Жанр: Детская
Волны Черного моря 4. Катакомбы
...лентины. Они готовили сюрприз для подпольщиков.
Ведь лук был не просто лук - лук был витамины, которых так не хватало.
Итак, они лежали, высунув голову в свое окно, - Петя и Валентина, -
возле бледных стрелок лука, которые слабо тянулись вверх, как бы стремясь
выбраться вон из подземелья.
Казалось, что можно было увидеть в такое окно? Однако они видели в него
очень много. Они видели небо, видели птиц, видели облака. Однажды, когда они
пошли по воду ночью, они увидели несколько звезд. И может быть, это было
самое изумительное в их жизни зрелище. Но им еще ни разу не удалось увидеть
солнце. Солнце проходило как-то стороной.
Наконец, они видели людей. Они видели закутанные, как капустный кочан,
головы и плечи женщин, приходивших к колодцу за водой из какой-то деревни.
Они видели ведра, которые опускались и подымались так близко от них, что их
легко можно было коснуться рукой. Было что-то невероятное в этих простых
крестьянских ведрах: ведь они были выходцами "с того света"! Трудно, почти
невозможно было себе представить, что вот их наденут на коромысла и понесут
по улице деревни, занятой фашистами. Может быть, фашисты будут трогать их
руками и пить из них воду...
Петя и Валентина слышали наверху скрип шагов по снегу, крики мальчишек.
Лаяла собака. Даже по этому звонкому лаю было ясно, что это маленькая
пушистая собачка с хвостиком, круглым, как бублик. В соединении с холодом,
который лился сверху, это составляло картину студеного вечера, с катаньем на
салазках, желтым закатом и галками над синими шапками деревенских крыш.
24. СНЕЖИНКА
Один раз в колодец залетела снежинка. Валентина протянула руку, и
снежинка села на ее ладонь. Это была большая, очень правильная звезда из
белых елочек и молоточков. Петя и Валентина наклонились над ней и стали
рассматривать ее, как чудо. Она и была чудо: она была "с того света". Она
была граненая и вместе с тем мохнатая. Но ее мохнатость, в свою очередь,
тоже была выгранена с ювелирной точностью. Она вся была воплощением зимы.
Она включала в себя все составные части блистательной советской зимы, с
ледяными кубиками прудов, с кристаллическими коридорами еловых просек, с
канителью метели, с синим звоном коньков и круговоротом хоккейного поля,
осыпанного звездами фонарей, и с замерзшей рекой, над которой повисли арки и
пролеты громадного нового моста, как бы сделанного из тех же, в миллионы раз
увеличенных деталей снежинки... Снежинка медленно растаяла. А они все еще
продолжали смотреть на каплю, дрожащую на теплой ладони...
Петя и Валентина уже давно набрали воды. Наполненные ведра стояли у
стены. Надо было идти назад. Но они оттягивали эту неприятную минуту. Им так
хотелось еще хоть немного побыть при дневном свете, дыша чистым зимним
воздухом, льющимся сверху! Они молчали. Но молчание их не тяготило. Они уже
так привыкли друг к другу, были так душевно близки! Они знали, о чем каждый
из них думает. Они не думали о себе и о той странной, фантастической жизни,
которой они жили в катакомбах. Эта жизнь уже начинала казаться им
естественной и совсем не фантастической. Они просто жили и просто боролись,
не думая, что они борются и совершают что-нибудь необыкновенное, а тем более
героическое. Они думали о войне и о своих отцах, которые были на фронте.
Валентина думала также о своих старших братьях, воевавших где-то вместе с
отцом, а Петя думал о маме, и о сестрах, и о Москве, и о своей школе, и о
школьных товарищах, и обо всем том, что теперь казалось ему таким
невозвратимо далеким, потонувшим в тумане времени. Валентина уже хорошо
знала всех Петиных друзей-приятелей и все их дела. Она была в курсе всех
Петиных общественных и личных интересов. Он столько раз рассказывал ей обо
всем этом!.. Теперь они молчали. Им не надо было разговаривать.
