Жанр: Классика
Рассказы
...вал сцены, бранился
и даже дрался, давно уже прошло; он махнул
рукой и теперь смотрел на романы своей ветреной супруги
сквозь пальцы. Но ему все-таки было неприятно.
Такие выражения, как индюк, Собакевич, пузан и пр.,
покоробили его самолюбие.
"Какая же, однако, каналья этот Дегтярев!- думал
он, записывая минусы.- Когда встречается на улице,
таким милым другом прикидывается, скалит зубы и по
животу гладит, а теперь, поди-ка, какие пули отливает!
В лицо другом величает, а за глаза я у него и индюк и
пузан..."
Чем больше он погружался в свои противные минусы,
тем тяжелее становилось чувство обиды...
"Молокосос...- думал он, сердито ломая мелок.-
Мальчишка... Не хочется только связываться, а то я показал
бы тебе Собакевича!"
За ужином он не мог равнодушно видеть физиономию
Дегтярева, а тот, как нарочно, неотвязчиво приставал
к нему с вопросами: выиграл ли он? отчего он так
грустен? и проч. И даже имел нахальство, на правах
доброго знакомого, громко пожурить его супругу за то,
что та плохо заботится о здоровье мужа. А супруга
как ни в чем не бывало глядела на мужа маслеными
глазками, весело смеялась, невинно болтала, так что
сам черт не заподозрил бы ее в неверности.
Возвратясь домой, Лев Саввич чувствовал себя
злым и неудовлетворенным, точно он вместо телятины
съел за ужином старую калошу. Быть может, он пересилил
бы себя и забылся, но болтовня супруги и ее
улыбки каждую секунду напоминали ему про индюка,
гуся, пузана...
"По щекам бы его, подлеца, отхлопать...- думал он.-
Оборвать бы его публично".
И он думал, что хорошо бы теперь побить Дегтярева,
подстрелить его на дуэли как воробья... спихнуть с
должности или положить в мраморную вазу что-нибудь
неприличное, вонючее - дохлую крысу, например...
Недурно бы женино письмо заранее выкрасть из вазы, а
вместо него положить какие-нибудь скабрезные стишки
с подписью "твоя Акулька" или что-нибудь в этом
роде.
Долго Турманов ходил по спальной и услаждал себя
подобными мечтами. Вдруг он остановился и хлопнул
себя по лбу.
- Нашел, браво!- воскликнул он и даже просиял
от удовольствия.- Это выйдет отлично! О-отлично!
Когда уснула его супруга, он сел за стол и после
долгого раздумья, коверкая свой почерк и изобретая
грамматические ошибки, написал следующее: "Купцу
Дулинову. Милостивый Государь! Если к шести часам
находица в городском саду налево от виноградной
беседки, не будит положено вами двести рублей, то вы
будете убиты и ваша галантерейная лавка взлетит на
воздух". Написав такое письмо, Лев Саввич подскочил
от восторга.
- Каково придумано, а?- бормотал он, потирая руки.-
Шикарно! Лучшей мести сам сатана не придумает!
Естественно, купчина струсит и сейчас же донесет
полиции, а полиция засядет к шести часам в кусты
- и цап-царап его, голубчика, когда он за письмом
полезет!.. То-то струсит! Пока дело выяснится,
так успеет, каналья, и натерпеться и насидеться...
Браво!
Лев Саввич прилепил марку к письму и сам снес его
в почтовый ящик. Уснул он с блаженнейшей улыбкой
и спал так сладко, как давно уже не спал. Проснувшись
утром и вспомнивши свою выдумку, он весело замурлыкал
и даже потрогал неверную жену за подбородочек.
Отправляясь на службу и потом сидя в канцелярии, он
все время улыбался и воображал себе ужас Дегтярева,
когда тот попадет в западню...
В шестом часу он не выдержал и побежал в городской
сад, чтобы воочию полюбоваться отчаянным положением
врага.
"Ага!"- подумал он, встретив городового.
Дойдя до виноградной беседки, он сел под куст и,
устремив жадные взоры на вазу, принялся ждать. Нетерпение
его не имело пределов.
Ровно в шесть часов показался Дегтярев. Молодой
человек был, по-видимому, в отличнейшем расположении
духа. Цилиндр его ухарски сидел на затылке, и из-за
распахнувшегося пальто вместе с жилеткой, казалось,
выглядывала сама душа. Он насвистывал и курил
сигару...
