Жанр: Детская
Волны Черного моря 4. Катакомбы
...ть умереть возможно большее
количество наших врагов. Партия призывает нас именно к этому. Так, знаете
ли, давайте лучше решать с позиций не личных, а государственных,
общенародных. Говорите: где я принесу наибольшую пользу делу?
Чувствуя в душе необыкновенное волнение и нежность к этому старому
упрямому человеку, Черноиваненко обнял его за плечи и сказал приблизительно
то же самое, что сказал ему самому на прощание секретарь обкома:
- Не мне вас учить, Николай Васильевич, старого большевика, опытного
подпольщика. Решайте сами.
- Решать будете вы, - серьезно, даже строго произнес
Синичкин-Железный. - Но если вам угодно выслушать мое мнение, то извольте.
Руководить кадрами - это правильно. Но так как наши будущие кадры находятся
главным образом именно здесь, на Пересыпи, на Молдаванке, в порту, то я
считаю, что первое время мне необходимо остаться наверху. Тут я буду более
полезен для дела. Я буду вашим, как бы сказать, полномочным представителем.
Я буду вашими глазами, вашими ушами... А ежели понадобится, то и вашими
руками, - прибавил он с серьезной улыбкой и, вытянув перед собой худые
длинные руки, сделал пальцами крепкое, сжимающее движение. - Остальное - в
зависимости от сложившейся обстановки, которую предсказать не берусь. Буду
вам систематически докладывать о положении в городе, в особенности на
Пересыпи и в районе порта. Годится?
Черноиваненко немного подумал и решительно сказал:
- Принято. Действуйте!
- Ну, вот видите, - миролюбиво заметил Синичкин-Железный. - А вы
говорите - легкие!
Черноиваненко встал и протянул ему руку:
- Попрошу вас прибыть сегодня после наступления сумерек к северной
стене Хаджибеевского парка. Там мы уточним явки, и я покажу вам ход в свое
хозяйство. До свиданья.
Черноиваненко пошел к машине. Обернувшись в воротах, он увидел длинную
фигуру Синичкина-Железного, шагавшего против ветра через двор, к сборочному
цеху, за которым темнела полоса моря. Несколько человек - вероятно, его
"кадры" - что-то делали возле стены цеха.
Свидание с Синичкиным-Железным возбуждающе подействовало на
Черноиваненко, и он весело, бодро крикнул Святославу:
- На квартиру к Колесничуку!
11. КОЛЕСНИЧУКИ
Дом, где жили Колесничуки, был пока цел, но недалеко разорвалась
фугаска, и все стекла, а кое-где и рамы были наскоро заделаны картоном или
фанерой. Дверь в переднюю Колесничуков была открыта настежь; по-видимому, ее
нельзя было закрыть, так как она треснула и сорвалась с верхних петель.
Несколько беспорядочных белых следов вело с площадки, расписанной помпейским
орнаментом, в квартиру. Она казалась пустынной. Это была большая
коммунальная квартира в старом, дореволюционном доме, из числа тех "доходных
домов" конца XIX века, которые строились для богатых жильцов, состояли из
"барских" квартир и были отделаны с претензией на роскошь. Вешалка была
пуста. Очевидно, все жильцы уже выехали. Сквозняк гонял по зашарканному,
нечищеному паркетному полу сор, обгорелые бумажки, стручки акаций.
- Кто-нибудь есть? - спросил Черноиваненко громко.
Ему никто не ответил. Он прошел, гулко стуча сапогами, в глубь темного
пустынного коридора со старым велосипедом на стене - туда, где на повороте,
рядом с ванной и кухней, находились две смежные комнаты Колесничуков. Замка
на двери не было. Черноиваненко распахнул дверь жестом хозяина.
