Жанр: Детская
Волны Черного моря 4. Катакомбы
...этот раз темнота и тишина
подземелья давили как-то особенно сильно. Все время казалось, что в
катакомбах ходит кто-то чужой. Даже язычок пламени иногда начинал колебаться
без видимой причины.
- Дети, чего ж вы не спите, я не понимаю! - говорила Матрена
Терентьевна.
- Вы сами не спите, - отвечала ей шепотом Валентина.
Время тянулось длинно и трудно. Матрена Терентьевна несколько раз
ложилась и опять вставала.
Наконец она села и со вздохом взяла с каменной тумбочки бумажную
шкатулку, оклеенную морскими ракушками, которая всегда стояла тут, рядом с
маленьким глобусом и светильником.
В этой шкатулке Матрена Терентьевна хранила наиболее дорогие для нее
письма и фотографии.
Теперь она стала медленно перебирать эти фотографии, задумчиво
покачивая головой.
- Ты никогда не видел этих снимков? - спросила она Петю, заметив, что
он заглядывает через ее плечо.
Некоторые из этих снимков Петя хорошо знал: они хранились среди
множества разных фотографий в одном из ящиков папиного шведского бюро.
Еще совсем маленьким мальчиком Петя любил лазить в узенькие,
таинственные отделения папиного бюро и рассматривать весь этот увлекательный
хлам: какие-то старые мундштуки, трубки, квитанции, сломанные запонки,
карандаши, пилюли, марки, темляки, красноармейские звездочки, стреляные
гильзы, мандаты времен гражданской войны - все то, что когда-то имело тесную
связь с папиной жизнью.
Среди этих вещей и вещичек было множество фотографий - выцветших,
полинявших, с отваливающимися уголками.
- Вот это Аким Перепелицкий, - говорила Матрена Терентьевна, показывая
Пете ветхую фотографию, на которой был изображен высокий, красивый солдат в
длинной шинели, буденовском шлеме, с обнаженной шашкой в руке.
- Мой папа, - с гордостью сказала Валентина, опираясь подбородком на
Петино плечо. - Никогда не видел?
- Видел. У нас это есть, - ответил Петя.
- А вот Марина.
- Я знаю. У нас есть.
- А это у вас есть? - спросила Матрена Терентьевна, вдруг оживившись, и
показала маленькую фотографию-молнию, на которой был снят молоденький
прапорщик с солдатским Георгиевским крестом и аксельбантами; у него были
широко открытые блестящие черные глаза и волосы, причесанные на пробор.
- Этой у нас нет, - сказал Петя.
- Вот тебе и на! А кто это, ты не узнаешь?
Было что-то очень знакомое в этих черных глазах, в приподнятых худых,
почти юношеских плечах, в общем выражении лица, детском и вместе с тем
мужественном. И Петя вдруг понял, кто этот молоденький офицер.
- Папа? - сказал он вопросительно.
- Догадался? Ну конечно же, конечно! Твой папа, Петр Васильевич. Вот
какой у тебя был папа. Красавчик! Ах, все мы когда-то были молодые,
хорошенькие! - простодушно вздохнула Матрена Терентьевна и стала сморкаться.
- А ты таки здорово похож на своего папку, - сказала Валентина. -
Ничего не скажешь, хорошенький. Но не в моем вкусе. Не вполне в моем
вкусе, - поправилась она.
- Я и не нуждаюсь, - сказал Петя, поджав губы.
- А вот еще...
Матрена Терентьевна держала в руках маленькую, очень старую групповую
фотографию размером 6x9. Петя ее тоже знал. Петр Васильевич, посмеиваясь,
говорил, что это их знаменитая футбольная команда.
Мальчики на фотографии были очень маленькие, взъерошенные, гордые.
Первый ряд сидел на траве, скрестив ноги по-турецки. Второй ряд стоял.
