Жанр: Детская
Волны Черного моря 4. Катакомбы
...краснел и вдруг крикнул высоким, резким голосом:
- Пусть попробуют!
Он медленно снял шапку и уже совсем другим голосом - тяжелым, ровным,
как бы взвешивая каждое слово, сказал:
- Вечная память товарищам, погибшим в святой борьбе с проклятым
фашизмом от руки подлых убийц, извергов рода человеческого! - Его лицо
судорожно передернулось. - Смерть немецким оккупантам! - крикнул он
срывающимся голосом и прибавил тихо, просто, мягко: - И потом вот что,
товарищи. Там, в лагере, спят наши дети - пионеры Валентина и Петя. Так не
нужно им это рассказывать. Вы знаете, что такое детская душа. Ее так легко
поранить. Они уже и так хлебнули горя. А нам всем еще столько предстоит
впереди... столько...
Он задумался, неподвижно устремив глаза вперед, потом быстро надел
шапку, рванул пояс и сказал:
- Платон Иванович, вызовите людей Тулякова, удвойте караулы... А сами
оставайтесь здесь и организуйте оборону... Остальные возвращаются в лагерь.
Но едва они пришли в лагерь, как снова раздался сигнал тревоги. Они
поспешили назад, к ходу "ежики". Теперь на склоне балки, среди трупов
расстрелянных пленных, стояла немецкая походная кухня. Она была окружена
толпой местных жителей, оцепленных немецкими и румынскими солдатами.
Очевидно, немцы согнали к этой кухне все население села Усатово.
Перепуганные, дрожащие люди стояли, держа в руках миски, тарелки, казанки.
Снова из снежного окопчика вылетело несколько сигнальных ракет, после чего
началась раздача еды населению.
Толстый повар в высоком белом колпаке, красномордый, с черными
закрученными усами, наливал в миски суп, бросая дымящиеся куски говядины,
раздавал буханки свежего пшеничного хлеба. Время от времени, потрясая над
головой уполовником, он кричал:
- Партизан, сдавайся! Хочешь кушать? На тебе кушать, выходи!
Черноиваненко увидел в толпе своего знакомого - румынского
солдата-шутника в вязаном шлеме под пилоткой, с большим щербатым ртом. Он
иногда выступал вперед и, щеголяя знанием русского языка, приставлял ладони
рупором ко рту и, желая помочь повару, в свою очередь, кричал:
- Партизан, иди сюда! Не бойся! Мы тебя не будем - пиф! Мы тебе будем
дать кушать. Хлеба, мяса, супа! Хорошо! Ты голодный, я знаю. Тебе нет чего
кушать. На - кушать! Выходи, не бойся! Румынски хорошо. Даешь!
Черноиваненко отстранил Тулякова, лег за пулемет и, установив его
немного повыше толпы, нажал спусковой крюк. Пулемет вздрогнул, затрепетал в
его напряженных руках. Люди шарахнулись, роняя миски. Толпа бросилась назад.
Кухня опрокинулась. Раздался крик ужаса. И через минуту перед ходом "ежики"
не осталось никого, кроме расстрелянных пленных. Но сейчас же где-то вдалеке
прозвучал рожок горниста, послышались крики немецкой команды и ударили
пушечные выстрелы. Снаряды один за другим со свистом вылетали из-за гребня
балки и разрывались вокруг "ежиков", поднимая облака снега и разбрасывая во
все стороны обломки ракушечника. Немцы злобно, беспорядочно, а главное -
совершенно бессмысленно всаживали снаряд за снарядом во все щели и скалы,
которые казались им подозрительными. Один снаряд угодил в щель "ежиков",
обвалив часть стены. Опасности для подпольщиков эта глупая пальба не
представляла. Они уже давно сидели в глубоком подземелье, даже не слыша
звука разрывов и чувствуя лишь небольшое сотрясение почвы.
- Ну, - сказал Черноиваненко, - теперь пускай себе стреляют хоть до
завтра, если они такие богатые. А что касается хода "ежики", то, я думаю,
теперь мы его должны ликвидировать. Вряд ли он нам скоро пригодится.
И он отдал приказ снова - и в последний раз - наглухо заделать и
заминировать "ежики".
