Жанр: Детская
Волны Черного моря 4. Катакомбы
...р в деревянной кобуре, громадными шагами шел по низкому
штреку выполнять какое-нибудь поручение Черноиваненко и огромная тень его
спины заполняла весь подземный ход. Равным ему по значению был в глазах
мальчика также Серафим Иванович Туляков, помещавшийся со своими партизанами
отдельно, в самой дальней пещере. Туляков появлялся часто и всегда по делу,
связанному с боевой подготовкой: сначала записывал номера пистолетов и
винтовок, потом постоянно проверял их сохранность, вел постовую ведомость,
назначал на дежурства и однажды назначил Валентину и Петю дневальными, также
записав их в ведомость. При этом он спросил Петю:
- Стрелять умеешь?
- Немножко, - замявшись, ответил Петя, который, сказать по правде, до
сих пор стрелял только один раз в жизни на Клязьме из духового ружья.
- Личное оружие есть?
Узнав, что личного оружия у Пети нет, Туляков неодобрительно покачал
головой и сказал:
- Что ж это ты, брат? Не годится! Уж коли воевать, так воевать!
И принес большой солдатский наган, отметив его очень длинный номер в
ведомости и заставив Петю расписаться в получении. С тех пор мальчик смотрел
на Тулякова с обожанием.
Остальные люди имели гораздо меньшее значение, но все же Петя относился
к ним с глубоким, даже несколько подобострастным уважением, как к
героям-подпольщикам, народным мстителям, членам боевой террористической
организации в тылу врага. В особенности ему нравилась Лидия Ивановна
Ангелиди, милая, красивая, ласковая, которая чем-то неуловимым напоминала
ему мать. Нравился также Трофим Захарович Свиридов - до войны счетовод,
сослуживец и даже подчиненный Лидии Ивановны по Госбанку, человек такой же
милый, молодой, как и Лидия Ивановна, отчего у Пети сложилось впечатление,
что в одесской конторе Госбанка работают исключительно красивые и приятные
люди. Он даже был чем-то похож на Лидию Ивановну. Они постоянно старались
быть вместе. Их можно было принять за брата и сестру.
Товарищ Сергеев представлял для Пети особый, повышенный интерес, как
заслуженный мастер спорта, то есть человек, посвященный во все тайны
футбола, легкой атлетики, плавания. Он был членом судейской коллегии
общества "Динамо", был знаком со всеми чемпионами, знаменитыми пловцами и
футболистами. Мало того, он был выше их: он их судил. В глазах Пети это была
совершенно необыкновенная личность, почти полубог. Петя даже смотрел на
него, как на солнце, - сладко зажмурившись. Мальчик ходил за ним как тень,
терпеливо выжидая минуты, когда можно задать какой-нибудь теоретический
вопрос, касающийся пенальти, офсайда или же преимущества стиля кроль перед
стилем брасс. Товарищ Сергеев отвечал любезно, но слишком коротко. Он вообще
был немногословен - больше слушал, чем говорил, покуривая свою трубку,
набитую теперь уже не душистым табаком "Золотое руно", а солдатской
махоркой. Лишь однажды он первый обратился к Пете с вопросом:
- Спортом занимаешься?
- Немножко, - замявшись, ответил мальчик.
Сергеев пощупал его мускулы на руках и ногах, кисло улыбнулся и сказал:
- И это называется пионер! Погоди, я еще до тебя доберусь...