"Вот сейчас узнаешь индюка да Собакевича!- злорадствовал
Турманов.- Погоди!"
Дегтярев подошел к вазе и лениво сунул в нее руку...
Лев Саввич приподнялся и впился в него глазами...
Молодой человек вытащил из вазы небольшой пакет,
оглядел его со всех сторон и пожал плечами, потом нерешительно
распечатал, опять пожал плечами и изобразил
на лице своем крайнее недоумение: в пакете были
две радужные бумажки!
Долго осматривал Дегтярев эти бумажки. В конце
концов, не переставая пожимать плечами, он сунул их
в карман и произнес: "Merci".
Несчастный Лев Саввич слышал это "merci". Целый
вечер потом стоял он против лавки Дулинова, грозился
на вывеску кулаком и бормотал в негодовании:
- Трррус! Купчишка! Презренный Кит Китыч!
Трррус! Заяц толстопузый!...
МЕСТЬ ЖЕНЩИНЫ
Кто-то рванул за звонок. Надежда Петровна, хозяйка
квартиры, в которой происходила описываемая
история, вскочила с дивана и побежала отворить
дверь.
"Должно быть, муж..." - подумала она.
Но, отворив дверь, она увидела не мужа. Перед ней
стоял высокий, красивый мужчина в дорогой
медвежьей шубе и золотых очках. Лоб его был
нахмурен и сонные глаза глядели на мир божий
равнодушно-лениво.
- Что вам угодно? - спросила Надежда Петровна.
- Я доктор, сударыня. Меня звали сюда какие-то...
э-э-э... Челобитьевы... Вы Челобитьевы?
- Мы Челобитьевы, но... ради бога, извините,
доктор. У моего мужа флюс и лихорадка. Он послал
вам письмо, но вы так долго не приезжали, что он
потерял всякое терпение и побежал к зубному врачу.
- Гм... Он мог бы сходить к зубному врачу и не
беспокоя меня...
Доктор нахмурился. Прошла минута в молчании.
- Извините, доктор, что мы вас обеспокоили и
заставили даром проехаться... Если бы мой муж
знал, что вы приедете, то, верьте, он не побежал
бы к дантисту... Извините...
Прошла еще одна минута в молчании. Надежда
Петровна почесала себе затылок.
"Чего же он ждет, не понимаю?" - подумала она,
косясь на дверь.
- Отпустите меня, сударыня! - пробормотал доктор.
- Не держите меня. Время так дорого, знаете, что...
- То есть... Я, то есть... Я не держу вас...
- Но, сударыня, не могу же я уехать, не получив за
свой труд!
- За труд? Ах, да... - залепетала Надежда
Петровна, сильно покраснев. - Вы правы... За визит
нужно заплатить, это верно... Вы трудились,
ехали... Но, доктор... мне даже совестно... муж
мой пошел из дому и взял с собой все наши
деньги... Дома у меня теперь решительно ничего нет.
- Гм... Странно... Как же быть? Не дожидаться же
мне вашего мужа! Да вы поищите, может быть,
найдется что-нибудь... Сумма, в сущности,
ничтожная...
- Но уверяю вас, что муж все унес... Мне
совестно... Не стала бы я из-за какого-нибудь
рубля переживать подобное... глупое положение...
- Странный у вас, у публики, взгляд на труд
врачей... ей-богу, странный... Словно мы и не
люди, словно наш труд не труд... Ведь я ехал к
вам, терял время... трудился....
- Да я это очень хорошо понимаю, но, согласитесь,
бывают же такие случаи, когда в доме нет ни
копейки!
- Ах, да какое же мне дело до этих случаев? Вы,
сударыня, просто... наивны и нелогичны... Не
заплатить человеку... это даже нечестно... Пользуетесь
тем, что я не могу подать на вас мировому и... так
бесцеремонно, ей-богу... Больше, чем странно!
Доктор замялся. Ему стало стыдно за
человечество... Надежда Петровна вспыхнула. Ее
покоробило...
- Хорошо! - сказала она резким тоном. -
Постойте... Я пошлю в лавочку, и там, может быть,
мне дадут денег... Я вам заплачу.