29. ОТВЕТ ТУРЕЦКОМУ СУЛТАНУ
Как ни были люди утомлены, как ни хотелось им есть и спать, пришлось
немедленно взяться за кирки, лопаты и ломы.
Вдруг Стрельбицкий увидел в щель маленького деревенского мальчика,
бегущего по направлению к "ежикам". Мальчик бежал без шапки, поминутно
спотыкаясь и падая. Очевидно, ему было очень страшно бежать среди замерзших
трупов, уже наполовину засыпанных снегом, среди лиловых согнутых ног и
раскинутых рук со скрюченными пальцами. Но, видно, ему было еще страшнее
остановиться или оглянуться назад. Он бежал, весь в снегу, с раскрытым ртом,
с лицом, мокрым от пота, несмотря на холод. Он обеими руками прижимал к
груди какую-то бумажку. А сзади, за его спиной, за гребнем балки, слышались
свист, улюлюканье, грозные крики. Один раз, когда мальчик споткнулся и упал,
за гребнем раздался выстрел и пуля чиркнула возле мальчика, подняв снежную
пыль. Тогда мальчик вскочил и, сделав последнее усилие, наконец добежал до
щели, в которой лежал Стрельбицкий.
- Ой, дяденька, не стреляйте! Ой, не стреляйте! - кричал он, задыхаясь
и протягивая Стрельбицкому какое-то письмо.
Стрельбицкий высунулся из щели, поймал мальчика за рукав и хотел
втащить его в пещеру, но мальчик затрясся всем телом и зарыдал:
- Ни, ни... Я не можу идти до вас в катакомбы. Если я пойду до вас в
катакомбы, они убьют мамку и запалят хату. Они приказали передать письмо и
зараз тикать обратно. Берите письмо и не держите меня за рукав.
Он посмотрел на Стрельбицкого снизу вверх полными слез глазами и быстро
прошептал:
- Ой, дядя, хиба б вы чулы, як они, теи фашисты, над нами издеваются!
Вы не знаете, когда уж они, проклятущие, сгинут?
- Скоро, - сказал Стрельбицкий. - На днях немцев сильно под Москвой
побили. Вам это известно?
- А як же! Мы читали листовки... Ну, дай вам бог здоровья, а я зараз
побежу, бо слышите, як они там свистят.
За гребнем слышались свист и крики. Стрельбицкий взял письмо.
- Это от ихнего коменданта, - сказал мальчик и вдруг жалобно,
просительно прибавил: - Только вы им, дяденька, не сдавайтесь. Держитесь!
Народ на вас сильно надеется.
И мальчик, не оборачиваясь, побежал назад и скоро скрылся за гребнем.
Черноиваненко отложил в сторону кирку и руками, покрытыми землей и
каменной пылью, разорвал длинный, из плотной, так называемой полотняной,
бумаги на синей линючей подкладке конверт, на котором было написано хотя и
вполне грамотно, по-русски, но все же каким-то нерусским, иностранным
почерком: "Катакомбы. Начальнику подземного партизанского отряда".
Черноиваненко повертел конверт в руках, как бы не зная, куда его
девать, а затем передал его ближайшему от него человеку - Святославу.
Святослав прочел его и передал дальше. Пока конверт таким образом ходил по
рукам, вызывая неопределенное, презрительное любопытство, Черноиваненко,
надев очки, успел прочитать и самое письмо. Он сначала прочитал его быстро
про себя, а потом вслух, с большим выражением, делая иногда короткие
замечания.
- "Товарищи партизаны!" Восклицательный знак, - прочел Черноиваненко,
приставив письмо к фонарю. - Они, подлецы, так и пишут: "товарищи". Ну и
мерзавцы!.. "Красная Армия катится на восток. Возврата Советской власти и
Красной Армии нет". Точка. "Доблестные, победоносные немецкая и румынская
армии молниеносно продвигаются на восток". Вот именно! Продвинулись до самой
Москвы и там получили по морде. "Ваша борьба бесцельна". Это мы еще
посмотрим! "Нам известно, что вы терпите лишения, болезни, голод". Нетрудно
догадаться! "Вы должны понять, что вы не повернете колеса военной истории
назад". Колесо военной истории - это что-то сильно умное. "Сдавайтесь. Мы
вам гарантируем жизнь в концентрационных лагерях на правах военнопленных.
