.
- Я слышал про эти клады,- угрюмо пробормотал
старик.
- Да,- задумался опять Пантелей.- Так...
Наступило молчание. Объездчик задумчиво поглядел
на даль, усмехнулся и тронул повода все с тем же
выражением, как будто забыл что-то или не
досказал. Лошадь неохотно пошла шагом. Проехав
шагов сто, Пантелей решительно встряхнул головой,
очнулся от мыслей и, стегнув по лошади, поскакал
рысью.
Пастухи остались одни.
- Это Пантелей из Макаровской экономии,- сказал
старик.- Полтораста в год получает, на хозяйских
харчах. Образованный человек...
Проснувшиеся овцы - их было около трех тысяч -
неохотно, от нечего делать принялись за невысокую,
наполовину утоптанную траву. Солнце еще не взошло,
но уже были видны все курганы и далекая, похожая
на облако Саур-Могила с остроконечной верхушкой.
Если взобраться на эту Могилу, то с нее видна
равнина, такая же ровная и безграничная, как небо,
видны барские усадьбы, хутора немцев и молокан,
деревни, а дальнозоркий калмык увидит даже город и
поезда железных дорог. Только отсюда и видно, что
на этом свете, кроме молчаливой степи и вековых
курганов, есть другая жизнь, которой нет дела до
зарытого счастья и овечьих мыслей.
Старик нащупал возле себя свою "герлыгу", длинную
палку с крючком на верхнем конце, и поднялся. Он
молчал и думал. С лица молодого еще не сошло
младенческое выражение страха и любопытства. Он
находился под впечатлением слышанного и с
нетерпением ждал новых рассказов.
- Дед,- спросил он, поднимаясь и беря свою
герлыгу,- что же твой брат, Илья, с солдатом
сделал?
Старик не расслышал вопроса. Он рассеянно поглядел
на молодого и ответил, пошамкав губами.
- А я, Санька, все думаю про тот ярлык, что в
Ивановке солдату показывали. Я Пантелею не сказал,
бог с ним, я ведь в ярлыке обозначено такое место,
что даже баба найдет. Знаешь, какое место? В
Богатой Балочке, в том, знаешь, месте, где балка,
как гусиная лапка, расходится на три балочки; так
в средней.
- Что ж, будешь рыть?
- Попытаю счастья...
- Дед, а что ты станешь делать с кладом, когда
найдешь его?
- Я-то?- усмехнулся старик.- Гм!.. Только бы
найти, а то... показал бы я всем кузькину мать...
Гм!.. Знаю, что делать...
И старик не сумел ответить, что он будет делать с
кладом, если найдет его. За всю жизнь этот вопрос
представился ему в это утро, вероятно, впервые, а
судя по выражению лица, легкомысленному и
безразличному, не казался ему важным и достойным
размышления. В голове Саньки копошилось еще одно
недоумение: почему клады ищут только старики и к
чему сдалось земное счастье людям, которые каждый
день могут умереть от старости? Но недоумение это
Санька не умел вылить в вопрос, да едва ли бы
старик нашел, что ответить ему.
Окруженное легкою мутью, показалось громадное
багровое солнце. Широкие полосы света, еще
холодные, купаясь в росистой траве, потягиваясь и
с веселым видом, как будто стараясь показать, что
это не надоело им, стали ложиться на земле.
Серебристая полынь, голубые цветы свинячей
цибульки, желтая сурепа, васильки - все это
радостно запестрело, принимая свет солнца за свою
собственную улыбку.
Старик и Санька разошлись и стали по краям отары.
Оба стояли, как столбы, не шевелясь, глядя в землю
и думая. Первого не отпускали мысли о счастье,
второй же думал о том, что говорилось ночью;
интересовало его не самое счастье, которое было
ему не нужно и не понятно, а фантастичность и
сказочность человеческого счастья.
Сотня овец вздрогнула и в каком-то непонятном
ужасе, как по сигналу, бросилась в сторону от
отары. И Санька, как будто бы мысли овец,
длительные и тягучие, на мгновение сообщились и
ему, в таком же непонятном, животном ужасе
бросился в сторону, но тотчас же пришел в себя и
крикнул:
- Тю, скаженные! Перебесились, нет на вас погибели!
А когда солнце, обещая долгий, непобедимый зной,
стало припекать землю, все живое, что ночью
двигалось и издавало звуки, погрузилось в полусон.