Позади второго ряда, на бледном фоне, виднелась акация, которая не попала в
фокус, а вышла в виде скопления белых световых кружочков. Некоторые мальчики
были в гимназической форме. Посредине первого ряда, с футбольным мячом между
колен, сидел аккуратно причесанный мальчик в сатиновой косоворотке, с
суровым, неумолимым выражением простонародного лица и сморщенным пестрым
носиком. Сам же Петин отец - Петр Васильевич, а тогда просто Петька Бачей -
стоял во втором ряду, первый с краю.
- Вот мой папа, - сказал Петя, показывая пальцем на черномазого
гимназистика в большой твердой фуражке, который, сложив по-наполеоновски
руки и повернув лицо в профиль, высокомерно смотрел в даль, всем своим видом
стараясь выразить превосходство над окружающим.
- Верно, - сказала Матрена Терентьевна.
- А этого человека ты не узнаешь? - сказала Валентина, наклоняясь к
карточке, и показала мизинцем на мальчика с футбольным мячом между колен. -
Представь себе: это дядя Гаврик.
- Товарищ Черноиваненко? - с удивлением спросил Петя.
- Представь себе.
- Нет, правда? Такой маленький?
Валентина засмеялась. Петя всмотрелся в лицо мальчика с мячом и стал
узнавать в нем черты Черноиваненко. Это было так поразительно, что он тоже
тихонько засмеялся.
- А это кто стоит, не узнаешь? - сказала Матрена Терентьевна, касаясь
пальцем снимка.
Петя посмотрел и увидал маленькую босую стриженую девочку с большим,
тяжелым ребенком на руках. Девочка, вероятно, попала на снимок случайно. Она
очень плохо вышла - совсем бледно. С трудом можно было разобрать цветочки на
ее ситцевом платьице и совсем светлую головку в ореоле размытого света.
Сколько раз ни рассматривал Петя снимок, он никогда не замечал эту девочку.
- Узнаешь? - сказала Матрена Терентьевна с надеждой.
Петя молчал.
- Тебе папа никогда не говорил, кто эта девочка?
Нет, отец никогда не говорил Пете, кто эта девочка. Может быть, он
когда-нибудь и сказал вскользь, да мальчик пропустил мимо ушей. Петя в
нерешительности молчал. Она вздохнула:
- Неужели не узнаешь?
- Не узнаю.
- Присмотрись.
Петя добросовестно присмотрелся и вдруг совершенно ясно увидел не
сходство, а нечто гораздо большее, чем сходство, - какой-то душевный свет,
бесконечно знакомый и родной, окружавший эту девочку, почти слившуюся с
пейзажем. Мальчик робко взглянул на Валентину, потом на ее мать.
- Это Валентина? Да? - сказал он нерешительно.
- Валентина? Ох, ты меня совсем уморишь! - заливаясь смехом и слезами,
простонала Матрена Терентьевна и положила голову на плечо Валентины. - Как
же это может быть Валентина, когда этому снимку, дай бог память, тридцать
пять лет! Ее тогда и в помине еще не было. Так, значит, ты не знаешь, кто
эта девочка?
- Не знаю.
- Это Мотя Черноиваненко. Тебе папа ничего не рассказывал про Мотю
Черноиваненко?
- Нет, не рассказывал, - честно сказал Петя, чувствуя, что этот ответ
почему-то должен ее огорчить.
И точно - она огорчилась.
- Ну, я так и знала! Меня мальчишки никогда не замечали, - сказала она
с простодушным вздохом. - Я за ними всюду таскалась, а они все равно меня не
замечали. Я тогда была такая малявка...
- Так это вы? - с некоторым недоверием сказал Петя.
Он еще раз посмотрел на нее, на карточку и опять увидел неотразимое
сходство. На этот раз он совершенно ясно увидел, почувствовал, что маленькая
девочка в выгоревшем ситцевом платьице на выгоревшем любительском снимке и
эта пожилая добрая женщина - один и тот же человек, связанный с ним, с
Петей, непонятной силой и светом какой-то очень давней, вечной любви.