Но была одна тайна, которой Валентина не знала. Эта тайна мучила Петю.
Он вяло и как-то жалостно, вскользь улыбался, как бы прося глазами оставить
его в покое.
- Эй, Петька, что с тобой? - говорила Валентина, тряся его за плечо.
Он поворачивал к ней огорченные глаза и продолжал вяло молчать.
- Чего ж ты молчишь?
- Я не молчу.
- Может быть, ты больной?
- Не...
Петя даже не произносил слово "нет" полностью. Он его не договаривал.
Начинал - и бросал:
- Не...
Как Валентина ни билась, она не могла его вывести из состояния
глубокой, печальной задумчивости. И ей приходилось оставлять его в покое.
О чем он думал? Какая тайна тяготила его душу?.. Он бы не открыл эту
тайну даже своему отцу - самому близкому человеку на свете. Он дал
пионерское слово. Он поклялся под салютом. И он не нарушит клятвы, если бы
даже это стоило ему жизни. В такие минуты он видел перед собой умирающего
матроса... Петю часто мучил вопрос: не нарушил ли он клятву? Опасаясь, что
он может попасть в руки врагов, а вместе с ним в их руки может попасть
комсомольский билет краснофлотца Лаврова и флаг корабля, которые он поклялся
сохранить, Петя спрятал их в облицовке заброшенного степного колодца. Он
чувствовал, что поступил правильно. Но теперь все чаще и чаще перед
мальчиком вставал вопрос: что же будет с флагом и комсомольским билетом
дальше? Хорошо, если они так и пролежат все время. Наступит же наконец
день - а Петя был уверен и никогда не сомневался, что такой день обязательно
наступит, - когда враг будет разбит и можно будет спокойно пойти, вынуть
флаг и билет и возвратить их Красной Армии от имени комсомольца Николая
Лаврова. Но что, если за это время с флагом и билетом что-нибудь случится?
Вдруг кто-нибудь нечаянно раскопает старый колодец и среди камней найдет
флаг и комсомольский билет? Вдруг они как-нибудь попадут в руки врагов?
...Вот по степи идет неприятельский обоз. Солдаты хотят пить, но у них
нет воды. Они видят колодец. Они бегут к нему с ведрами. Но в колодце нет
воды. Они поворачиваются и уже хотят идти назад, как вдруг один из них
замечает кусочек материи, говорит: "Что это?" - и вытаскивает из щели флаг и
билет... Вот Красная Армия наступает на Одессу. Враги бегут. Они добегают до
старых, полуразрушенных окопов и пытаются в них закрепиться. Они втаскивают
в старый колодец пулемет и замечают угол материи, высовывающийся из щели.
"Что это?" И они вытаскивают флаг и билет... Вот по степи идет немецкая
трофейная команда, собирающая железный лом, брошенное оружие и
неразорвавшиеся снаряды. "А ну-ка, посмотрим, нет ли чего-нибудь в этом
старом колодце", - говорит один из немцев, в черной фуражке с большими
полями и мертвой головой вместо кокарды.
Иногда Петя готов был рассказать Валентине все. Несколько раз он уже
даже начинал рассказывать, но всегда его останавливало чувство ложного
самолюбия...
- Валентина! - вдруг сказал он сумрачно, не поднимая ресниц. - Я хочу
тебе сказать одну вещь.
- Давай говори!
- Только прежде поклянись, что никто не узнает.
- Клянусь! - быстро сказала Валентина, и глаза ее нетерпеливо
засветились. - Говори давай!
- Это мало, что ты клянешься. Еще неизвестно, чем ты клянешься.
- А чем тебе надо?
- Можешь дать честное пионерское?
- Могу.
- А честное под салютом?
- Честное под салютом?.. - Она задумалась. - Смотря какая у тебя тайна.
- У меня очень важная тайна.
- Мне надо сначала знать, какая именно.