Первый, кого он увидел при свете коптилки в сумраке этой неприбранной,
запущенной комнаты с окнами, занавешенными черными бумажными листами, был
сам Колесничук. Он сидел в шинели и фуражке перед столом без скатерти и
быстро ел из котелка суп. На резном дубовом стуле с высокой плетеной спинкой
висели полевая сумка, противогаз и пистолет. При виде этой знакомой, всегда
такой аккуратной и уютной, а теперь такой жалкой, разоренной комнаты, где
знакомые вещи и вещицы - приданое Раисы Львовны - были разбросаны, разбиты
или сломаны, где на столе не было скатерти, где валялись окурки и обгорелые
бумажки, где чадил дымный огонек коптилки и при особенно сильных взрывах
сыпалась с потолка известь, сердце Черноиваненко на мгновение сжалось от
острого чувства беды.
- Здорово, Жора! - быстро сказал он, не подавая Колесничуку руки, чтобы
не отрывать его от еды.
- Здравствуй, - сказал Колесничук, с неестественным равнодушием
взглянув на приятеля. - Присаживайся.
Черноиваненко спихнул со стула узел с приготовленными вещами и сел,
положив перед собою на стол шапку.
- Супу хочешь? - монотонным голосом произнес Колесничук.
Черноиваненко посмотрел на него с удивлением:
- Что ты, милый человек, какой может быть суп? Я пришел окончательно
договориться. Ты еще не раздумал? Твоя кандидатура уже утверждена
директивными органами. Раису отправил?
- Тише! - прошептал Колесничук, сделав испуганные глаза, и показал
головой на дверь в соседнюю комнату. - В том-то и дело, что Рая еще не
уехала.
- А что случилось? - понижая голос, спросил Черноиваненко.
- Ничего не случилось. Что ты, женщин не знаешь? - сказал Колесничук
одними губами. - Не хочет без меня уезжать.
- Так надо было ее уговорить! - с раздражением сказал Черноиваненко,
чувствуя, что дело может сорваться.
- Попробуй уговори!
- Прямо удивительно!..
- Тише!
- Георгий, с кем ты разговариваешь? - послышался из соседней комнаты
голос Раисы Львовны, и вслед за тем в дверях появилась она сама.
Ее голова была закутана теплой шалью. Виднелась лишь половина бледного,
заплаканного лица с черным глазом. Она держалась одной рукой за висок, а
другую прижимала к горлу. Увидев Черноиваненко, она быстро подошла к нему, с
отчаянием протянула руку ладонью вверх и заплакала.
- Ты видишь, Гаврик, что делается? - сказала она, не здороваясь и
судорожно глотая воздух. - Ты видишь?
- Три дня взрывал свои склады, - по-прежнему монотонно сказал
Колесничук, как бы продолжая разговор. - Сегодня утром кончил. Ничего больше
не осталось. Чисто. Ночью будем грузиться на транспорт.
- Да... - неопределенно заметил Черноиваненко.
- Извини, я даже забыла с тобой поздороваться, - сказала Раиса Львовна,
продолжая смотреть на Черноиваненко неподвижным, заплаканным глазом. - Ты
понимаешь?.. Ты понимаешь?..
- Я понимаю, - ответил тихо Черноиваненко и опустил голову.
Можно было понять все и без слов. Он понял, что это последний обед
Колесничуков в родном доме. Он понял их душевное состояние. Он понял, как
больно, как мучительно трудно они переживают оскорбительную необходимость
бросить на произвол судьбы все, к чему они привыкли, и уйти из города, где
они родились, где они любили, где были могилы их родителей и их умерших
детей. Он понимал и те сравнительно маленькие, но все же такие законные и
сильные человеческие чувства, ту обиду, которую испытывали они, в
особенности Раиса Львовна, от необходимости расстаться со своим имуществом,
честно нажитым за всю их долгую совместную жизнь.
- А я думал, что ты уже давно уехала, - после тягостного молчания
сказал Черноиваненко.
Раиса Львовна подошла к Колесничуку, положила голову на его плечо и
вдруг тревожно, подозрительно посмотрела на Черноиваненко.