Вдруг в штреке появились фонари, замелькали тени, пещеры наполнились
людьми - это возвращалась оперативная группа. Петя услышал глухой голос
Черноиваненко, говорившего Стрельбицкому:
- К сожалению, мы таки немножко опоздали с операцией. Я говорил, что
надо поторапливаться! Пудов пятьсот они уже успели вывезти грузовиками на
станцию Дачная. Остальное зерно мы полностью уничтожили в амбаре.
Затем Петя услышал, как Черноиваненко рассказывал Стрельбицкому
подробности операции. Он с удивительной ясностью представил себе всю картину
в целом: черную, мрачную степь, подожженный зажигательными пулями амбар,
взлетающие осветительные ракеты и бой на берегу лимана с неприятельским
гарнизоном. Потом он услышал слова, на которые как-то сразу даже не обратил
внимания.
- Надо считать, что при такой трудной боевой обстановке потери
сравнительно небольшие, - сказал Черноиваненко. - Обидно, что не было
никакой возможности принести с собой тело. Пришлось так и оставить на берегу
лимана. Тут дело решалось буквально минутами. Можно было потерять половину
отряда. Они поставили на том берегу миномет и все время били по нашим
лодкам, пока мы переправлялись назад. Ему осколком снесло полголовы.
Слово "тело" странно поразило мальчика. Теперь к картине ночного боя
вдруг с необыкновенной отчетливостью прибавилась новая, страшная
подробность - человеческое тело с размозженной головой, лежащее ничком на
берегу лимана, освещенного багровым светом пожара. Мальчик вспомнил вдруг
мертвого матроса, и в сердце у него похолодело.
Он встал с койки, держась дрожащей рукой за стенку, подошел ко входу в
красный уголок. Он увидел обычную картину: людей, стоящих и сидящих вокруг
каменного стола, фонарь "летучая мышь" на маленьком несгораемом шкафу,
пустые банки из-под клейстера, слипшиеся кисти, винтовки, патроны, ручные
гранаты и Черноиваненко, который, стоя у стены, рисовал на карте толстым
красным карандашом аккуратные кружочки, отмечая пункты, где были расклеены
сегодня ночью сводки Совинформбюро.
Петя испуганно переводил глаза с человека на человека, стараясь понять,
кого же не хватает. И вдруг он заметил на столе, среди жестянок из-под
клейстера и оружия, какой-то очень знакомый ему предмет. Это был орден "Знак
Почета", который Петя всегда привык видеть на груди Сергея Сергеевича. Но
почему орден теперь лежит так странно одиноко на столе и где же сам Сергей
Сергеевич?.. Сергея Сергеевича в красном уголке не было. Догадка,
мелькнувшая в уме мальчика, превратилась в уверенность. Но это было так
невероятно, так дико! Петя обернулся. За его спиной стояла Валентина -
бледная, прикусившая губу. Они посмотрели друг на друга неподвижными
глазами.
- Идите спать, - глядя через свои выпуклые очки, сказал Черноиваненко.
- Дядечка! - очень звонким, срывающимся голосом сказала Валентина и
сжала на груди руки. - Дядечка, скажите нам: кто убит?
- Убит товарищ Сергеев, - немного помолчав, ответил Черноиваненко. -
Идите спать.