Надежда Петровна пошла в гостиную и села писать
записку к лавочнику. Доктор снял шубу, вошел в
гостиную и развалился в кресле. В ожидании ответа
от лавочника, оба сидели и молчали. Минут через
пять пришел ответ. Надежда Петровна вынула из
записочки рубль и сунула его доктору. У доктора
вспыхнули глаза.
- Вы смеетесь, сударыня, - сказал он, кладя рубль
на стол. - Мой человек, пожалуй, возьмет рубль, но
я... нет-с, извините-с!
- Сколько же вам нужно?
- Обыкновенно я беру десять... С вас же, пожалуй,
я возьму и пять, если хотите.
- Ну, пяти вы от меня не дождетесь... У меня нет
для вас денег.
- Пошлите к лавочнику. Если он мог дать вам рубль,
то почему же ему не дать вам и пяти? Не все ли
равно? Я прошу вас, сударыня, не задерживать меня.
Мне некогда.
- Послушайте, доктор... Вы не любезны, если... не
дерзки! Нет, вы грубы, бесчеловечны! Понимаете?
Вы... гадки!
Надежда Петровна повернулась к окну и прикусила
губу. На ее глазах выступили крупные слезы.
"Подлец! Мерзавец! - думала она. - Животное! Он
смеет... смеет! Не может понять моего ужасного,
обидного положения! Ну, подождите же... черт!"
И, немного подумав, она повернула свое лицо к
доктору. На этот раз на лице ее выражалось
страдание, мольба.
- Доктор! - сказала она тихим, умоляющим голосом.
- Доктор! Если бы у вас было сердце, если бы вы
захотели понять... вы не стали бы мучить мен из-за
этих денег... И без того много муки, много пыток.
Надежда Петровна сжала себе виски и словно сдавила
пружину: волосы прядями посыпались на ее плечи...
- Страдаешь от невежды мужа... выносишь эту
жуткую, тяжелую среду, а тут еще образованный
человек позволяет себе бросать упрек. Боже мой!
Это невыносимо!
- Но поймите же, сударыня, что специальное
положение нашего сословия...
Но доктор должен был прервать свою речь. Надежда
Петровна пошатнулась и упала без чувств на
протянутые им руки... Голова ее склонилась к нему
на плечо.
- Сюда, к камину, доктор... - шептала она через
минуту. - Поближе... Я вас все расскажу... все...
Через час доктор выходил из квартиры Челобитьевых.
Ему было и досадно, и совестно, и приятно...
"Черт возьми... - думал он, садясь в свои сани. -
Никогда не следует брать с собой из дому много
денег! Того и гляди, что нарвешься!"
МСТИТЕЛЬ
Федор Федорович Сигаев вскоре после того, как
застал свою жену на месте преступления, стоял в
оружейном магазине Шмукс и Ко и выбирал себе
подходящий револьвер. Лицо его выражало гнев,
скорбь и бесповоротную решимость.
"Я знаю, что мне делать...- думал он.- Семейные
основы поруганы, честь затоптана в грязь, порок
торжествует, а потому я, как гражданин и честный
человек, должен явиться мстителем. Сначала убью ее
и любовника, а потом себя..."
Он еще не выбрал револьвера и никого еще не убил,
но его воображение уже рисовало три окровавленных
трупа, разможженные черепа, текущий мозг,
сумятицу, толпу зевак, вскрытие... С злорадством
оскорбленного человека он воображал себе ужас
родни и публики, агонию изменницы и мысленно уже
читал передовые статьи, трактующие о разложении
семейных основ.
Приказчик магазина - подвижная, французистая
фигурка с брюшком и в белом жилете - раскладывал
перед ним револьверы и, почтительно улыбаясь,
шаркая ножками, говорил:
- Я советовал бы вам, мсье, взять вот этот
прекрасный револьвер. Система Смит и Вессон.
Последнее слово огнестрельный науки. Тройного
действия, с экстрактором, бьет на шестьсот шагов,
центрального боя. Обращаю, мсье, ваше внимание на
чистоту отделки. Самая модная система, мсье...
Ежедневно продаем по десятку для разбойников,
волков и любовников. Очень верный и сильный бой,
бьет на большой дистанции и
убивает навылет жену и любовника. Что касается
самоубийц, то, мсье, я не знаю лучшей системы...