- Дай честное под салютом, тогда скажу.
- Э, нет! Ты сначала скажи, а тогда я дам честное под салютом.
- Хитрая!
- Сам хитрый!
- Дай честное под салютом, тогда скажу.
- А вдруг у тебя какая-нибудь пустяковая тайна? Разве можно по пустякам
давать честное под салютом?
- У меня тайна не пустяковая.
- Дай честное под салютом, что не пустяковая.
- Хорошо. Я тебе дам честное под салютом, что не пустяковая, но только
ты мне сначала дай честное под салютом, что, если я тебе дам честное под
салютом, то ты мне дашь честное под салютом... - Петя запутался.
- Ты под салютом, я под салютом, он под салютом, они под салютом! -
захохотала Валентина, махая руками.
- Замолчи! - закричал Петя. - Ты меня сбила.
Он собрался с мыслями и упрямо окончил мысль:
- Ты мне сначала дай честное под салютом, что если я тебе дам честное
под салютом, то ты мне дашь честное под салютом, что не выдашь моей тайны. -
И тут же он не удержался и сам захохотал.
Вдруг Валентина насторожилась, заглянула в колодец и дернула мальчика
за рукав:
- Помолчи! Тише... - Она предостерегающе подняла палец.
Петя заглянул через ее плечо вниз и увидел на фоне блестящего кружка
желтого, вечереющего неба, отраженного в воде, темный силуэт двух женских
голов, наклонившихся над колодцем. Они разговаривали негромко, сблизив
головы, но каждое слово было слышно довольно ясно, хотя и гулко, будто
сказанное в рупор.
- А у вас как? - сказал один голос почти шепотом, продолжая начатый
разговор.
- Еще хуже, чем у вас, - ответил другой голос.
- У нас прошлую ночь шестнадцать человек забрали. Ходили по хатам и
вытаскивали по списку.
- У нас то же самое. Двадцать три человека. И одного старика завели за
клуню и тут же убили из винтовки.
- Какого старика?
- Может быть, вы слышали - Левченко Афанасия.
- Старого Левченко?
- Вот именно.
- Убили старого Левченко? Что вы говорите!
- То, что слышите.
- Да ему ж, мабуть, восемьдесят рокив, старому Левченко!
- А они его убили, не посчитались.
- За что же?
- За то, что он им не захотел показать, где его внуки сховались. У него
внуки в партизанском отряде, и он их не хотел выдать.
- И они его убили?
- И они его, не сходя с места, убили из винтовки за клуней, а потом
тело его выставили посреди Усатовых хуторов, возле церкви, и не велели три
дня хоронить, чтоб другие люди видели, на что они способные.
- Ах, злыдни! Ах, каты проклятые!
В гулком стволе колодца послышалось сдержанное рыдание.
- Я вас прошу, не плачьте так громко! Если они увидят, что две женщины
стоят возле колодца и плачут, то безусловно заберут в комендатуру. Они у нас
не разрешают людям даже останавливаться на улице и разговаривать.
- У нас то же самое...
- Давайте лучше набирать воду.
Наступило молчание, и сверху одно за другим опустились, а затем
поднялись два обледеневших ведра.
Пока ведра опускались и поднимались, Петя и Валентина смотрели друг на
друга неподвижными глазами.
- К нам сегодня утром пригнали целую роту солдат, - снова раздался
вверху шепот.
- И к нам тоже. А пушки к вам привезли?
- Нет, пушек не привозили.
- А к нам привезли две пушки. Теперь у нас, на Усатовых хуторах, стоит
ихний штаб. В бывшей школе. Всюду патрули.
- Что им, катам, здесь нужно?
- Ихние солдаты говорят, что скоро будут выбивать из Усатовских
катакомб партизанов...
- Ты слышишь? - шепотом сказала Валентина, изо всех сил сжимая Пете
руку.
- Слышу, - одними губами ответил мальчик.
- Как же они их будут выбивать? - сказал первый голос.
- Будут бить из пушек.