23. П и В
Ежедневно проводилась обязательная утренняя зарядка всех обитателей
подземелья, свободных от нарядов. Петя старался увильнуть. Но недаром же
Валентина считалась любимой внучкой Черноиваненко: она унаследовала от
своего двоюродного дедушки въедливый, настойчивый характер. Она не давала
мальчику никаких поблажек. На правах старшей она заставляла Петю аккуратно
делать зарядку, ложиться на пол и по очереди задирать ноги, чего, правду
сказать, Петя терпеть не мог. Теперь в кабинете первого секретаря не только
чинили одежду и печатали листовки. Тут же, на каменном столе заседаний,
делали про запас копировальную бумагу, натирая листы обыкновенной бумаги
толченым графитом, вынутым из карандашей. С некоторых пор прибавилась еще
одна постоянная изнурительная и довольно скучная работа: надо было крутить
вручную маленькую динамку для зарядки аккумуляторов, без чего не могло
действовать радио. Для того чтобы радио работало в течение десяти -
пятнадцати минут, приходилось предварительно крутить проклятую динамку
несколько часов подряд. Ее крутили постоянно. Крутил каждый, у кого выпадало
хоть полчаса свободного времени.
Когда маленький Петя читал в "Пионерской правде" о знаменитых
полярниках, дрейфующих на льдине, как они по очереди несколько часов подряд
без устали крутили динамку для того, чтобы радист во тьме полярной ночи,
сквозь тысячи километров снегопадов, магнитных бурь, вьюг и штормов мог
услышать на своей льдине голос родины, передававшей им привет, полночный бой
часов Спасской башни и хотя и приглушенные расстоянием, но все же могучие,
торжественные звуки "Интернационала", он испытывал восторг, он преклонялся
перед бесстрашными людьми, вступившими во славу Советского Союза в
смертельный поединок со стихиями. Но он никогда не думал, каких им это
стоило усилий, простых физических усилий, ежедневных, постоянных,
изнурительных и, вероятно, очень скучных. Но теперь Петя понял, как это
мучительно трудно.
Если бы Петя не знал, что без этой утомительной работы не будет
действовать радио, он бы, наверное, уже тысячу раз бросил надоевшую хуже
горькой редьки рукоятку, натиравшую кровавые мозоли. Но Петя знал, что
вечером Святослав будет принимать сводку Информбюро, он целый день вместе с
другими ждал этой сводки, и, закусив губу, он крутил и крутил тихо
повизгивающее, плохо смазанное самодельное колесо.
Когда же Валентина замечала, что мальчик выдыхается, она снова задирала
его, и они начинали носиться по комнатам друг за другом. Сначала Петя, не на
шутку обозленный, норовил поймать Валентину и как следует стукнуть. Но потом
злость проходила и начинался обыкновенный детский азарт погони.
Боже мой, какой шум они поднимали! Клубы каменной пыли крутились в
штреках, светильники мигали, со стен сыпался песок. Они прыгали по каменным
кроватям, по каменным табуретам; иногда они даже позволяли себе пробежаться
по столу заседаний. И никто на них не сердился. Им это позволялось. Все
понимали, что без этих вспышек беспричинного беснования они захирели бы,
наглухо замурованные в каменном подземном мире катакомб.
Кроме того, этим они согревались. В катакомбах всегда стояла ровная, не
слишком низкая, но и недостаточно высокая температура. Всегда немного не
хватало тепла. Всегда как-то странно, незаметно знобило. Во всяком случае,
люди никогда не снимали верхней одежды. Но и верхняя одежда, пропитанная
тонкой, вкрадчивой сыростью, не спасала от холода. От этого особенно - и
как-то незаметно для самих себя - страдали дети. Попросту говоря, им не
хватало дневного света. Они изголодались по солнцу. Может быть, эти порывы
буйства, согревавшие кровь и вызывавшие на побледневших щеках румянец,
чем-то заменяли им солнце.
В общем, им жилось очень нелегко. Им жилось бы еще трудней, если бы в
числе их маленьких радостей не было одной громадной, всепоглощающей радости
хождения за водой. Воду брали из подземного колодца, неподалеку от
"квартиры".