Что касается коменданта лагеря Леонида Мироновича Цимбала, которого
почти все называли просто Леней, то к нему у Пети было отношение
двойственное. Леня Цимбал в основном ему нравился. Душа этого веселого,
озорного человека, как бы всегда пронизанная светом южного солнца,
простодушно отражалась в необыкновенно подвижной физиономии, способной
стремительно менять выражение и отражать самые разнообразные, тончайшие
оттенки мыслей и чувств. Его лукавые губы всегда были готовы к иронической
улыбке, а на языке всегда висела и в любой момент готова была сорваться
шутка или острота, впрочем лишенная сарказма. Он обладал большим чувством
особого одесского юмора, помогавшего ему в самые трудные минуты жизни. Но
так как всем было сейчас не до юмора, а не шутить Леня не мог, то чаще всего
он обрушивался на Петю бурным потоком черноморских словечек и поговорок:
- А ну, иди сюда, мальчик! Что я вижу - тебе уже выдали наган? Вот
теперь ты имеешь вид, не будем спорить!.. А кто будет чистить картошку?
Может быть, Пушкин с бульвара?.. Ах, ты уже почистил? Тогда я извиняюсь.
Классный ребенок!
Пете отчасти льстило, что сам комендант лагеря находился с ним в таких
дружеских, коротких отношениях, но все же эти постоянные шутки утомляли, и
Петя в конце концов старался не попадаться на глаза веселому Лене.
Но, разумеется, ближе всех для мальчика были Матрена Терентьевна, Раиса
Львовна и Валентина. Он относился к ним, как к родным. В сущности, это была
его семья. Они заменяли ему, насколько это было возможно, и мать, и отца, и
сестер, и бабушку. Только с ними чувствовал себя Петя совсем легко и
свободно.
Скоро подземелье приобрело вполне жилой вид. Имелись комнаты, если так
можно было назвать маленькие и большие ниши-пещеры, вырубленные в залежах
ракушечника или выкопанные в грунте. Отчасти это были старые, давным-давно
выработанные штреки подземных каменоломен, отчасти новые помещения,
специально устроенные для имущества и людей подпольного райкома. Это
подземное жилище можно было назвать как угодно: штабом, казармой, арсеналом,
командным пунктом. Но привилось самое скромное, самое прозаическое название:
квартира. Действительно, это больше всего было похоже на квартиру,
превращенную в учреждение, или, вернее, учреждение, где поселились
вооруженные люди. Большие каменные плиты служили столами. На таких же
каменных прямоугольных плитах, застланных соломой и шинелями, люди спали по
нескольку человек, как на нарах. Вместо стульев сидели на камнях. Вообще вся
мебель была каменной, ракушечниковой.
Женщины - Раиса Львовна, Матрена Терентьевна, Лидия Ивановна и
Валентина - помещались отдельно. Их ниша была занавешена ситцевым пологом.
Они - все четверо - спали рядом на каменных нарах. Но зато какой порядок,
какая чистота царили здесь! Нары всегда были гладко застланы байковыми
одеялами. Подушек, правда, не было. Вместо подушек в головах лежали
аккуратно сложенные верхние вещи и мешки. На каменной тумбочке, покрытой
пожелтевшим номером газеты "Черноморская коммуна" с вырезанными зубчиками,
стояли небольшое зеркало Лидии Ивановны, пластмассовое блюдечко для шпилек,
глобус, захваченный впопыхах вместе с бумагами Матреной Терентьевной,
маленькая фотография в рамочке из ракушек и светильник. Но даже этот
светильник, сделанный Валентиной, отличался от других светильников тем, что
был сооружен из затейливого, фигурного флакона из-под духов "ТЭЖЭ" и как бы
подчеркивал своим изяществом, что здесь живут женщины.
Мужчины - в том числе и Петя - помещались в трех других "комнатах".
В подземелье имелся также красный уголок, он же - кабинет первого
секретаря. Конечно, это в значительно большей степени напоминало пещеру, чем
комнату. Два длинных каменных стола, составленных в виде буквы "Т",
окруженных каменными кубиками стульев. В углу, на камне, - маленький
несгораемый шкаф. В другом углу, на каменной тумбочке, - ведро с водой и
кружка, сделанная из консервной банки. На полке, выдолбленной в стене, -
несколько книг. Рядом - карта Советского Союза, карта Одесской области и
план города, а также административная схема Пригородного района. Петя видел,
как дядя Гаврик и товарищ Туляков принесли портрет Ленина, два знамени -
алое знамя районного комитета партии и малиновое знамя районного Совета. Они
поставили знамена в угол, а портрет прибили гвоздями к стене над столом.