Старик и Санька со своими герлыгами стояли у
противоположных краев отары, стояли не шевелясь,
как факиры на молитве, и сосредоточенно думали.
Они уже не замечали друг друга, и каждый из них
жил своей собственной жизнью. Овцы тоже думали...
СНОСКИ:
1. скала (Прим. А.П.Чехова.)
ШУТОЧКА
Ясный зимний полдень... Мороз крепок, трещит, и у
Наденьки, которая держит меня под руку, покрываются
серебристым инеем кудри на висках и пушок над верхней
губой. Мы стоим на высокой горе. От наших ног
до самой земли тянется покатая плоскость, в которую
солнце глядится, как в зеркало. Возле нас маленькие
санки, обитые ярко-красным сукном.
- Съедемте вниз, Надежда Петровна!- умоляю
я.- Один только раз! Уверяю вас, мы останемся целы
и невредимы.
Но Наденька боится. Все пространство от ее маленьких
калош до конца ледяной горы кажется ей
страшной, неизмеримо глубокой пропастью. У нее замирает
дух и прерывается дыхание, когда он глядит
вниз, когда я только предлагаю сесть в санки, но что же
будет, если она рискнет полететь в пропасть! Она
умрет, сойдет с ума.
- Умоляю вас!- говорю я.- Не надо бояться!
Поймите же, это малодушие, трусость!
Наденька наконец уступает, и я по лицу вижу, что
она уступает с опасностью для жизни. Я сажаю ее,
бледную, дрожащую, в санки, обхватываю рукой и
вместе с нею низвергаюсь в бездну.
Санки летят, как пуля. Рассекаемый воздух бьет в
лицо, ревет, свистит в ушах, рвет, больно щиплет от
злости, хочет сорвать с плеч голову. От напора ветра
нет сил дышать. Кажется, сам дьявол обхватил нас
лапами и с ревом тащит в ад. Окружающие предметы
сливаются в одну длинную, стремительно бегущую
полосу... Вот-вот еще мгновение, и кажется - мы погибнем!
- Я люблю вас, Надя!- говорю я вполголоса.
Санки начинают бежать все тише и тише, рев ветра
и жужжанье полозьев не так уж страшны, дыханье
перестает замирать, и мы наконец внизу. Наденька ни
жива ни мертва. Она бледна, едва дышит... Я помогаю
ей подняться.
- Ни за что в другой раз не поеду,- говорит она,
глядя на меня широкими, полными ужаса глазами.-
Ни за что на свете! Я едва не умерла!
Немного погодя она приходит к себя и уже вопросительно
заглядывает мне в глаза: я ли сказал те четыре
слова, или же они только послышались ей в шуме вихря?
А я стою возле нее, курю и внимательно рассматриваю
свою перчатку.
Она берет меня под руку, и мы долго гуляем около
горы. Загадка, видимо, не дает ей покою. Были сказаны
те слова или нет? Да или нет? Да или нет? Это вопрос
самолюбия, чести, жизни, счастья, вопрос очень важный,
самый важный на свете. Наденька нетерпеливо,
грустно, проникающим взором заглядывает мне в лицо,
отвечает невпопад, ждет, не заговорю ли я. О, какая
игра на этом милом лице, какая игра! Я вижу, она
борется с собой, ей нужно что-то сказать, о чем-то спросить,
но она не находит слов, ей неловко, страшно, мешает
радость...
- Знаете что?- говорит она, не глядя на меня.
- Что?- спрашиваю я.
- Давайте еще раз... прокатим.
Мы взбираемся по лестнице на гору. Опять я сажаю
бледную, дрожащую Наденьку в санки, опять мы летим
в страшную пропасть, опять ревет ветер и жужжат полозья,
и опять при самом сильном и шумном разлете санок я говорю
вполголоса:
- Я люблю вас, Наденька!
Когда санки останавливаются, Наденька окидывает
взглядом гору, по которой мы только что катили, потом
долго всматривается в мое лицо, вслушивается в мой
голос, равнодушный и бесстрастный, и вся, вся, даже
муфта и башлык ее, вся ее фигурка выражают крайнее
недоумение. И на лице у нее написано:
!В чем же дело? Кто произнес те слова? Он, или
мне только послышалось?"
Эта неизвестность беспокоит ее, выводит из терпения.