Пете и Валентине было запрещено не только выходить на поверхность, но
даже приближаться к выходам. К тому времени уже было два хода: один -
известный нам ход недалеко от кладбища Усатовых хуторов, называвшийся
"ежики", и другой - дальний, выходивший где-то километра за три, в районе
села Куяльник, называвшийся "утка" - в честь утки, которая нечаянно залезла
в этом месте в катакомбы и была принесена предприимчивым Леней Цимбалом к
обеду.
К колодцу Пете и Валентине ходить разрешалось.
Правда, они не могли просто взять ведра и отправиться за водой. Каждый
раз они должны были получать формальное разрешение дежурного по лагерю или
заведующей кухней, в ведении которой находилась вода.
Заведующей кухней, или, говоря попросту, лагерной стряпухой, была
Матрена Терентьевна. Она безропотно погрузилась в хозяйственные заботы,
отдалась им всей душой, со страстью, с жаром. Но, к сожалению, очень скоро
выяснилось, что у нее к этому нет никакого призвания. Рвение не могло
заменить талант. Талант отсутствовал. Когда дело касалось хранения
продуктов, учета, распределения порций, она еще с этим кое-как справлялась,
хотя это стоило ей громадных трудов. Это было действительно очень нелегко.
Для того чтобы продукты не портились от сырости, их нужно было
перекладывать, сушить, проветривать. Почти все время Матрены Терентьевны
уходило на борьбу с сыростью. Это было еще труднее, хлопотливее, чем
бороться с ржавчиной. Каждый день она была принуждена высушивать на огне
муку, сахар, соль, макароны, крупу. А назавтра они снова оказывались
совершенно сырыми, и их заново приходилось сушить. У Матрены Терентьевны
была своя, особая ниша для продуктов - кладовая. И в ней появился тяжелый,
затхлый запах плесени, приводивший Матрену Терентьевну в отчаяние. К тому же
продукты таяли со сказочной быстротой. Матрена Терентьевна ужасалась,
замечая, как быстро расходуются мука, масло, сахар.
С круглыми глазами она подходила к каменному столу Черноиваненко и,
немного заикаясь от волнения, начинала шептать первому секретарю на ухо свои
зловещие хозяйственные секреты и совала рапортичку с указанием наличности
продовольствия. Он надевал очки, долго и укоризненно смотрел на Матрену
Терентьевну.
- Матрена Терентьевна, ты меня удивляешь!
Он всегда называл ее "Матрена Терентьевна", когда был ею недоволен. Он
произносил это точно таким же назидательным тоном, каким говорил ей в
детстве по поводу изношенных башмаков:
"Мотечка, честное, благородное слово, ты меня просто удивляешь!
Удивляешь и огорчаешь. Ты опять порвала ботинки! Совершенно порвала. Ни один
сапожник не берется. Я буквально не знаю, что мне с тобой делать. На тебе
все горит. Я скоро вылечу в трубу".
"Дядя Гаврик, ей-богу, я невиноватая!" - говорила тогда маленькая Мотя
и краснела так, что не только ее лицо, уши и шея делались густо-розового
цвета, но даже краснели руки, а на глазах выступали слезы.
Может быть, тогда она и была виновата. На ней действительно все горело.
Теперь же она была никак не виновата. Она прилагала все усилия, чтобы вести
хозяйство как можно экономнее. Но, как известно, именно продукты и имеют
скверную привычку "буквально-таки гореть", особенно когда их мало, а едоков
много. Так же, как в детстве, Матрена Терентьевна и теперь прижимала руки к
груди и восклицала таким тоненьким голоском, как будто в горле у нее пищала
маленькая птичка:
- Дядя Гаврик! - Она так всю жизнь и называла его "дядя Гаврик". - Дядя
Гаврик! Накажи меня бог, я сама не могу понять. Я готовлю, а продуктов
каждый день становится меньше! Я готовлю, а их меньше. Прямо не знаю, что
делать! Получается какая-то чепуха. - И на глазах у нее блестели слезы.
- Она не знает, что делать! - ворчал Черноиваненко. - Она не знает... А
кто же знает? Давай сюда норму.