- Именно здесь отныне находится та настоящая, коренная народная
власть, - сказал однажды Черноиваненко, - власть Советов, власть
Коммунистической партии, которая будет управлять Пригородным районом города
Одессы до тех пор, пока враг не будет изгнан и уничтожен до последнего
человека. - Черноиваненко посмотрел вверх, на низкий земляной потолок, и
прибавил: - Они еще не знают, что такое всенародная Отечественная война.
Ничего. Они скоро узнают.
И он так нажал на слово "они", что скрипнули зубы.
Решетчатый фонарь "летучая мышь", поставленный на несгораемый шкаф,
неярко, но выразительно освещал всю эту мрачную и вместе с тем торжественную
картину, невероятную, как во сне.
Смуглый, золотистый свет двигался по оружию, по ухабистому земляному
полу, по человеческим фигурам, по картам. Казалось, что лицо Ленина живет,
дышит, струится. И два скрещенных знамени, золотясь тяжелыми кистями,
прибавляли к яркому свету "летучей мыши" алый, шелковый свет своих полотнищ.
Однажды Петя увидел, как в кухонной нише, на примусе, в большой
кастрюле, варился клейстер. Его варила Матрена Терентьевна, но за варкой
наблюдал и давал указания лично товарищ Черноиваненко. Он придавал качеству
клейстера большое значение. Листовки должны наклеиваться не кое-как, лишь бы
только держались, а так, чтобы их трудно было содрать. Он придирчиво
пробовал клейстер на палец и на язык, проворным движением набирал его на
небольшую малярную кисть и мазал бумагу, следя, чтобы не было комков. Когда
клейстер наконец был готов, его аккуратно разлили по консервным банкам.
Затем в красном уголке было короткое, строго деловое заседание бюро райкома.
Петя и Валентина, чувствуя, что принимается важное решение, то и дело
заглядывали в красный уголок. Стрельбицкий держал перед планом Одессы
"летучую мышь", а дядя Гаврик быстро рисовал на нем кусочком угля стрелы,
направленные в разные стороны.
Женщины сидели на полу вокруг светильника и что-то пришивали к
подкладкам мужских пальто и шинелей.
- Что они пришивают? - шепотом спросил Петя.
- Карманчики и петельки, - быстро ответила Валентина таким же
таинственным шепотом.
- А для чего? - чуть дыша, сказал Петя.
Девочка посмотрела на него сбоку и с чувством превосходства пожала
плечом:
- Дитя природы!
- Нет, кроме шуток! - жалобно сказал Петя.
- Можно подумать, что ты упал с луны. Для чего пришиваются к подкладке
карманчики и петельки? Ну?
- Много о себе воображаешь! - сказал Петя, надулся и замолчал.
Он не выносил чужого превосходства, в особенности превосходства
девочек. Сколько раз он давал себе слово не задавать Валентине вопросов, не
унижаться! Он даже отодвинулся от нее и принялся сердито сопеть. Но она
дружески положила ему руку на плечо и сказала:
- Карманчики - для банок с клейстером, а петельки - для кисточек, чтобы
намазывать листовки. Пора знать.
- Я так и думал, - сказал Петя.
- Идите спать! - крикнула Матрена Терентьевна, вставая с земли и
отряхивая черную телячью куртку Тулякова, которую держала в руках.
Петя и Валентина молча отползли в тень, но через минуту снова заглянули
в красный уголок. Теперь уже Туляков, Свиридов, Сергеев и Стрельбицкий были
одеты и раскладывали по карманам патроны и листовки. Лидия Ивановна стояла
перед Свиридовым и, глядя ему в лицо прекрасными добрыми глазами, ощупью
вкладывала в только что пришитый карманчик банку с клейстером. Потом она
засунула кисточку в петельку.