Черпоиваненко понял, что дело осложняется.
- Раечка, - сказал он как можно более мягко и вместе с тем твердо, -
выйди на некоторое время из комнаты. У нас важное дело.
Увидев серьезное лицо своего мужа и решительное Черноиваненко, Раиса
Львовна вдруг почувствовала всем своим существом приближение какой-то
большой новой опасности, значения которой она еще не понимала, но уже твердо
знала, что эта опасность угрожает и ее Жоре, и ей, и всей их жизни.
- Ничего подобного, - сказала она быстро. Она слишком давно и слишком
хорошо знала Черноиваненко. Она не могла не понимать, что внезапное
появление его в эту роковую минуту в их доме означало нечто очень
значительное и очень грозное. - Ничего подобного, - сказала она, глядя прямо
и вызывающе в глаза Черноиваненко. - Я не признаю никаких секретов. Можешь
говорить при мне. Я его жена.
Она еще ближе придвинулась к Колесничуку и обняла его за плечи.
Черноиваненко понял, что уговаривать ее бесполезно, на это должно уйти
слишком много времени, а сейчас была драгоценна каждая минута. Но не в
характере Черноиваненко было отступать. Он прошелся туда и назад по комнате,
остановился перед Раисой Львовной и сказал решительно:
- Хорошо. Согласен. Ты его жена, и ты имеешь право до конца делить
жизнь со своим мужем. Ты этого требуешь, и, если хочешь знать, я тебя за это
крепко люблю и уважаю. Но пойми, Раиса, что бывают такие обстоятельства,
когда...
- Постой, - быстро перебила она его, - ничего больше не говори. Ты
правильно понял. Я требую. Именно - требую! Это мое право! И я никуда отсюда
не уйду. Как угодно! Или, может быть, ты мне в чем-то не доверяешь? -
спросила она, продолжая пристально всматриваться в лицо Черноиваненко.
Сказать, что он ей не доверяет, значило бы оскорбить ее. Оскорбить
грубо, а главное - совершенно незаслуженно. Черноиваненко давно знал Раису
Львовну, знал всю ее жизнь, знал, что она хороший, честный человек, и он не
имел никаких оснований ей не доверять.
- Нет, я тебе доверяю, - несколько помедлив, сказал Черноиваненко, как
бы взвешивая каждое слово. - Я тебе доверяю. Надеюсь, ты понимаешь, что я
этим хочу сказать?
Раиса Львовна посмотрела на Черноиваненко, и ее обдало холодным
предчувствием.
- Понимаю, - тихо проговорила она. - Что же тебе от нас надо? Что ты с
ним хочешь сделать?
- Он должен остаться в городе, - сказал Черноиваненко твердо.
Одним движением она скинула с головы платок.
Черноиваненко подошел к окну и потянул за черную бумажную штору
светомаскировки, изношенную и изодранную, державшуюся на двух гвоздях. Штора
оторвалась и упала. В комнату влетел ветер и погасил коптилку.
При белом, дневном освещении комната со старым пианино, отодвинутым от
стены, с пустой этажеркой, с вазочками, статуэтками и книгами, которые в
беспорядке загромождали грязный паркет, имела еще более отчаянный, как бы
неприкаянный вид. Среди этого беспорядка и странной тишины особенно зловеще
звучал мрачный рокот артиллерии, и до оскомины омерзительно, точно кто-то
все время тупо, с нажимом, писал на мокром стекле пальцем большое, прописное
"О", где-то высоко в небо визжали на разные лады - от самых высоких,
нестерпимо острых, до низких, тошнотворно басовых - истребители.