Приказчик поднимал и опускал курки, дышал на
стволы, прицеливался и делал вид, что задыхается
от восторга. Глядя на его восхищенное лицо, можно
было подумать, что сам он охотно пустил бы себе
пулю в лоб, если бы только обладал револьвером
такой прекрасной системы, как Смит и Вессон.
- А какая цена?- спросил Сигаев.
- Сорок пять рублей, мсье.
- Гм!.. Для меня это дорого!
- В таком случае, мсье, я предложу вам другой
системы, подешевле. Вот, не угодно ли посмотреть?
Выбор у нас громадный, на разные цены... Например,
этот револьвер системы Лефоше стоит только
восемнадцать рублей, но... (приказчик презрительно
поморщился)... но, мсье, эта система уже устарела.
Ее покупают теперь только умственные пролетарии и
психопатки. Застрелиться или убить жену из Лефоше
считается теперь знаком дурного тона. Хороший тон
признает только Смита и Вессон.
- Мне нет надобности ни стреляться, ни убивать,-
угрюмо солгал Сигаев.- Я покупаю это просто для
дачи... пугать воров...
- Нам нет дела, для чего вы покупаете,- улыбнулся
приказчик, скромно опуская глаза.- Если бы в
каждом случае мы доискивались причин, то нам,
мсье, пришлось бы закрыть магазин. Для пуганья
воров Лефоше не годится, мсье, потому что он
издает негромкий, глухой звук, а я предложил бы
вам обыкновенный капсюльный пистолет Мортимера,
так называемый дуэльный...
"А не вызвать ли мне его на дуэль?- мелькнуло в
голове Сигаева.- Впрочем, много чести... Таких
скотов убивают, как собак..."
Приказчик, грациозно поворачиваясь и семеня
ножками, не переставая улыбаться и болтать,
положил перед ним целую кучу револьверов.
Аппетитнее и внушительнее всех выглядел Смит и
Вессон. Сигаев взял в руки один револьвер этой
системы, тупо уставился на него и погрузился в
раздумье. Воображение его рисовало,
как он размозжает черепа, как кровь рекою течет по
ковру и паркету, как дрыгает ногой умирающая
изменница... Но для его негодующей души было мало
этого. Кровавые картины, вопль и ужас его не
удовлетворяли... Нужно было придумать что-нибудь
более ужасное.
"Вот что, я убью его и себя,- придумал он,- а ее
оставлю жить. Пусть она чахнет от угрызений
совести и презрения окружающих. Это для такой
нервной натуры, как она, гораздо мучительнее
смерти..."
И он представил себе свои похороны: он,
оскорбленный, лежит в гробу, с кроткой улыбкой на
устах, а она, бледная, замученная угрызениями
совести, идет за гробом, как Ниобея, и не знает,
куда деваться от уничтожающих, презрительных
взглядов, какие бросает на нее возмущенная толпа...
- Я вижу, мсье, что вам нравится Смит и Вессон,-
перебил приказчик его мечтания.- Если он кажется
вам дорог, то извольте, я уступлю пять рублей...
Впрочем, у нас еще есть другие системы, подешевле.
Французистая фигурка грациозно повернулась и
достала с полок еще дюжину футляров с револьверами.
- Вот, мсье, цена тридцать рублей. Это недорого,
тем более что курс страшно понизился, а таможенные
пошлины, мсье, повышаются каждый час. Мсье,
клянусь богом, я консерватор, но и я уже начинаю
роптать! Помилуйте, курс и таможенный тариф
сделали то, что теперь оружие могут приобретать
только богачи! Беднякам осталось только тульское
оружие и фосфорные спички, а тульское оружие - это
несчастье! Стреляешь из тульского револьвера в
жену, а попадаешь себе в лопатку...
Сигаеву вдруг стало обидно и жаль, что он будет
мертв и не увидит мучений изменницы. Месть тогда
лишь сладка, когда имеешь возможность видеть и
осязать е плоды, а что толку, если он будет лежать
в гробу и ничего не сознавать.