- Держится? - тихо спросила она, продолжая смотреть ему в лицо.
- Спасибо, Лидочка, - сказал он, также глядя ей в лицо и ощупывая
кисточку и банку. - Отлично держится.
- А ну, пройдись.
Он прошелся перед ней по пещере, разминаясь и пробуя, хорошо ли
прилажены банка и кисточка.
- Удобно? - озабоченно спросила она.
- Вполне, - ответил он, останавливаясь перед Лидией Ивановной с таким
видом, как будто хотел сказать ей что-то очень важное, но не сказал, а
только одобрительно улыбнулся.
- Оружие держать в правом наружном кармане, - сказал Серафим Иванович
Туляков. - Огонь открывать только в самом крайнем случае, если другого
выхода не будет.
- Последний патрон - для себя, - резким, не допускающим возражения
тоном сказал Стрельбицкий, быстро ощупал под пальто банку и решительно надел
шапку.
- Хотя и желательно обойтись без этой крайности, - напряженно
улыбнувшись, заметил Черноиваненко. - Ну, товарищи, действуйте!
- Ни пуха ни пера! - сказала Лидия Ивановна.
Затаив дыхание и крепко сжав руку Валентины, смотрел Петя из темноты на
людей, выходивших из красного уголка в подземный ход.
Фонари один за другим скрылись за поворотом. Был восьмой час вечера.
Обе группы могли возвратиться не раньше пяти или шести часов утра.
И вот началось молчаливое, напряженное ожидание. Никто в лагере в эту
ночь не ложился спать. Все молча сидели на своих койках и ждали.
21. ПЕТЯ И ВАЛЕНТИНА
Несколько раз в течение ночи Черноиваненко появлялся у выхода "ежики",
перед которым снаружи, в сухом бурьяне, лежали с винтовками два бойца из
группы Тулякова и вели наблюдение за местностью.
- Ну, как дела, ребята?
- Ничего, товарищ секретарь.
- Что-то наши долго не возвращаются.
- Значит, еще не управились с делами.
- Пора бы им быть.
- Еще рано, товарищ секретарь. Куда там! Раньше шести утра не ждите.
- Ну, а вообще, что слыхать?
- Ничего особенного не слыхать, товарищ секретарь. Минут сорок назад
пролетел какой-то самолет, так они открыли по нему такой огонь, что скрозь
вокруг осколками засыпало - будь здоров! Видать, наш. У них тут за Усатовом
зенитная батарея. Не дай бог, до чего они боятся наших парашютистов! Как
услышат какой-нибудь шум - давай крыть почем зря.
- А еще?
- Больше ничего, товарищ секретарь. Часа полтора назад где-то ихняя
военная труба играла. Не понять где - в Усатове или в Холодной Балке: ветер
сильно путает звуки. По Хаджибеевскому шоссе всю ночь грузовики идут, танки
шумят. Со стороны Гнилякова время от времени слыхать ихние поезда.
- Людей в степи не наблюдали?
- Темно, не просматривается.
Черноиваненко некоторое время смотрел в непроглядную темноту сырой,
холодной осенней ночи и снова возвращался по бесконечно длинным подземным
коридорам - от маяка к маяку - в красный уголок. Опять сидел и думал,
посматривая время от времени на часы. На рассвете он взял фонарь и обошел
свое подземное хозяйство.
Заглянул к женщинам.
Они сидели в темноте и шепотом разговаривали. Он осветил их "летучей
мышью":
- Почему не спите?
- Мы спим, - сказал Петя, которому стало страшно одному в "мужском
отделении", и женщины взяли его временно к себе.
Черноиваненко поерошил пыльные, давно не стриженные волосы мальчика,
взял его за плечи и повернул к стенке, прикрыв шинелью.