Бедная девочка не отвечает на вопросы, хмурится,
готова заплакать.
- Не пойти ли нам домой?- спрашиваю я.
- А мне... мне нравится это катанье,- говорит она
краснея.- Не проехаться ли нам еще раз?
Ей "нравится" это катанье, а между тем, садясь в
санки, она, как и в те разы, бледна, еле дышит от страха,
дрожит.
Мы спускаемся в третий раз, и я вижу, как она
смотрит мне в лицо, следит за моими губами. Но я прикладываю
к губам платок, кашляю и, когда достигаем
середины горы, успеваю вымолвить:
- Я люблю вас, Надя!
И загадка остается загадкой! Наденька молчит, о
чем-то думает... Я провожаю ее с катка домой, она
старается идти тише, замедляет шаги и все ждет, не скажу
ли я ей тех слов. И я вижу, как страдает ее душа,
как она делает усилия над собой, чтобы не сказать:
"Не может же быть, чтоб их говорил ветер! И я не
хочу, чтобы это говорил ветер!"
На другой день утром я получаю записочку: "Если
пойдете сегодня на каток, то заходите за мной. Н.".
И с этого дня я с Наденькой начинаю каждый день ходить
на каток, и, слетая вниз на санках, я всякий раз
произношу вполголоса одни и те же слова:
- Я люблю вас, Надя!
Скоро Наденька привыкает к этой фразе, как к вину
или морфию. Она жить без нее не может. Правда, лететь
с горы по-прежнему страшно, но теперь уже страх
и опасность придают особое очарование словам о любви,
словам, которые по-прежнему составляют загадку и
томят душу. Подозреваются все те же двое: я и ветер...
Кто из двух признается ей в любви, она не знает,
но ей,
по-видимому, уже все равно; из какого сосуда ни пить -
все равно, лишь бы быть пьяным.
Как-то в полдень я отправился на каток один; смешавшись
с толпой, я вижу, как к горе подходит Наденька,
как ищет глазами меня... Затем она робко
идет вверх по лесенке... Страшно ехать одной, о, как
страшно! Она бледна, как снег, дрожит, она идет, точно
на казнь, но идет, идет без оглядки, решительно.
Она, очевидно, решила наконец попробовать: будут
ли слышны те изумительные сладкие слова, когда меня
нет? Я вижу, как она, бледная, с раскрытым от ужаса
ртом, садится в санки, закрывает глаза и, простившись
навеки с землей, трогается с места... "Жжжж"... жужжат
полозья. Слышит ли Наденька те слова, я не знаю...
Я вижу только, как она поднимается из саней изнеможенная,
слабая. И видно по ее лицу, она и сама не
знает, слышала она что-нибудь или нет. Страх, пока
она катила вниз, отнял у нее способность слышать, различать
звуки, понимать...
Но вот наступает весенний месяц март... Солнце
становится ласковее. Наша ледяная гора темнеет, теряет
свой блеск и тает, наконец. Мы перестаем кататься.
Бедной Наденьке больше уже негде слышать тех
слов, да и некому произносить их, так как ветра не
слышно, а я собираюсь в Петербург - надолго, должно быть,
навсегда.
Как-то перед отъездом, дня за два, в сумерки сижу
я в садике, а от двора, в котором живет Наденька, садик
этот отделен высоким забором с гвоздями... Еще
достаточно холодно, под навозом еще снег, деревья
мертвы, но уже пахнет весной, и, укладываясь на
ночлег, шумно кричат грачи. Я подхожу к забору и долго
смотрю в щель. Я вижу, как Наденька выходит на
крылечко и устремляет печальный, тоскующий взор на
небо... Весенний ветер дует ей прямо в бледное, унылое
лицо... Он напоминает ей о том ветре, который ревел
нам тогда на горе, когда она слышала те четыре
слова, и лицо у нее становится грустным, грустным, по
щеке ползет слеза... И бедная девочка протягивает обе
руки, как бы прося этот ветер принести ей еще раз те
слова. И я, дождавшись ветра, говорю вполголоса:
- Я люблю вас, Надя!
Боже мой, что делается с Наденькой! Она вскрикивает,
улыбается во все лицо и протягивает навстречу
ветру руки, радостная, счастливая, такая красивая.
А я иду укладываться...