"Не сделать ли мне так,- раздумывал он.- Убью его,
потом побуду на похоронах, погляжу, а после
похорон себя убью... Впрочем, меня до похорон
арестуют и отнимут оружие... Итак: убью его, она
останется в живых, я... я до поры до времени не
убью себя, а пойду под арест. Убить себя я всегда
успею. Арест тем хорош, что на предварительном
дознании я буду иметь возможность раскрыть перед
властью и обществом всю низость ее поведения. Если
я убью себя, то она, пожалуй, со свойственной ей
лживостью и наглостью, во всем обвинит меня, и
общество оправдает ее поступок и, пожалуй,
посмеется надо мной; если же я останусь жив, то...!
Через минуту он думал:
"Да, если я убью себя, то, пожалуй, меня же
обвинят и заподозрят в мелком чувстве... И к тому
же за что себя убивать? Это раз. Во-вторых,
застрелиться - значит струсить. Итак: убью его, ее
оставлю жить, сам иду под суд. Меня будут судить,
а она будет фигурировать в качестве
свидетельницы... Воображаю ее смущение, ее позор,
когда ее будет допрашивать мой защитник! Симпатии
суда, публики и прессы будут, конечно, на моей
стороне..."
Он размышлял, а приказчик раскладывал перед ним
товар и считал своим долгом занимать покупателя.
- Вот английские системы, недавно только
получены,- болтал он.- Но предупреждаю, мсье, все
эти системы бледнеют перед Смит и Вессон. На днях
- вы, вероятно, уже читали - один офицер приобрел
у нас револьвер системы Смит и Вессон. Он
выстрелил в любовника, и - что же вы думаете?-
пуля прошла навылет, пробила затем бронзовую
лампу, потом рояль, а от рояля рикошетом убила
болонку и контузила жену. Эффект блистательный и
делает честь нашей фирме. Офицер теперь
арестован... Его, конечно, обвинят и сошлют в
каторжные работы! Во-первых, у нас еще слишком
устарелое законодательство; во-вторых, мсье, суд
всегда бывает на стороне любовника. Почему? Очень
просто, мсье! И судья, и присяжные, и прокурор, и
защитник сами живут с чужими женами, и для них
будет покойнее, если в России одним мужем будет
меньше. Обществу было бы приятно, если бы
правительство сослало всех мужей на Сахалин. О
мсье, вы не знаете, какое негодование возбуждает
во мне современная порча нервов! Любить чужих жен
теперь так же принято, как курить чужие папиросы и
читать чужие книги. С каждым годом у нас торговля
становится все хуже и хуже,- это не значит, что
любовников становится все меньше, а значит, что
мужья мирятся со своим положением и боятся суда и
каторги.
Приказчик оглянулся и прошептал:
- А кто виноват, мсье? Правительство!
"Идти на Сахалин из-за какой-нибудь свиньи тоже не
разумно,- раздумывал Сигаев.- Если я пойду на
каторгу, то это даст только возможность жене выйти
замуж вторично и надуть второго мужа. Она будет
торжествовать... Итак: ее я оставлю в живых, себя
не убиваю, его... тоже не убиваю. Надо придумать
что-нибудь более разумное и чувствительное. Буду
казнить их презрением и подниму скандальный
бракоразводный процесс..."
- Вот, мсье, еще новая система,- сказал приказчик,
доставая с полки новую дюжину.- Обращаю ваше
внимание на оригинальный механизм замка...
Сигаеву, после его решения, револьвер был уже не
нужен, а приказчик между тем, вдохновляясь все
более и более, не переставал раскладывать перед
ним свой товар. Оскорбленному мужу стало совестно,
что из-за него приказчик даром трудился, даром
восхищался, улыбался, терял время...
- Хорошо, в таком случае...- забормотал он,- я
зайду после или... или пришлю кого-нибудь.
Он не видел выражения лица у приказчика, но, чтобы
хоть немного сгладить неловкость, почувствовал
необходимость купить что-нибудь. Но что же купить?
Он оглядел стены магазина, выбирая что-нибудь
подешевле, и остановил свой взгляд на зеленой
сетке, висевшей около двери.
- Это... это что такое?- спросил он.
- Это сетка для ловли перепелов.
- А что стоит?
- Восемь рублей, мсье.
- Заверните мне...
Оскорбленный муж заплатил восемь рублей, взял
сетку и, чувствуя себя еще более оскорбленным,
вышел из магазина.
НА ГВОЗДЕ
По Невскому плелась со службы компания коллежских
регистраторов и губернских секретарей. Их вел к
себе на именины именинник Стручков.