- Матрена Терентьевна, - сказал он, - проследи за тем, чтобы наши
пионеры в положенное время спали. - Он подошел к Лидии Ивановне и ласково
посмотрел на нее через очки: - А вы почему не спите, товарищ Ангелиди?
Отдыхайте, пока еще позволяет обстановка. Спокойной ночи, товарищи!
Они легли на свои каменные нары, укрылись пальто и одеялами, поджали
ноги в сапогах и сделали вид, что засыпают. Он ушел.
В седьмом часу утра в штреке замелькал свет: это возвратилась первая
группа - Стрельбицкий и Свиридов, оба возбужденно-молчаливые, очень усталые,
в сапогах, облепленных тяжелой черноземной грязью, в мокрых от дождя и
тумана пальто.
Через час появились Туляков и Сергеев и доложили о выполнении задания.
Туляков расстегнул ворот гимнастерки и вытер шею платком.
Его лицо горело, ему было жарко. Он встал, пошел к ведру напиться воды,
но не напился, махнул рукой, вынул из бокового кармана какую-то помятую
бумажку и бросил ее на каменный стол.
Черноиваненко надел очки и прочел вслух:
- "Граждане города Одессы и окрестностей! Советую вам не совершать
недружелюбных актов по отношению к армии или чиновникам, которые будут
управлять городом; выдавать тех, которые имеют террористические, шпионские
или саботажные задания, так же как и тех, кто скрывает оружие. Будьте
внимательны и подчиняйтесь мерам, принятым военным и штатским командованием.
Считаю своим долгом поставить вас об этом в известность. Все же в случае,
ежели кто-нибудь не соблюдет распоряжения, уже данные приказами или теми,
которые будут даны позже, должны знать, что будет наказан расстрелом на
месте. Командующий армией корпусный генерал-адъютант И.Якобич, начальник
штаба генерал Н.Татарану"... Приложите к протоколу, - сказал Черноиваненко,
передавая бумажку через плечо Лидии Ивановне. - Зверский приказ! Ничего
другого от этих мерзавцев мы и не ожидали. Впрочем, в ответ на подобные
приказы будем отвечать только одним. Помните, что говорил Ленин о нашествии
интервентов? Он говорил, что, если бы мы попробовали на их войска, созданные
международными хищниками, озверевшими от войны, действовать словами,
убеждением, воздействовать как-нибудь иначе, не террором, мы не продержались
бы и двух месяцев, мы были бы глупцами. Вот чему учит нас Ленин. И мы будем
действовать по-ленински!.. Всё. Всем свободным от нарядов и дежурств
предлагаю ложиться спать...
Первый прием сводки Совинформбюро прошел довольно удачно. Радиоприемник
и аккумуляторы подтащили поближе к ходу "ежики" и, дождавшись темноты,
вывели наружу антенну - два метра медной проволоки на палке, которую держал
Свиридов. Операция проводилась под прикрытием боевого охранения,
выставленного Туляковым в балочке, в двадцати метрах от входа в катакомбы.
Святослав регулировал радиоприемник. Лидия Ивановна при свете "летучей мыши"
записывала сводку на слух. Автомобильный аккумулятор давал слабый ток.
Магический глаз светился совсем слабо. Но все же можно было явственно, даже
на некотором расстоянии от аппарата, расслышать ровный, глуховатый голос
диктора.
Черноиваненко сидел на камне перед аппаратом и, положив руки на колени,
слушал. Невеселая была сводка. Все же это был голос родины, голос Москвы,
голос Красной Армии. Хотя всюду шли тяжелые оборонительные бои и,
по-видимому, почти вся Украина уже находилась в руках врага, Черноиваненко
понял, что дело на фронтах обстоит совсем не так, как об этом сообщает
гитлеровская ставка. Москва не взята. Ленинград держится. Красная Армия
существует и сражается. Народная партизанская война только еще начинает
по-настоящему разворачиваться. Стало быть, надо поскорее выступить с
листовками и поднять дух населения. Одновременно с этим необходимо
поторопиться с Протопоповской МТС.