Это было уже давно. Теперь Наденька уже замужем;
ее выдали или она сама вышла - это все равно,
за секретаря дворянской опеки, и теперь у нее уже трое
детей. То, как мы вместе когда-то ходили на каток и
как ветер доносил до нее слова "я вас люблю, Наденька", не
забыто; для нее теперь это самое счастливое, самое
трогательное и прекрасное воспоминание в жизни...
А мне теперь, когда я стал старше, уже не понятно,
зачем я говорил те слова, для чего шутил...
СИЛЬНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ
Дело происходило не так давно в московском окружном
суде. Присяжные заседатели, оставленные в суде
на ночь, прежде чем лечь спать, завели разговор о сильных
ощущениях. Их навело на это воспоминание об одном
свидетеле, который стал заикой и поседел, по его
словам, благодаря какой-то страшной минуте. Присяжные
порешили, что, прежде чем уснуть, каждый из них
пороется в своих воспоминаниях и расскажет что-нибудь.
Жизнь человеческая коротка, но все же нет человека,
который мог бы похвастать, что у него в
прошлом не было ужасных минут.
Один присяжный рассказал, как он тонул; другой
рассказал, как однажды ночью он в местности, где нет
ни врачей, ни аптекарей, отравил собственного ребенка,
давши ему по ошибке вместо соды цинкового купороса.
Ребенок не умер, но отец едва не сошел с ума. Третий,
еще нестарый, болезненный человек, описал два своих
покушения на самоубийство: раз стрелялся, другой раз
бросился под поезд.
Четвертый, маленький, щеголевато одетый толстяк,
рассказал следующее:
- Мне было двадцать два - двадцать три года,
не больше, когда я по уши влюбился в свою теперешнюю
жену и сделал ей предложение... Теперь я с удовольствием
высек бы себя за раннюю женитьбу, но
тогда не знаю, что было бы со мной, если бы Наташа
ответила мне отказом. Любовь была самая настоящая,
такая, как в романах описывают, бешеная, страстная,
и прочее. Мое счастье душило меня, и я не знал, куда
мне уйти от него, и я надоел и отцу, и приятелям,
и прислуге, рассказывая постоянно о том, как пылко я
люблю. Счастливые люди - это самые надоедливые, самые
скучные люди. Я надоедал страшно, даже теперь мне
совестно...
Между приятелями был у меня тогда один начинающий
адвокат. Теперь этот адвокат известен на всю Россию,
тогда же он только что входил в силу и не был
еще богат и знаменит настолько, чтобы при встрече по
старым приятелем иметь право не узнавать, не снимать
шляпы. Бывал я у него раз или два в неделю. Когда я
приходил к нему, мы оба разваливались на диванах и
начинали философствовать.
Как-то я лежал у него на диване и толковал о том,
что нет неблагодарнее профессии, как адвокатская. Мне
хотелось доказать, что суд, после того как допрос свидетелей
окончен, легко может обойтись без прокурора
и без защитника, потому что тот и другой не нужны
и только мешают. Если взрослый, душевно и умственно
здоровый присяжный заседатель убежден, что этот потолок
бел, что Иванов виновен, то бороться с этим
убеждением и победить его не в силах никакой Демосфен.
Кто может убедить меня, что у меня рыжие усы,
если я знаю, что они черные? Слушая оратора, я,
быть может, и расчувствуюсь и заплачу, но коренное убеждение
мое, основанное большею частью на очевидности
и на факте, нисколько не изменится. Мой же адвокат
доказывал, что я молод еще и глуп и что я говорю мальчишеский
вздор. По его мнению, очевидный факт оттого,
что его освещают добросовестные, сведущие люди,
становится еще очевиднее - это раз; во-вторых, талант
- это стихийная сила, это ураган, способный обращать
в пыль даже камни, а не то что такой пустяк, как
убеждения мещан и купцов второй гильдии. Человеческой
немощи бороться с талантом так же трудно, как глядеть,
не мигая, на солнце или остановить ветер.
Один простой смертный силою слова обращает тысячи
убежденных дикарей в христианство; Одиссей был
убежденнейший человек в свете, но спасовал перед сиренами,
и так далее. Вся история состоит из подобных
примеров, а в жизни они встречаются на каждом шагу,
да так и должно быть, иначе умный и талантливый человек
не имел бы никакого преимущества перед глупцом
и бездарным.
Я стоял на своем и продолжал доказывать, что
убеждение сильнее всякого таланта, хотя, откровенно
говоря, сам не мог точно определить, что такое именно
убеждение и что такое талант. Вероятно, говорил я,
только чтобы говорить.