- Да и пожрем же мы сейчас, братцы! - мечтал
вслух именинник.- Страсть как пожрем! Женка пирог
приготовила. Сам вчера за мукой бегал. Коньяк
есть... воронцовская... Жена, небось, заждалась!
Стручков обитал у черта на куличиках. Шли, шли к
нему и наконец пришли. Вошли в переднюю. Носы почувствовали
запах пирога и жареного гуся.
- Чувствуете? - спросил Стручков и захихикал
от удовольствия.- Раздевайтесь, господа! Кладите
шубы на сундук! А где Катя? Эй, Катя! Сбор всех
частей прикатил! Акулина, поди помоги господам
раздеться!
- А это что такое? - спросил один из компании,
указывая на стену.
На стене торчал большой гвоздь, а на гвозде висела
новая фуражка с сияющим козырьком и кокардой. Чиновники
поглядели друг на друга и побледнели.
- Это его фуражка! - прошептали они.- Он...
здесь!?!
- Да, он здесь,- пробормотал Стручков.- У Кати...
Выйдемте, господа! Посидим где-нибудь в трактире,
подождем, пока он уйдет.
Компания застегнула шубы, вышла и лениво поплелась
к трактиру.
- Гусем у тебя пахнет, потому что гусь у тебя сидит!
- слиберальничал помощник архивариуса.- Черти
его принесли! Он скоро уйдет?
- Скоро. Больше двух часов никогда не сидит.
Есть хочется! Перво-наперво мы водки выпьем и килечкой
закусим... Потом повторим, братцы... После второй
сейчас же пирог. Иначе аппетит пропадет... Моя женка
хорошо пироги делает. Щи будут...
- А сардин купил?
- Две коробки. Колбаса четырех сортов... Жене,
должно быть тоже есть хочется... Ввалился, чёрт!
Часа полтора посидели в трактире, выпили для
блезиру по стакану чаю и опять пошли к Стручкову.
Вошли в переднюю. Пахло сильней прежнего. Сквозь
полуотворенную кухонную дверь чиновники увидели
гуся и чашку с огурцами. Акулина что-то вынимала
из печи.
- Опять неблагополучно, братцы!
- Что такое?
Чиновныежелудки сжались от горяж голод не тетка,
а на подлом гвозде висела кунья шапка.
- Это Прокатилова шапка,- сказал Стручков.-
Выйдемте, господа! Переждем где-нибудь... Этот недолго
сидит...
- И у этого сквернавца такая хорошенькая жена! -
послышался сиплый бас из гостиной.
- Дуракам счастье, ваше превосходительство! -
аккомпанировал женский голос.
- Выйдемте! - простонал Стручков.
Пошли опять в трактир. Потребовали пива.
- Прокатилов - сила! - начала компания утешать
Стручкова.- Час у твоей посидит, да зато тебе...
десять лет блаженства. Фортуна, брат! Зачем огорчаться?
Огорчаться не надо.
- Я и без вас знаю, что не надо. Не в том дело!
Мне обидно, что есть хочется!
Через полтора часа опять пошли к Стручкову. Кунья
шапка продолжала висеть на гвозде. Пришлось
опять ретироваться.
Только в восьмом часу вечера гвоздь был свободен от
постоя и можно было приняться за пирог! Пирог был
сух, щи теплы, гусь пережарен - всё перепортила
карьера Стручкова! Ели, впрочем, с аппетитом.
НАХЛЕБНИКИ
Мещанин Михаил Петров Зотов, старик лет семидесяти,
дряхлый и одинокий, проснулся от холода и
старческой ломоты во всем теле. В комнате было темно,
но лампадка перед образом уже не горела. Зотов приподнял
занавеску и поглядел в окно. Облака, облегавшие
небо, начинали уже подергиваться белизной, и воздух
становился прозрачным,- стало быть, был пятый
час, не больше.
Зотов покрякал, покашлял и, пожимаясь от холода,
встал с постели. По давнишней привычке, он долго
стоял перед образом и молился. Прочел "Отче наш", "
Богородицу", "Верую" и помянул длинный ряд имен.