Затем в кабинет первого секретаря была принесена высокая пишущая
машинка. На ней было решено печатать новые листовки, которые, сидя за своим
каменным столом, сочинял Черноиваненко, строго учитывая политическую
обстановку, ежедневно менявшуюся "наверху" в зависимости от положения на
фронтах.
Лидия Ивановна достала из своего вещевого мешка бухгалтерские
нарукавники, подобрала волосы, села за машинку, и ее прозрачно-розовые
пальчики с такой легкостью и с такой четкостью забегали по клавиатуре, что
можно было подумать, что в подземелье защелкала канарейка.
Началась подготовка к проведению большой операции. Казалось бы, какие
могли быть особенные приготовления для такой, в сущности, простой вещи, как
выйти ночью из катакомб, залечь в степи возле Протопоповской МТС, завести
перестрелку с гарнизоном, а затем, воспользовавшись переполохом, облить
бензином склад пшеницы, поджечь зажигательными пулями и тем же путем уйти
обратно под землю... Разумеется, нужны были смелость, решительность,
быстрота, точность. А какая же, собственно говоря, специальная подготовка?..
Но так думать мог лишь человек, ни разу не побывавший в катакомбах и
незнакомый с условиями подземной жизни.
Здесь всегда была пронизывающая сырость. Металлические предметы с
необыкновенной быстротой окислялись, ржавели. Особенно быстро ржавели
железные патроны и пулеметные ленты. Каждые два-три дня Пете и Валентине
приходилось перебирать и чистить от ржавчины весь наличный запас винтовочных
и револьверных патронов, взрывателей, капсюлей. Каждый патрон был на вес
золота.
Петя и Валентина сидели на каменных тумбах-табуретах перед большой,
грубо вытесанной каменной плитой, заменявшей стол. На этом ракушечном столе
была насыпана большая куча заржавленных патронов. Они брали патроны по
одному и над каждым патроном трудились до тех пор, пока он не начинал
блестеть. Они изо всех сил терли его кирпичом или кусочком того же
ракушечника, как пемзой. Удалив с патрона всю ржавчину, они протирали его
куском солдатского сукна, отрезанного от старой шинели, и складывали
очищенные патроны в особый фанерный ящик. А через два дня патроны опять
ржавели, и все начиналось сначала. Может быть, если бы их можно было
смазывать салом, патроны ржавели бы не так скоро. Но сало было тоже на вес
золота. Салом смазывали только ружейные затворы. Часов восемь или десять
уходило на то, чтобы хорошенько вычистить и уложить все патроны. Со стороны
эта работа могла показаться легкой. Но на самом деле она была трудная,
кропотливая, изнурительная. Она требовала большой физической закалки.
Мускулы ныли. Согнутая шея болела. Глаза слезились, утомленные скупым,
бессильным светом коптилки, который все время боролся с окружающим мраком и
никогда не мог его побороть. Ломило лоб.
Но никакая сила в мире не могла бы заставить Валентину и Петю
добровольно бросить работу, не доведя ее до конца. Даже сам Черноиваненко
ничего не мог с ними поделать. До тех пор, пока не был вычищен последний
патрон, они не прекращали работы.
Это была не просто работа. Это была борьба. Не желая отставать от
взрослых, Петя и Валентина боролись, как умели, отдавая все свои силы этой
ежедневной изнурительной, однообразной работе. Но, когда они сидели друг
против друга за каменным столом и, сопя от усилий, терли кирпичом патроны,
им не было скучно. Они знали, что ржавый патрон не может войти в ствол
винтовки и выстрелить. А он непременно должен был стрелять! Стрелять хорошо,
безотказно. Они чувствовали себя участниками каждого выстрела, который
взрослые делали по врагу.