- Пушками не выбьешь.
- Они думают, что выбьют.
- Не выбьют. Их ничем не выбьешь!
Петя и Валентина переглянулись.
- Они против пуль и против снарядов заговоренные. Весь отряд
заговоренный. Они все невидимки.
- Слышь, Петька, мы с тобой заговоренные! - шепнула Валентина,
таинственно блестя глазами.
- А много их? - сказал второй голос.
- Более чем полторы тысячи.
- У нас солдаты говорили, что две тысячи.
- Может быть, и две. У них там, под землей, говорят, целый город. Танки
есть, самолеты...
Петя и Валентина снова переглянулись.
- Фашисты сегодня утром разведку делали возле Усатовского кладбища.
Нашли там в скале какую-то трещину. Говорят, ход в катакомбы. Но они,
конечно, туда не полезли - побоялись. Они только вокруг расставили посты и
никому не велели даже близко подходить. Кто подойдет ближе чем на пятьсот
метров, в того стреляют без предупреждения.
- Ах, каты поганые!
- А днем туда ходили их минеры с ящиками и все вокруг заминировали,
теперь оттуда ни хода, ни выхода.
Валентина чуть не вскрикнула. Для того чтобы не вскрикнуть, она до
крови прикусила губу и с такой силой сжала руку Пети выше локтя, что мальчик
тихо застонал.
- Тише! - прошептала она, и ее глаза засветились в полутьме, как
фосфор. - Ты слышал?
- Слышал.
- Они заминировали... ты понимаешь?
Ей не надо было объяснять Пете значение того, что они узнали. Это было
слишком ясно. Почти каждый день через усатовский ход "ежики" выходили на
боевое задание или возвращались с боевого задания подпольщики. Со дня на
день ждали через этот ход Синичкина-Железного. Теперь этот ход был
заминирован.
Они схватили ведра и с самой большой быстротой, с какой только возможно
было двигаться по тесному и низкому подземному ходу, двинулись назад в
лагерь.
25. ЧЕРТ УКРАЛ МЕСЯЦ
Сквозь свист и треск атмосферических разрядов послышался знакомый голос
диктора, но такой глухой и такой далекий, что с громадным трудом можно было
разобрать его с каждой секундой слабеющее бормотание. Это было что-то не
совсем понятное и совсем необычное - какое-то длинное, монотонное
перечисление: "...шестьсот сорок восемь орудий, тысяча двести семь
пулеметов, восемнадцать тысяч винтовок, четыре миллиона патронов, один
бронепоезд..."
- Трофеи... - сказал Леня Цимбал таким осторожным, таким вкрадчивым и
таким тихим, ласковым шепотом, как будто бы это говорил не человек, а
сказочный эльф. - Товарищи, чтоб я пропал - трофеи!..
Вдруг он вскочил, изо всех сил одновременно ударил каблуками в землю,
швырнул шапку в стенку и, уже не стесняясь и не сдерживаясь, закричал во все
горло:
- Будь я трижды проклят, если это не трофеи!
- Подождите, - сказал Черноиваненко и вытер рукавом вспотевший лоб. -
Тихо, товарищи!
Он понял, что наконец наступила минута, которую с таким страстным
нетерпением, с такой надеждой, с такой верой ждали все советские люди. Его
лицо сделалось строгим, бледным, даже красивым. И он произнес медленно,
раздельно, как бы выпуская слова из самой глубины души:
- Товарищи, я думаю, что это большая победа Красной Армии под Москвой.
И об этой победе мы обязаны как можно скорее сообщить усатовским жителям...
Туляков, готовься к выходу наверх.
Туляков был большой мастер этого дела.
Он уже несколько раз совершал такие внезапные выходы. Обычно он вдруг
входил в хату - разумеется, предварительно хорошо разведав обстановку, -
останавливался возле двери и говорил весело, громко:
- Здравствуйте, люди добрые! Давно мы с вами не виделись. Добрый вечер!