Теперь то, что сказал Черноиваненко, приобретало новый смысл - гораздо
более глубокий, обширный и грозный, чем это казалось минуту назад, при
темном свете коптилки и сумраке пустой, брошенной жильцами коммунальной
квартиры. И Раиса Львовна совершенно ясно поняла этот смысл. Она поняла, что
в их жизни происходит резкая перемена, что они стоят на пороге какого-то
совершенно нового бытия, ничего общего не имеющего ни с этой квартирой, ни с
этими привычными вещами, ни с привычными представлениями о самих себе, -
одним словом, ни с чем прошлым. Со всей глубиной и ясностью она поняла, что
это к ним вошел не просто Гаврик Черноиваненко, старый их друг, а это к ним
пришла сама партия, сама родина, которая сказала Колесничуку так же просто,
как она сказала тысячам и миллионам людей в эти страшные дни: "Ты мне нужен.
Я тебя беру". И сказала не только это, а как бы сказала еще: "Я беру тебя
потому, что ты старый, верный друг, потому, что я верю тебе, потому, что на
тебя можно положиться".
- Он должен остаться в городе, - повторил Черноиваненко.
- Георгий, это правда? - еле слышно спросила она.
- Ты же слышала, Раечка, - совсем просто сказал Колесничук.
Она стояла близко возле него, сильно побледневшая, перебирая ледяными
пальцами бахрому платка, упавшего на стул.
- Он же беспартийный, - с робостью сказала она.
- Вот это именно нам и требуется, - ответил Черноиваненко. - Нехай
беспартийный. Тем и лучше. Бухгалтер, беспартийный, русский, - стал он
загибать пальцы, - немолодой, окончил гимназию до Октябрьской революции,
бывший прапорщик, ничем, с их точки зрения, не запятнанный...
Черноиваненко вдруг замолчал, пораженный выражением лица Раисы Львовны.
Оно было неподвижно. Открытые глаза, несмотря на всю свою черноту, казались
прозрачными и смотрели будто сквозь предметы в какую-то таинственную,
неизмеримую даль. Горькая, сухая, но решительная складка лежала вокруг ее
распухших губ.
- А я? - сказала она очень ровным, почти монотонным голосом, не изменяя
выражения неподвижного лица. - А меня куда вы денете?
- А ты - на военном транспорте... В тыл.
Ни направление ее прямого взгляда, ни выражение лица не изменились. Она
по-прежнему стояла совершенно неподвижно, как каменная.
- Значит, Жора останется здесь, а я уеду на военном транспорте? -
сказала она тем же голосом - монотонным и ужасным в своей безжизненной
монотонности.
- Ты же сама понимаешь... - смущенно пробормотал Колесничук и
покраснел.
Да, она понимала. Она слишком хорошо понимала, что остаться с мужем в
городе, занятом фашистами, для нее невозможно. Хотя она и носила фамилию
Колесничук, но все же она была еврейка, и скрыть это было невозможно. Сделав
усилие, она сбросила с себя оцепенение и очень пристально посмотрела в глаза
мужу.
- А как же иначе? - осторожно сказал Колесничук, беря ее за руку. - Как
же иначе, Раечка?
Она с силой отняла свою руку, отошла на шаг назад и вдруг рванулась
вперед, обхватила и стиснула его голову.
- Вы не смеете... ты не можешь... никто не смеет!
Она беспорядочно забормотала, выкрикивая отдельные слова, не имеющие
между собой никакой связи. Интендантская фуражка свалилась на пол и
покатилась. Раиса Львовна покрывала поцелуями взъерошенную голову
Колесничука, его поредевшие волосы.
Черноиваненко слишком хорошо знал ее характер, чтобы не ожидать
сопротивления, но он никак не мог предположить, что в этой добродушной
женщине может оказаться столько страсти, столько сумасшедшего упорства. Он
сразу понял: перед ним встало непреодолимое препятствие женской любви и
верности. Но и здесь он не захотел отступать.
- Успокойся, Раиса, - терпеливо, почти ласково сказал он. - Сейчас мы
это все обдумаем... Сядь, успокойся.
Он отвел ее от Колесничука и почти силой заставил сесть.