Валентина была крепче Пети. Когда она замечала, что мальчик начинает
сопеть все громче и громче - а это был верный признак того, что он устал и
уже работает из последних сил, - она начинала его задирать:
- Ты еще не выдохся, малый?
- Во-первых, я тебе не малый!
- А какой же ты мне?
- Какой бы ни был, только не малый.
- А какой?
- Никакой.
- Может быть, не малый, а великий?
- И не великий.
- Тогда какой?
- Никакой.
- Хорошо. Нехай будет "никакой"! Так и запомним. А во-вторых?
- Что - во-вторых?
- Я не знаю, что во-вторых. Это ты, наверное, знаешь. Ты сказал, что,
во-первых, ты мне не малый. Хорошо. Я согласна. Пусть будет: во-первых, ты
мне не малый. А во-вторых?
- А во-вторых, это тебя не касается.
- Эх ты, вояка-мученик! - тоном оскорбительного сожаления и глубокого
превосходства говорила Валентина, глядя на Петю в упор прозрачными глазами с
твердой косточкой зрачка. - Шляпа ты, малый, вот что я тебе скажу! А еще
вице-президент!
Этого уже Петя не мог снести.
- Валентина! - говорил он торжественно и грозно. - Замолчи!
- Или!
Валентина явно нарывалась на драку. Она смеялась над ним в глаза. И
мальчик не мог больше владеть собой. Испуская воинственный клич, он бросался
через стол на Валентину, но она, молниеносно проведя по его лицу сверху вниз
пятерней, с хохотом уносилась в коридор. Петя преследовал ее. Валентина
только того и ждала. Она вовсе не хотела обижать мальчика. Ей только нужно
было немного отвлечь его от работы, растормошить, заставить размяться.
Они шумно носились по всем закоулкам, по всем "комнатам" подземелья.
Ловя друг друга, они вскакивали на столы, табуреты, кровати. Вероятно, они
переломали бы всю мебель, если бы эта мебель не была каменной. Но нечего
было разбивать. Все вещи вокруг них были грубые, небьющиеся: лопаты, кирки,
ломы, винтовки, пистолеты...
22. СBET ДАВНЕЙ ЛЮБВИ
На этот раз на операцию вышли почти все, во главе с Черноиваненко, даже
Лидия Ивановна. Было странно видеть ее в шинели, в ушанке, с ручными
гранатами за поясом и с винтовкой в руках. Под землей остались только
Матрена Терентьевна, Раиса Львовна, Валентина, Петя, два бойца из группы
Тулякова на охране "ежиков" и Стрельбицкий за старшего. Операция предстояла
очень серьезная - настоящий бой, от успеха которого зависело многое.
Снова, как и в первый раз, потянулись часы мучительного ожидания.
Несколько раз в течение ночи Стрельбицкий выходил проверить пост у входа
"ежики". Один раз, ближе к рассвету, ему показалось, в северном направлении
над степью засветилось зарево пожара. Он прислушался и услышал отдаленную
винтовочную стрельбу; лопнуло несколько гранат. Он посмотрел на компас.
Светящийся треугольник показывал север. Именно там виднелось разгорающееся
зарево и оттуда слышалась стрельба.
Петя опять сидел в комнате женщин. У Раисы Львовны болели зубы. Она
приняла пирамидон и лежала с закутанной головой, повернувшись лицом к сырой
ракушечной стене. Петя и Валентина лежали рядом, поджав ноги, и не могли
заснуть. Почему-то в этот раз Петя чувствовал особенную тревогу. Несколько
раз Матрена Терентьевна подходила к детям и строго приказывала им спать. Они
закрывали глаза и делали вид, что спят. На каменном столике горел
светильник. Матрена Терентьевна не находила себе места. Иногда в красном
уголке слышалась возня Стрельбицкого... На
...Закладка в соц.сетях