- Взять хоть тебя...- сказал адвокат.- Ты убежден
в настоящее время, что твоя невеста ангел и что
нет во всем городе человека счастливее тебя. А я тебе
говорю: достаточно мне десяти - двадцати минут, чтобы
ты сел за этот самый стол и написал отказ своей невесте.
Я засмеялся.
- Ты не смейся, я говорю серьезно,- сказал приятель.
- Захочу, и через двадцать минут ты будешь счастлив
от мысли, что тебе не нужно жениться. У меня не
бог весть какой талант, но ведь и ты не из сильных.
- А ну-ка, попробуй!- сказал я.
- Нет, зачем же? Я ведь это так только говорить.
Ты мальчик добрый, и было бы жестоко подвергать
тебя такому опыту. И к тому же я сегодня не в ударе.
Мы сели ужинать. Вино и мысли о Наташе, моя любовь
наполнили всего меня ощущением молодости и счастья.
Счастье мое было так безгранично велико, что сидевший
против меня адвокат с его зелеными глазами
казался мне несчастным, таким маленьким, сереньким...
-Попробуй же!- приставал я к нему.- Ну, прошу!
Адвокат покачал головой и поморщился. Я, видимо,
уже начал надоедать ему.
- Я знаю,- сказал он,- после моего опыта ты мне
спасибо скажешь и назовешь меня спасителем, но ведь
нужно и о невесте подумать. Она тебя любит, твой отказ
заставил бы ее страдать. А какая она у тебя прелесть!
Завидую я тебе.
Адвокат вздохнул, выпил вина и стал говорить о
том, какая прелесть моя Наташа. У него был необыкновенный
дар описывать. Про женские ресницы или мизинчик
он мог наговорить вам целую кучу слов. Слушал
я его с наслаждением.
- Видел я на своем веку много женщин,- говорил
он,- но даю тебе честное слово, говорю, как другу,
твоя Наталья Андреевна - это перл, это редкая девушка.
Конечно, есть и недостатки, их даже много, если
хочешь, но все же она очаровательна.
И адвокат заговорил о недостатках моей невесты.
Теперь я отлично понимаю, что это говорил он вообще
о женщинах, об их слабых сторонах вообще, мне же
тогда казалось, что он говорит только о Наташе. Он
восторгался вздернутым носом, вскрикиваниями, визгливым
смехом, жеманством, именно всем тем, что мне
так в ней не нравилось. Все это, по его мнению, было
бесконечно мило, грациозно, женственно. Незаметно
для меня он скоро с восторженного тона перешел на
отечески назидательный, потом на легкий, презрительный...
Председателя суда с нами не было, и некому
было остановить расходившегося адвоката. Я не успевал
рта разинуть, да и что я мог сказать? Приятель говорил
не новое, давно уже всем известное, и весь яд
был не в том, что он говорил, а в анафемской форме.
То есть черт знает какая форма! Слушая его тогда, я
убедился, что одно и то же слово имеет тысячу значений и
оттенков, смотря по тому, как оно произносится,
по форме, какая придается фразе. Конечно, я не могу
передать вам ни этого тона, ни формы, скажу только,
что, слушая приятеля и шагая из угла в угол, я возмущался,
негодовал, презирал с ним вместе. Я поверил
ему даже, когда он со слезами на глазах заявил мне,
что я великий человек, что я достоин лучшей участи,
что мне предстоит в будущем совершить что-то такое
особенное, чему может помешать женитьба!
- Друг мой!- восклицал он, крепко пожимая мне
руку.- Умоляю тебя, заклинаю: остановись, пока не
поздно. Остановись! Да хранит тебя небо от этой странной,
жестокой ошибки! Друг мой, не губи своей молодости!
Хотите, верьте, хотите - нет, но в конце концов
я сидел за столом и писал своей невесте отказ. Я писал
и радовался, что еще не ушло время исправить
ошибку. Запечатав письмо, я поспешил на улицу, чтобы
опустить его в почтовый ящик. Со мной пошел и
адвокат.
- И отлично! Превосходно!- похвалил он меня,
когда мое письмо к Наташе исчезло во мраке почтового
ящика.- От души тебя поздравляю. Я рад за тебя.