Срок ультиматума двадцать четыре часа. В случае непринятия нашего
ультиматума мы располагаем такими средствами, что вы будете уничтожены в
одно мгновение". Соли нам на хвост насыпать... "Наш офицер будет ходить у
выхода первой шахты". Стало быть, у "ежиков". Они, видать, кроме "ежиков",
ни о каких других наших выходах понятия не имеют. Это надо учесть! "Он будет
в белых перчатках..."
Тут Леня Цимбал хихикнул и к слову "белые" приложил такой эпитет,
который невозможно привести в печати при всем желании. Черноиваненко строго
посмотрел на Леню через очки и, повысив голос, повторил:
- "Он будет в белых перчатках. Вы должны выходить к этому офицеру по
одному, без оружия. Военное командование". Все. Видать, придется-таки нам
выходить и сдаваться этому... в белых перчатках, - сказал Черноиваненко. -
Как вы на это смотрите, товарищи?
Он повернулся и вдруг увидел Синичкина-Железного, который стоял в
штреке. Никто не заметил, как он подошел. Было трудно себе представить,
каким образом ему удалось без посторонней помощи встать, одеться и
дотащиться сюда. Все с удивлением смотрели на его длинную, костлявую фигуру,
завернутую в шинель, как в больничный халат. Он стоял, тяжело опираясь на
винтовку, трудно дышал и улыбался. Но что это была за улыбка! Если бы офицер
в белых перчатках мог в эту минуту увидеть улыбку Синичкина-Железного, его
бы, наверное, прошиб холодный пот.
А Леня Цимбал, как будто его тронули шилом, даже весь как-то вдруг
взвился от веселья.
- Нет, товарищи, вы слышали что-нибудь подобное? - закричал он, хлопая
себя по бедрам. - Ах, гады! Кому они предлагают сдаться? Да что они -
одурели? Они, кажется, совершенно забыли, с кем имеют дело. Разрешите, -
сказал он, беря из рук Черноиваненко письмо. - Пошли, ребята, в красный
уголок! Мы им сейчас напишем ответ. Мы им напи-шем! - Его карие глаза
блеснули озорно, неистово. - Мы им сейчас сочиним такой ответ, который даже
и не снился нашим многоуважаемым предкам, написавшим в свое время, надо-таки
признаться, добрую цидулку турецкому султану, как это довольно жизненно
изображено в московской Третьяковской галерее, в картине Репина
"Запорожцы"... Верно, товарищ Черноиваненко?
Но Черноиваненко взял из рук Лени Цимбала письмо и резко сказал:
- Нет!
- Что, опять нехорошо? - удивился Леня.
- Нет! - повторил Черноиваненко и скомкал письмо. - Не дождутся они,
мерзавцы, такой чести, чтобы получить от нас письмо. Мы не запорожцы, а
они - тем более - не султан. Нам с ними шутить не приходится. Мы им ответим,
но только совсем в другом роде. Мы им покажем белые перчатки! - и бросил
письмо на землю.
- Добре! - сказал Синичкин-Железный. - Я это разделяю. А их ультиматум
все же надо подшить к делу.
С этими словами он медленно, кряхтя, наклонился, поднял письмо, не
торопясь, разгладил его и спрятал в карман.
- Николай Васильевич, кто вам разрешил вставать с постели? - строго
сказал Черноиваненко.
- Я совершенно здоров, - мрачно блеснув глазами, ответил
Синичкин-Железный. - И я очень вас прошу больше не возвращаться к этому
вопросу.
- Так вот что, товарищи, - сказал Черноиваненко. - Пока что ход "ежики"
окончательно мы не будем заделывать. Я думаю, он нам еще сослужит последнюю
службу. А уж потом мы его прочно заделаем и будем ходить с черного хода. -
Он многозначительно поднял брови. - Будем ходить с черного хода. Да.
На исходе ночи, в тот мертвый предутренний час, когда даже самых
бдительных часовых обычно одолевает сон, Туляков и Цимбал, нагруженные
большими трофейными минами, вылезли по веревке из колодца.