А я шел мимо вашей хаты, вспомнил, что здесь живут хорошие советские
граждане, мои избиратели, и думаю: дай зайду.
Хозяева усаживали его к столу, а сами торопились заложить чем-нибудь
окошко и выслать кого-нибудь из хлопчиков на улицу покараулить. Серафим
Туляков снимал шапку, расстегивал свою пеструю телячью куртку, доставал
гребешок и неторопливо поправлял прическу.
- Вы их не бойтесь, - говорил он, кивая на окно. - Пускай лучше они вас
боятся! Недолго им еще здесь хозяйничать.
И он начинал спокойную, обстоятельную беседу, касаясь всех вопросов,
которые волновали крестьянство. Он делал короткий обзор военных действий,
объяснял международное положение, подвергал убийственной критике все
мероприятия оккупационных властей, высмеивал фашистское хозяйство и
фашистскую пропаганду, попутно делал указания, как надо поступать в таком-то
и в таком-то случае. И все это с такой непринужденной, ленивой простотой,
как будто дело происходило вовсе не в деревне, захваченной врагами, где
каждый миг его могли схватить, опознать и убить на месте, а в глубоко мирной
обстановке, на длинных зимних посиделках. Он умел не только хорошо
говорить - он умел также и слушать. Он исподволь узнавал много очень важного
для дальнейшей работы райкома.
Бывало так, что вдруг посреди беседы раздавался тревожный стук в
окошко - предупреждение об опасности. Но и тогда Серафим Туляков не проявлял
никакой торопливости. Он медленно вставал, медленно застегивался, надевал
шапку и говорил со вздохом:
- Что-то я у вас, люди добрые, засиделся! Небось дома жинка скучает.
Пойду до дому. Бывайте здоровы, не забывайте Советской власти. До скорого
свидания.
Он выходил из хаты и вдруг исчезал, как призрак, за углом какой-нибудь
плетенной из лозняка клуни, или за погребом, или за плетнем с надетыми на
палки глечиками.
Иногда он отводил в сторонку старика хозяина и просил позычить немного
муки, крупы или сала.
- Сколько вам будет не жалко, - говорил он, усмехаясь. - А то у меня
дома голодные детки плачут.
Старик понимающе кивал головой. И, получив небольшой мешок, Туляков тут
же непременно присаживался к столу и писал хозяину по всей форме расписку о
получении взаймы продуктов от имени исполкома трудящихся Пригородного
района.
А бывало и так, что его таинственно вызывали во двор, где его уже в
темноте дожидались несколько хлопцев с поднятыми воротниками полушубков и
шапками, надвинутыми на глаза. Он некоторое время беседовал с ними
вполголоса, давал инструкции и, прощаясь, говорил под конец:
- Орудуйте, хлопцы! А я пошел.
Как видно, у него уже было всюду много таких "знакомых" хлопцев.
Разумеется, его никто не спрашивал, откуда он появляется и куда потом
исчезает. Об этом можно было только догадываться. Было ясно одно: что он
всегда находился где-то поблизости, а значит, всегда где-то поблизости
находилась и сама Советская власть и что именно эта власть, а не
какая-нибудь другая и оставалась единственной, настоящей, законной властью.
Туляков давно уже не "показывался людям".
Теперь же он должен был выйти наверх и рассказать им о победе Красной
Армии под Москвой. Он уже занес ногу на первую ракушечную ступеньку.
- Товарищ Туляков, стойте! - крикнул Петя, задыхаясь.
Туляков остановился с поднятой ногой. Он удивленно посмотрел на Петю и
Валентину. Красные, потные, тяжело дыша, с ног до головы покрытые пылью, с
фонарем "летучая мышь", который дрожал в руке у Валентины, они стояли,
прислонившись к каменной стене туннеля, и не могли говорить от непонятного
возбуждения.