Кому принадлежат эти имена, он давно уже забыл и
поминал только по привычке. По той же привычке он
подмел комнату и сени и поставил свой толстенький
четырехногий самоварчик из красной меди. Не будь у
Зотова этих привычек, он не знал бы, чем наполнить
свою старость.
Поставленный самоварчик медленно разгорался и
вдруг неожиданно загудел дрожащим басом.
- Ну, загудел!- проворчал Зотов.- Гуди на свою
голову!
Тут же кстати старик вспомнил, что в истекшую
ночь ему снилась печь, а видеть во сне печь означает
печаль.
Сны и приметы составляли единственное, что еще
могло возбуждать его к размышлениям. И на этот раз
он с особенною любовью погрузился в решение вопросов:
к чему гудит самовар, какую печаль пророчит
печь? Сон на первых же порах оказался в руку: когда
Зотов выполоскал чайник и захотел заварить чай, то
у него в коробочке не нашлось ни одной чаинки.
- Жизнь каторжная!- ворчал он, перекатывая
языком во рту крохи черного хлеба.- Экая доля собачья!
Чаю нету! Добро бы, простой мужик был, а то ведь
мещанин, домовладелец. Срамота!
Ворча и разговаривая с самим собой, Зотов надел
свое похожее на кринолин пальто, сунул ноги в громадные
неуклюжие калоши (сшитые сапожником Прохорычем
холоден и угрюмо-покоен. Большой двор, кудрявый от
репейника и усыпанный желтыми листьями, слегка серебрился
осеннею изморосью. Ни ветра, ни звуков.
Старик сел на ступени своего покосившегося крылечка,
и тотчас же произошло то, что происходит аккуратно
каждое утро: к нему подошла его собака Лыска, большой
дворовый пес, белый с черными пятнами, облезлый,
полудохлый, с закрытым правым глазом. Подходила
Лыска робко, трусливо изгибаясь, точно ее лапы
касались не земли, а раскаленной плиты, и все ее дряхлое
тело выражало крайнюю забитость. Зотов сделал
вид, что не обращает на нее внимания; но когда она,
слабо шевеля хвостом и по-прежнему изгибаясь, лизнула
ему калошу, то он сердито топнул ногой.
- Пшла, чтоб ты издохла!- крикнул он.- Проклята-я!
Лыска отошла в сторону, села и уставилась своим
единственным глазом на хозяина.
- Черти!- продолжал Зотов.- Вас еще недоставало,
иродов, на мою голову!
И он с ненавистью поглядел на свой сарай с кривой
поросшей крышей; там из двери сарайчика глядела на
него большая лошадиная голова. Вероятно, польщенная
вниманием хозяина, голова задвигалась, подалась вперед,
и из сарая показалась целая лошадь, такая же
дряхлая, как Лыска, такая же робкая и забитая, тонконогая,
седая, с втянутым животом и костистой спиною.
Она вышла из сарая и в нерешительности остановилась,
точно сконфузилась.
- Провала на вас нет...- продолжал Зотов.- Не
сгинули вы еще с глаз моих, фараоны каторжные... Небось
кушать желаете!- усмехнулся он, кривя свое злое
лицо презрительной улыбкой.- Извольте, сию минуту!
Для такого стоящего рысака овса самолучшего сколько
угодно! Кушайте! Сию минуту! И великолепную дорогую
собаку есть чем покормить! Ежели такая дорогая
собака, как вы, хлеба не желаете, то говядинки можно.
Зотов ворчал с полчаса, раздражаясь все больше и
больше; под конец он, не вынося накипевшей в нем
злобы, вскочил, затопал калошами и забрюзжал на весь
двор:
- Не обязан я кормить вас, дармоеды! Я не миллионщик
какой, чтоб вы меня объедали и опивали! Мне
самому есть нечего, одры поганые, чтоб вас холера
забрала! Ни радости мне от вас, ни корысти, а
одно только горе и разоренье! Почему вы не околеваете? Что
вы за такие персоны, что вас даже и смерть не берет?
Живите, черт с вами, но не желаю вас кормить! Довольно
с меня! Не желаю!
Зотов возмущался, негодовал, а лошадь и собака
слушали. Понимали ли эти два нахлебника, что их попрекают
куском хлеба,- не знаю, но животы их еще более
втянулись и фигуры съежились, потускнели и
стали забитее... Их смиренный
...Закладка в соц.сетях