Мороза почти не было. Как это часто случается на юге, среди зимы вдруг
наступила короткая оттепель.
Дул мягкий морской ветер, и звезды так равномерно мерцали, как будто бы
по ним время от времени проводили темной ладонью.
Над головой небо было серое, и чем ниже оно спускалось, тем становилось
темнее, а на горизонте, над мутными, безлюдными снегами, оно было как черный
бархат.
Они пробрались через неохраняемый сад школы к самому дому и положили
там все три мины. Две мины они пристроили у заднего крыльца, а одну, на
всякий случай, - в воротах. Они так медленно ползли через сад, так долго
лежали в сыром снегу возле каждой изглоданной зайцами яблони, так терпеливо
пережидали малейший подозрительный шум, что на все это у них ушло не менее
двух часов. Когда они вернулись к колодцу, по всем дворам села Усатова уже
пели третьи петухи. Они благополучно спустились в колодец, зажгли
оставленный фонарь и скоро достигли лагеря.
Их уже давно ждали. Все были в сборе, все были вооружены и ждали только
сигнала, чтобы приступить к выполнению второй части задуманной операции.
Тотчас весь отряд, в полном составе, отправился к ходу "ежики". Здесь все
они вышли наружу и подняли страшную пальбу в воздух. Патронов в катакомбах
осталось совсем немного, но для этого случая Черноиваненко приказал каждому
человеку выпустить полную обойму. Они стреляли и бегло, и по команде, и
залпом. Серафим Туляков строчил из пулемета, давая одну за другой длинные
очереди. Цимбал бросил несколько гранат, которые, разрываясь, судорожными
вспышками освещали землю, и небо, и трупы расстрелянных пленных. В
довершение всего каждый во все горло кричал "ура". Они подняли такой шум,
что издали можно было подумать, будто целый батальон идет в атаку.
Очень скоро где-то вдали стали вспыхивать электрические фонарики,
послышалось несколько винтовочных выстрелов часовых или патрулей. В серое
предутреннее небо полетели разноцветные сигнальные ракеты, и рожок горниста
сыграл тревогу. И в тот же миг над Усатовыми хуторами вспыхнула молния,
рванулось высокое разноцветное пламя, и грохнул взрыв, от которого задрожала
земля, - это, по всей вероятности, поднятый по тревоге комендант выскочил со
всем своим штабом на крыльцо, где совсем недавно побывали Туляков и Цимбал.
И не успело эхо первого взрыва утихнуть где-то за волнистым краем сумрачной
снежной равнины, как ударил второй взрыв, немного послабее первого, но тоже
достаточно сильный, - вероятно, это из ворот школы выехала маленькая
дежурная танкетка и напоролась на другую мину.
- Вот это и есть наш ответ турецкому султану, - сказал Черноиваненко.
После этого люди быстро спустились под землю, и ход "ежики", отслужив
свою службу, был заминирован и заделан весьма прочно на долгое время.
30. "ТАРАС БУЛЬБА"
Утро, день и вечер отличались от ночи тем, что ночью не слышно было
гудения примуса. Кроме обязательной утренней гимнастики, обтирания холодной
водой, чистки оружия, патронов и зарядки аккумуляторов, Черноиваненко ввел
ежедневную обязательную починку одежды и обуви. Теперь при совсем слабом
свете фонаря красный уголок напоминал не то портняжную, не то сапожную
мастерскую.
Однажды Черноиваненко порылся на своей каменной полке, вырубленной в
стене, и взял оттуда "Тараса Бульбу" Гоголя.
- Займемся немножко художественной литературой, - сказал он, - почитаем
"Тараса Бульбу". Сильная книга. Я ее люблю с детства. Освежим же в памяти
страницы нашего славного прошлого и вспомним, как сражались за родину наши
предки - запорожцы против иноземного ига... идущего на них с Запада. Но
только это мы попросим читать уже кого-нибудь помоложе: пусть читает наш
комсомольский актив - Святослав или же наши пионеры Валентина и Петя.
Приятно, когда молодой голос рассказывает о героике прежних дней.
Так начались ежедневные чтения подпольного райкома.