Он доставал карандаш, и они оба, навалившись на каменный стол, долго
шептались над листком раздаточной ведомости.
Так или иначе, с этой стороной дела Матрена Терентьевна кое-как
справлялась. Но стряпня у нее вовсе не ладилась. Она стряпала на двух
примусах, добросовестно, старательно, но... не то чтобы вовсе плохо, а
как-то неинтересно, без фантазии. Но до фантазий ли было подпольщикам?
Сыты - и ладно.
Итак, для того чтобы пойти к колодцу, требовалось разрешение Матрены
Терентьевны. Это упрощало дело.
- Мама, мы идем за водой, - говорила Валентина.
- Пойдешь за водой - не воротишься, - строго замечал Петя, повторяя
поговорку, которую он неоднократно слышал от партизан Серафима Тулякова.
- Ах да, я очень извиняюсь, - по воду, - поправлялась Валентина. -
Мама, мы идем с Петей по воду. Ты не возражаешь?
- Ну что ж, деточки, идите. Прогуляйтесь. Подышите немножко свежим
воздухом.
Они снимали с деревянных гвоздей ведра, которые висели на стене
кухонной ниши, над двумя вечно гудящими примусами, а Матрена Терентьевна,
утирая лицо, подавала им фонарь "летучая мышь" и коробку спичек. Она делала
им последние наставления:
- Фитиль очень не выкручивайте, экономьте керосин. Пускай горит
чуть-чуть, лишь бы можно было идти. Как только придете к колодцу, потушите,
чтоб даром не горело. А когда пойдете обратно, тогда опять зажгите. Воду по
дороге не разливайте, идите аккуратно. Спички зажигайте только в самом
крайнем случае. Тут шестнадцать спичек. Чтоб вы, по крайней мере, тринадцать
принесли обратно!..
Она еще долго что-то говорила и ворчала им вслед, но они уже не слышали
ее, медленно удаляясь по низкому земляному коридору, который все время то
сужался, то снова расширялся, делая повороты и самые неожиданные извилины.
Петя нес фонарь, а Валентина - оба пустых ведра в одной руке. Они
опирались на костылики, которые держали в свободной руке. Эти коротенькие
костылики были специальным, очень полезным изобретением. Кто их изобрел,
неизвестно. Они появились как-то сразу, сами собой. Без них передвигаться по
катакомбам было бы очень трудно, почти невозможно. В низких подземных ходах
приходилось сгибаться, очень часто даже под прямым углом. А идти в согнутом
положении, на согнутых ногах - вещь мучительная. И потому в катакомбах все
ходили, опираясь на коротенькие костылики, которые делали из старых ружейных
шомполов. Они были так же необходимы для подземной жизни, как свет.
Петя и Валентина шли подземным ходом, как старички, опираясь на свои
костылики.
Время от времени они останавливались, и при слабом свете фонаря
Валентина выцарапывала на стене гвоздем, специально взятым для этой цели,
Петину букву - "П" и свою букву - "В", для экономии соединяемые в виде
вензеля: большое печатное "П", ко второй палочке которого приписывалось
большое печатное "З", так что получалась одна странная буква: "ПВ".
На всем пути стены были испещрены различными буквами и значками,
выцарапанными на камне, нарисованными углем, кирпичом или просто
начерченными пальцем на толстом слое пыли. Это были знаки подземной
навигации, указатели подземного фарватера. Иначе как можно было бы двигаться
по катакомбам и не заблудиться среди запутанного лабиринта ходов, поворотов
и разветвлений? Разумеется, никакой более или менее точной карты катакомб не
существовало. Стоило бы колоссальных трудов составить хотя бы простую,
грубую схему этого невероятного лабиринта, имеющего к тому же несколько
горизонтов залегания. Компас здесь был бы бесполезен. Во-первых - на
глубине, под землей, он показывает неточно, а во-вторых - без карты он все
равно ни к чему. Звук голоса почти не распространяется. Оставалась лишь
сигнализация значками - этими иероглифами, таинственными и непонятными для
человека, случайно попавшего в катакомбы.