В конце концов она, так же как и Колесничук, была его старым другом,
еще со времен гражданской войны. И, немного подумав, Черпоиваненко принял
смелое решение.
- Слушай, - сказал он и озабоченно наморщил лоб, - если хочешь, я тебя
тоже оформлю. Конечно, мы тебя не оставим наверху, а ты пойдешь в другое
место.
Он энергично повернул свою маленькую крепкую руку, выставил большой
палец, взвел его, как курок, и ткнул им вниз, в пол.
- Вниз, - сказал он со значением, с нажимом. - Понятно? Как ты на это
смотришь?
Она ничего не ответила, только прикрыла глаза выпуклыми, порозовевшими
веками с лазурными жилками и черными густыми ресницами, на которых еще
переливались капельки. В эти тягостные, торопливые, последние дни перед
эвакуацией хорошие люди научились понимать друг друга с полуслова, с одного
взгляда. Если не умом, то сердцем Раиса Львовна тотчас поняла не только то,
что Черноиваненко сказал, но также и то, чего он не сказал, не имел права
пока сказать прямо, на что только намекнул. Может быть, она поняла даже
больше того, что понял Колесничук. Она поняла, что в этот миг в ее жизни
совершился решительный, неизбежный поворот и к прошлому уже дороги нет. И с
этого мига она перестала бояться. Теперь, когда все стало ясно и
определенно, ее душа как-то вся расширилась, окрепла. Раиса Львовна с
облегчением почувствовала полную готовность делать то, что от нее
требовалось, хотя она и не вполне еще понимала, что именно она должна была
делать. С этого мига ее воля радостно и охотно подчинилась воле
Черноиваненко. Она с легким сердцем оглядывала комнату, как бы прощаясь со
своей прежней жизнью, с кафельной печкой с гипсовым серо-зеленым медальоном
посредине, со старыми вещами и вещицами, с мебелью - со всем тем, что уже
потеряло в ее глазах всякое значение и чего ей уже было не жаль.
12. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ
Черноиваненко побывал на Одессе-товарной, где для его группы грузилось
продовольствие, заехал затем на военный склад и лично проследил за
получением боеприпасов, взрывчатки и шанцевого инструмента, получил в штабе
Приморской армии обстановку, оформил оставление в тылу интенданта третьего
ранга Колесничука и красноармейца Святослава Марченко в своем распоряжении,
позвонил секретарю обкома по поводу перехода в катакомбы Раисы Львовны,
переделал еще множество менее важных дел и в пятом часу вечера, наконец,
подъехал к своему дому, поднялся на третий этаж, где находилась его
квартира.
В темной лестничной клетке, на площадках, стояли ящики с песком, и на
стенах, выкрашенных масляной краской под зеленый мрамор, висели громадные
железные щипцы для борьбы с зажигательными бомбами, а также брезентовые
пожарные шланги и пустые ведра. На дверях большинства квартир висели замки.
Некоторые двери были распахнуты настежь, и сквозной ветер крутил в пустых
комнатах, мел по коридорам клочки обгорелой бумаги и сор.