Пройдя со мной шагов десять, адвокат продолжал:
- Конечно, брак имеет и свои хорошие стороны.
Я, например, принадлежу к числу людей, для которых
брак и семейная жизнь - все.
И он уже описывал свою жизнь, и предо мною предстали
все безобразия одинокой, холостой жизни.
Он говорил с восторгом о своей будущей жене, о
сладостях обыкновенной, семейной жизни и восторгался
так красиво, так искренне, что, когда мы подошли
к его двери, я уже был в отчаянии.
- Что ты делаешь со мной, ужасный человек?!-
говорил я задыхаясь.- Ты погубил меня! Зачем ты
заставил меня написать то проклятое письмо? Я люблю ее,
люблю!
И я клялся в любви, я приходил в ужас от своего
поступка, который уже казался мне диким и бессмысленным.
Сильнее того ощущения, которое испытал я в
то время, и представить, господа, невозможно. О, что я
тогда пережил, что почувствовал! Если бы нашелся
добрый человек, который подсунул мне в ту пору револьвер,
то я с наслаждением пустил бы себе пулю в
лоб.
- Ну, полно, полно...- сказал адвокат, хлопая
меня по плечу, и засмеялся.- Перестань плакать.
Письмо не дойдет до твоей невесты. Адрес на конверте
писал не ты, а я, и я его так запутал, что на почте ничего
не поймут. Все это да послужит для тебя уроком:
не спорь о том, чего не понимаешь.
Теперь, господа, предлагаю говорить следующему...
Пятый присяжный поудобней уселся и раскрыл уже
рот, чтобы начать свой рассказ, как послышался бой
часов на Спасской башне.
- Двенадцать...- сосчитал один из присяжных.-
А к какому, господа, разряду вы отнесете ощущения,
которые испытывает теперь наш подсудимый? Он, этот
убийца, ночует здесь в суде в арестантской, лежит или
сиди и, конечно, не спит и в течение всей бессонной
ночи прислушивается к этому звону. О чем он думает?
Какие грезы посещают его?
И присяжные как-то все вдруг забыли о "сильных
ощущениях"; то, что пережил их товарищ, писавший
когда-то письмо к своей Наташе, казалось неважным,
даже не забавным; и уже никто не рассказывал, стали
тихо, в молчании ложиться спать...
С
ЖЕНОЙ ПОССОРИЛСЯ
- Черт вас возьми! Придешь со службы домой
голодный, как собака, а они черт знает чем кормят!
Да и заметить еще нельзя! Заметишь, так сейчас рев,
слезы! Будь я трижды анафема за то, что женился!
Сказавши это, муж звякнул по тарелке ложкой,
вскочил и с отервенением хлопнул дверью. Жена зарыдала,
прижпла к лицу салфетку и тоже авшла.
Обед кончился.
Муж пришел к себе в кабинет, повалился на диван
и уткнул свое лицо в подушку.
"Черт тебя дернул жениться! - подумал он.- Хороша
"семейная" жизнь, нечего сказать! Не успел жениться,
как уж стреляться хочеться!"
Через четверть часа за дверью послышались легкие
шаги...
"Да, это в порядке вещей... Оскорбила, надругалась,
а теперь около двери ходит, мириться хочет...
Ну, черта с два! Скорей повешусь, чем помирюсь!"
Дверь отворилась с тихим скрипом и не затворилась.
Кто-то вошел и тихими, робкими шагами направился
к дивану.
"Ладно! Проси прощения, умоляй, рыдай... Кукиш
с маслом получишь! черта пухлого! Ни одного слова
не добьешься, хоть умри... Сплю вот и говорить не
желаю!"
Муж глубже зарыл свою голову в подушку и тихо
захрапел. Но мужчины слабы так же, как и женщины.
Их легко раскислить и растеплить. Почувствовав за
своей спиной теплое тело, муж упрямо придвинулся
к спинке дивана и дернул ногой.
"Да... Теперь вот мы лезем, прижимаемся, подлизываемся...
Скоро начнем в плечико целовать, на колени
становиться. Не выношу этих нежностей!.. Все-таки...
нужно будет ее извинить. Ей в ее положении
вредно тревожиться. Помучу часик, накажу и прощу..."
Над самым ухом его тихо пролетел глубокий
вздох. За ним другой, третий... Муж почувствовал на
плече прикомновение маленькой ручки.
"Ну, бог
...Закладка в соц.сетях