Один был похож на топографическую стрелку, но только с двумя
вертикальными черточками поперек хвоста. Другой состоял из одной лишь буквы
"ять" - забавная фантазия Лени Цимбала, выбравшего своим знаком эту
старорежимную букву. Третий представлял крестик со стрелкой - позывные
Святослава. Был кружок с крестиком наверху - старинный мистический знак
Земли, выбранный для себя Черноиваненко из старого календаря, и пятиконечная
звезда, принадлежащая Серафиму Тулякову. Были овалы, стрелки, направленные в
разные стороны. Были цифры. Почему-то цифра "5" была Матрены Терентьевны, а
цифра "2" - Раисы Львовны. Стрельбицкому принадлежал ромб, Лидии Ивановне -
сердце, Свиридову - якорь. Сердце и якорь стояли почти рядом - так же
близко, как "П" и "В" Пети и Валентины.
С непонятной для себя радостью и тайным волнением видел Петя, как среди
этих знаков, точно среди знакомых живых людей, появляется на мерцающей стене
пх вензель - его и Валентины, в котором их буквы были так тесно сближены,
что даже одна палочка оказалась общей.
Недалеко от колодца они потушили огонь. Впереди брезжил дневной свет.
Сам по себе он был очень слаб и бесцветен, но в сравнении с вечной подземной
тьмой, озаренной желтыми светильниками, он казался до странности ярким,
режущим глаза. Они некоторое время с удовольствием привыкали к этому белому
ровному дневному свету, который так прочно, так неподвижно лежал на
неровностях стен, на пыльном полу и тянулся спокойными полосами из-за
поворотов подземного хода. Подземный ход упирался в колодец. Дневной свет
проникал сверху. Это был деревенский колодец. Его очень глубокий ствол
пересекался с одним из ходов катакомб на глубине, по крайней мере, десяти
метров, а до воды оставалось еще столько же.
Петя и Валентина осторожно подходили к стволу колодца и садились на
краю круглого хода, наслаждаясь дневным светом, рассеянно падавшим сверху.
Их глаза, измученные вечной тьмой и мерцанием светильников, отдыхали.
Изредка они бросали вниз камешек, и проходило некоторое время, прежде чем до
них долетал всплеск воды. Крепко держась за руки, чтобы не упасть, они
высовывали голову в ствол колодца и, лежа на животе, смотрели вниз, а потом
старались посмотреть вверх.
Далеко внизу, во тьме, дрожал маленький блестящий кружок - отражение
неба. Далеко вверху этот же самый кружок был немного побольше, и он уже не
дрожал, так как был не отражением неба, а самим небом. И между этими двумя
светлыми кружками - подлинного и отраженного неба, - на самой середине
гулкой трубы колодца, из таинственного подземного хода, о существовании
которого никто наверху и не подозревал, выглядывали две головы, тесно
прижавшиеся одна к другой, - голова Пети и голова Валентины. Это было
единственное место, откуда они могли видеть небо и где они могли дышать
свежим воздухом. Это было их единственное окно в мир. Здесь они устроили
маленький огород. Они посадили в землю несколько луковиц, которые стащили у
Матрены Терентьевны. Каждый раз, когда они приходили сюда за водой, они
поливали свои луковицы. Но луковицы не прорастали. Было слишком холодно.
Тогда они накрыли их старой стеклянной банкой, найденной в штреке. Этим они
предохранили луковицы от холода, льющегося сверху. С каким нетерпением
ожидали они появления первой стрелки! Наконец стрелки появились -
слабенькие, желтые, почти белые. Но все же они стали расти. Это была
маленькая тайна Пети и Ва
...Закладка в соц.сетях