Из покосившегося ящика для писем торчало несколько старых номеров
"Правды", журнал "Большевик" и клочок пожелтевшей бумаги, исписанной тупым
карандашом. Он сразу узнал крупный, беспорядочный почерк своей племянницы
Матрены Терентьевны Перепелицкой, или, попросту говоря, Моти, заходившей в
его отсутствие. По-видимому, записка торчала здесь уже довольно давно. Он
взял ее и, на ходу читая, вошел в квартиру. Мотя писала в своей обычной
манере, торопясь передать лишь самое главное и пропуская подробности:
"Забегала к вам, хотела повидаться, понятно - не застала дома. У нас
сейчас живет сынок нашего Петра Бачея, тоже Петя. Мы его вытащили из воды,
покамест он болеет воспалением легких, но, будем надеяться, скоро
поправится. Не знаю, как дальше поступить с ребенком. Сейчас на моих руках
шаланды, сети, колхозные котлы. Шаланды, весла, паруса и все оборудование
мобилизованы военным командованием и находятся на колхозном причале под моей
ответственностью. В случае если придется отступать, жду приказа все это
уничтожить, чтобы не попало в руки фашистов. А пока сидим у моря, ждем
погоды, переживаем с Валентиной тяжелые дни, она вам кланяется, ужасно
выросла за последние месяцы, возмужала, вы ее не узнаете. От Акима Петровича
и мальчиков ничего не имею, надеюсь, что они живы и успешно сражаются за
родину, но на каких фронтах, не знаю. Пожалуйста, дядя, если выберете
свободный день, заскочите до нас повидаться, а то когда еще встретимся,
неизвестно. Ах, какое тяжелое время, дядечка! Ну, желаю вам всего хорошего,
а я уже побежала. Ваша Мотя".
Он сунул в карман это явно запоздавшее письмо и грустно улыбнулся. У
него не было своей семьи. Он был однолюб, и он никогда не мог забыть свою
Марину. Он был верен ее памяти. Семья Моти Перепелицкой - это, собственно, и
была его настоящая, единственная семья, к которой он был привязан всем
сердцем.
С нежным чувством он представил себе на миг Мотю, Валентину и всех
других Перепелицких. Что касается упоминания о больном мальчике Пете Бачей,
которого вытащили из воды, сыне друга его детства Петра Васильевича, то это
хотя и заинтересовало его, но ничуть не удивило.
Между тем уже начинало темнеть. Надо было торопиться. Он вошел в свою
комнату, выдвинул ящики письменного стола и стал отбирать бумаги, которые
следовало уничтожить. Он разрывал их и бросал на кровать, с тем чтобы потом
сжечь на кухне, в плите. На тумбочке возле кровати, рядом с электрическим
никелированным чайником и будильником, стояла красивая широкая рамка с очень
маленькой старой фотографической карточкой-молнией, на которой была снята
совсем молоденькая темноглазая девушка, почти девочка, в шубке с потертым
меховым воротником, в круглой финской шапочке, из-под которой выбивались
кудрявые волосы.
Черноиваненко вынул эту карточку из рамки и прочитал на обороте:
"Дорогому другу, любимому мужу Гаврику Черноиваненко, навсегда твоя Марина,
Петроград, 1917 год".
Он поцеловал карточку и положил ее в записную книжку.
Некоторое время он смотрел в распахнутое окно. Далеко, за облетевшими
садами, под темной дождевой тучей угрюмо светилась мутно-красная полоса
заката, на фоне которой чернел силуэт Ботанической церкви со стаей грачей,
поднимающейся и опускающейся, как сеть, над ее куполом. Артиллерийских
залпов уже не слышалось. Над городом стояла странная тишина. Но с переднего
края все же изредка еще доносилась довольно сильная ружейная и пулеметная
стрельба.
Он быстро сбежал по лестнице вниз, в пустую котельную, при свете
ручного электрического фонарика закопал книги и бумаги, завернутые в
простыню, возле стены, забросал место шлаком, сел в машину.
Приближалась ночь - тревожная, непроглядная, со всей молчаливой
неурядицей города, оставляемого эвакуирующейся армией.
Черноиваненко вместе с Колесничуком успел побывать в городском
ломбарде, где на полках и столах во тьме при свете электрического фонарика и
при зареве пожаров, светящихся в готических окнах, блестели и дрожали от
взрывов самовары, швейные машины, патефоны, посуда, стенные часы с ноющими,
трясущимися пружинами, как будто у них было сердцебиение, и множество тех
предметов домашнего обихода, которые всегда кажутся незаменимыми и красивыми
дома и которые приобретают в ломбарде и на толкучке жалкий вид никому не
нужной рухляди, - отобрать вещи, необходимые для комиссионного магазина,
наконец, в последний раз проверить подготовку материальной части, записать в
книжечку количество винтовок, патронов, гранат, пистолетов, различного
шанцевого инструмента, килограммов взрывчатки, - и в сгустившихся сумерках
приказал Святославу ехать за город, в сторону Хаджибеевского парка.