Им было строжайше запрещено появляться даже близко у входа. Они это
прекрасно знали. Это был личный приказ Черноиваненко. И все-таки они
нарушили его! Это показалось так невероятно, что в первую минуту
Черноиваненко даже как будто растерялся. Но вслед за тем густая краска гнева
покрыла его лицо. Черноиваненко был вспыльчив, хотя и умел сдерживаться.
- Ты что? - сказал он, подходя к Валентине, и взял ее за плечи. - Вы
что?.. Смеетесь над моими приказами?
- Дядя Гаврик... - пробормотал Петя, съежившись под его взглядом.
- Помолчи! - И Черноиваненко повторил раздельно, сквозь зубы: - Вы что,
смеетесь над моими приказами, да?
Продолжая смотреть на Петю в упор суженными глазами, он еще крепче
стиснул руками плечи Валентины.
- Смеетесь над моими приказами? Смеетесь над моими приказами, да?
- Мы не смеемся! - пискнула Валентина, в один миг превращаясь из
довольно взрослой девицы в маленькую перепуганную девчушку.
- Вы сначала выслушайте! - сказал Петя. - Люди вам говорят, а вы не
слушаете... Понимаете, что они заминировали "ежики"!
- Кто заминировал "ежики"? - спросил Черноиваненко. - Что ты там
бормочешь?
- Немцы сегодня заминировали "ежики" - вам это, наконец, понятно? -
произнес Петя, наслаждаясь впечатлением, которое произвели его слова на
Черноиваненко.
- Постой, постой...
- Да! - воскликнула Валентина.
- Ага! - прибавил Петя.
И они, перебивая друг друга, рассказали все, что услышали у колодца.
- Ну, это другое дело... - сказал Черноиваненко, остывая. - Тогда
молодцы! Извините, что я вас чуть не выдрал.
- Ничего, пожалуйста, - вежливо ответил Петя.
То, что Петя и Валентина услышали у колодца, имело для подпольного
райкома громадное, даже, может быть, решающее значение. Борьба, которую вели
подпольщики с захватчиками, видимо, вступила в новую фазу. До сих пор
подпольщикам приходилось иметь дело с одиночными румынскими жандармами, с
местными полицаями, изредка с патрулями. Теперь же немецкое командование,
судя по тем сведениям, которые принесли пионеры, двинуло против них целое
воинское подразделение с пушками. Очевидно, не слишком большая подпольная
группа, спрятанная в Усатовских катакомбах, стала не на шутку донимать
немцев и румын постоянными нападениями на транспорт, на отдельных солдат и
офицеров, расклейкой листовок, порчей проводов. И фашисты решили прикончить
отряд одним ударом.
Черноиваненко не был склонен преуменьшать значение деятельности своего
райкома. По опыту прежней подпольной работы он хорошо знал, что один лишь
факт существования неуловимой подпольной организации, не говоря уж о прямых
действиях, укрепляет моральную силу населения, вселяет веру в несокрушимость
Советской власти и в корне подрывает военный авторитет врага. Однако он
никак не предполагал, что вокруг них уже создалась легенда. И он этому
совершенно откровенно обрадовался. Он даже крепко потер руки и, подмигнув,
сказал:
- Ну, братцы, видите, какие мы стали легендарные личности? Мы уже
невидимки, нас, оказывается, уже пули не берут! Однако посмотрим, что это за
такие мины, - сказал он, надевая очки, и, отстранив Тулякова, проворной,
кошачьей походкой направился к выходу из катакомб.
- Товарищ секретарь! - испуганно воскликнул Святослав, бросившись
вперед и загородив дорогу Черноиваненко.
- Ну, в чем дело? - строго сказал Черноиваненко.
- Товарищ секретарь, не ходите! Подорветесь... Разрешите мне.
- Молодой! - усмехнулся Черноиваненко.
- Никак нет. Разрешите мне. А вам не положено.
- Что?
- Вам не положено! - настойчиво повторил Святослав, загородив спиной
выход и не спуская с Черноиваненко решительных глаз.
- Это мне нравится! - добродушно проворчал Черноиваненко. - "Не
положено!" А тебе положено?