В то время как одни люди вносили на плечах и пропихивали в узкую щель
подземелья ящики, чемоданы, корзинки, жестянки, узлы, пакеты, бочки, оружие,
несгораемый шкаф и прочее и складывали все на первых порах вдоль стен первой
пещеры, рассчитывая потом перебазироваться в глубь катакомб, - в это время
солдаты комендантского взвода быстро и споро выносили из пещеры наверх
штабное имущество, сматывали провода и снимали со стен висящие на колышках
кожаные телефонные аппараты. Одни советские люди уходили, другие оставались.
Это напоминало смену караулов.
- Товарищ секретарь, - сказал Святослав решительно, - разрешите
обратиться!
Только сейчас Черноиваненко вспомнил о своем водителе. Святослав стоял
перед ним по стойке "смирно", подобрав живот, с напряженным лицом и
блестящими глазами. Решетчатая тень "летучей мыши" легонько двигалась вперед
и назад по его стройной фигуре. Все его тело было немного наклонено, как бы
готовое лететь по первому слову начальника. Черноиваненко сразу понял, что
творится в душе этого юноши, который за последнее время стал ему так
симпатичен, даже дорог. Вопрос о том, оставлять Святослава или не оставлять,
был уже решен давно. Он так привык к этому решению, что даже как-то забыл
сообщить о нем Святославу. Все казалось само собой понятным. Теперь же он
увидел, что Святослав ждет от него словесного приказания.
- Разве я тебе не сказал? Странно. Значит, просто забыл. Так вот...
стало быть, я тебя забираю из армии. Остаешься со мной... Рад?
Святослав глубоко набрал в себя воздух. Его грудь расширилась. Глаза
блеснули. Он хотел ответить как можно спокойнее, но его голос по-мальчишески
сорвался.
- Так точно! - сказал он хрипловато и перевел дух. - Не сомневайтесь,
товарищ секретарь... я оправдаю.
- Ладно, не горячись, - заметил Черноиваненко, улыбаясь. - Действуй! -
прибавил он, с особенным удовольствием выговаривая это энергичное, серьезное
слово, которое в последние дни так часто на все лады повторялось множеством
советских людей, готовившихся к борьбе с врагом, входившим в город.
Но Святослав продолжал неподвижно стоять перед Черноиваненко.
- По-моему, все, - сказал Черноиваненко.
- Товарищ секретарь, - ответил Святослав, - я, конечно, понимаю, что
это... как бы сказать... не полагается, тем более что в городе такая острая
ситуация... но...
Черноиваненко нахмурился:
- Ну?
- Но, знаете, у меня тут остается родная мать. И я бы хотел, если
возможно, заскочить на пару минут попрощаться.
Черноиваненко нахмурился еще больше:
- Когда вспомнил!
- Так вы же сами знаете, товарищ секретарь, что я уже целый месяц
нахожусь на казарменном положении, безотлучно при автомобиле.
- Все-таки надо было раньше соображать, - сказал Черноиваненко
решительно. - Теперь я даже не знаю...
Святослав потупился:
- Виноват.
Вслед за тем он сделал усилие, как бы стараясь стряхнуть со своей души
тяжелый груз, но не сумел его стряхнуть, а только еще больше вытянулся и
прямо посмотрел в глаза своему начальнику:
- Разрешите заниматься своим делом?
- Подожди.
Черноиваненко задумался, помолчал.
- Мама твоя далеко живет?
- Да господи же! - закричал Святослав, забывая на миг всякую
субординацию. - Рядом! На хорошей машине туда и обратно двадцать минут.
- Где именно?
- За Пересыпью. В самом начале
...Закладка в соц.сетях