- Так точно, мне положено.
- Почему ж это, интересно знать, тебе положено, а мне не положено?
- Потому что я солдат, товарищ секретарь, а вы не солдат.
- Слыхал, Туляков? - сказал Черноиваненко и показал плечом на
Святослава.
Черноиваненко нахмурился. Его лицо стало суровым.
- Вот что, Марченко, - сказал он, поворачиваясь к Святославу, - я был
солдатом тогда, когда твой батька еще, пожалуй, пешком под стол ходил.
Понял? А ну, дай-ка!..
Черноиваненко легонько отстранил Святослава с дороги.
- Вы ж подорветесь! - испуганно крикнул Святослав.
- Ух ты, какой беспокойный мужичок! - сказал Черноиваненко и, не
оборачиваясь, полез в щель. Но через минуту появился снова, весь с ног до
головы залепленный снегом. - Видите, что делается, какая завирюха!
Он снял облепленные снегом очки и стал их протирать полой своего
бобрикового пальто.
- В двух шагах ни черта не видать. Настоящая зима завернула. Норд-ост.
Черт украл месяц.
26. ПУРГА
Петя и Валентина как очарованные смотрели на снег - настоящий, белый,
пушистый, веселый снег, который принес с собой Черноиваненко. Свежий, острый
запах наполнил всю пещеру. Он опьянял, кружил голову. Снег падал хлопьями с
ушанки Черноиваненко, с рукавов. Снег золотился при свете "летучей мыши", и
было что-то в высшей степени праздничное, елочное в его пухлых комьях,
словно посыпанных борной кислотой. Он был такой душистый, как будто от него
пахло мандаринами. Наконец дети не выдержали, бросились к дяде Гаврику и
стали обирать с его пальто снег. Они сжимали снег пальцами, катали, лепили
из него крошечные снежки. Они клали его в рот и сосали до тех пор, пока у
них не заболели зубы и не стало ломить лоб. Тогда они, будучи не в силах с
ним расстаться, стали "играть в снежки", стараясь попасть друг другу в самое
лицо или засунуть крохотный тающий комочек за шею. Они так расшумелись, что
даже всегда спокойный, уравновешенный Серафим Туляков прикрикнул на них:
- Ну, вы, детский сад, потише! Хоть вы меня сегодня и спасли от мины,
но надо ж и совесть иметь. Хватит баловаться, а то я вас живо отправлю назад
в лагерь.
- Нет, с очками ни черта не выйдет, - сказал Черноиваненко, укладывая
очки в футляр. - Попробуем без них... Святослав, дай-ка мне какие-нибудь
клещи или лучше кусачки.
Святослав порылся в сумке противогаза и подал кусачки.
- Вот добре. Сейчас мы посмотрим, что они из себя представляют, эти
самые знаменитые мины. А то, может быть, они существуют лишь в вашем
воображении, - сказал он, весело посмотрев на Петю и Валентину, которые,
боясь, чтобы их не отправили в лагерь, скромненько сидели в углу, на брусках
ракушечника.
Черноиваненко сунул за пояс кусачки, поправил ушанку и снова полез в
скважину выхода. На этот раз он пробыл наверху не менее получаса.
Легко сказать - полчаса! Принято говорить, что часы летят, как минуты,
или минуты тянутся, как часы. Может быть, это вообще и верно. Но в данном
случае время не тянулось и не летело. Время утратило всякое подобие
движения. Время тягостно остановилось. Оно было неподвижно, и неподвижны
были люди в пещере. Из щели тонкой, пронзительной струей дул ветер. Звук
ветра казался вкрадчивым посвистыванием точильного круга. Снежная пыль,
заносимая ветром, с хрупким шорохом оседала на стенах хода. Вокруг стояла
неподвижная, плотная, почти осязаемая тишина, и эта тишина казалась
предшествующей взрыву. Святослав и Серафим Туляков молчали и не
...Закладка в соц.сетях