- "Андрий едва двигался в темном и узком земляном коридоре, следуя за
татаркой и таща на себе мешки хлеба, - читал Петя, облизывая языком сухие,
бледные губы. - Скоро нам будет видно, - сказала проводница, - мы подходим к
месту, где поставила я светильник..." Совсем как у нас в катакомбах, -
сказал Петя.
- Хорошо. Комментарии после, - заметила нетерпеливо Валентина. - Читай
дальше!
- "И точно, - продолжал читать Петя, - темные земляные стены начали
понемногу озаряться. Они достигли небольшой площадки, где, казалось, была
часовня; по крайней мере, к стене был приставлен узенький столик в виде
алтарного престола, и над ним виден был почти совершенно изгладившийся,
полинявший образ католической мадонны. Небольшая серебряная лампадка, перед
ним висевшая, чуть-чуть озаряла его..."
- Видишь, ничего общего, - сказала Валентина.
- Что "ничего общего"?
- Ничего общего с нашими катакомбами. Какая-то сплошная поповщина.
- А светильник? - сказал Петя.
- Светильник - это специально для освещения. А у них это что-то
религиозное. Ладно, читай дальше.
И Петя стал читать дальше про таинственную татарку, которая подняла с
земли медный светильник и зажгла его от лампады.
- "Свет усилился, и они, идя вместе, то освещаясь сильно огнем, то
набрасываясь темною, как уголь, тенью, напоминали собою картины Жерардо
della notte. Свежее, кипящее здоровьем и юностью, прекрасное лицо рыцаря
представляло сильную противоположность с изнуренным и бледным лицом его
спутницы".
- Нет! - воскликнула Валентина, тряхнув калачиком заплетенных волос и
сердито сверкнув глазами. - Нет, все-таки этот рыцарь Андрей - самый
настоящий изменник родины. И правильно, что его в конце концов расстреляли.
- За дело расстреляли, - глухо произнес Синичкин-Железный, постукивая
длинными пальцами по каменному столу.
- Ну, Петечка, читай дальше, - заметила Матрена Терентьевна
рассеянно. - Не останавливайся после каждого слова.
- "Проход стал несколько шире, - продолжал Петя, - так что Андрию можно
было пораспрямиться. Он с любопытством рассматривал сии земляные стены,
напоминавшие ему киевские пещеры. Так же как и в пещерах киевских, тут видны
были углубления в стенах и стояли кое-где гробы; местами даже попадались
просто человеческие кости, от сырости сделавшиеся мягкими и рассыпавшиеся в
муку. Видно, и здесь также были святые люди и укрывались также от мирских
бурь, горя и обольщений..."
- Постой! - сказал вдруг Черноиваненко. - Я прослушал: кто это там
укрывался в киевских пещерах от мирских бурь, горя и обольщений?
- Святые люди, - сказал Петя.
- Ну, это неверно! - воскликнул Черноиваненко сердито.
- Тут так написано, - скромно сказал Петя.
- Не все то правда, что написано. Подожди-ка.
Черноиваненко остановил рукой мальчика, который собирался читать
дальше, и откашлялся.
- Прошу слова для небольшого замечания и фактической справки. Гоголь
утверждает, что в киевских пещерах сидели святые люди, которые укрывались
там от мирских бурь, горя и обольщений. Может быть, такие святые люди и
были. Даже наверное были. Но все же история говорит нам, что киевские пещеры
в основном имели военно-стратегическое значение. В них отсиживались киевляне
во время монголо-татарского нашествия. В киевских пещерах монахи-воины
хранили запасы продовольствия и оружие. Из пещер они совершали вылазки в тыл
врага и наносили ему сокрушительные удары, они отстаивали от иноземного
нашествия свою родину, а вовсе не укрывались от мирских бурь, горя и
обольщений. Так что с этой стороны мы отчасти должны следовать их примеру и
совсем не должны верить Гоголю, который очень тонко, по-гоголевски, как бы
призывает своих читателей к пассивному сопротивлению и даже капитуляции
перед лицом трудностей. А что касается литературной красоты, то на этот
счет, конечно, у нас двух мнений быть не может. Нет слов - красиво. Даже
прекрасно. Но исторически неверно, - решительно сказал Черноиваненко. Потом
он с хитрой улыбкой вдруг посмотрел на товарищей, перестал улыбаться и
прибавил очень серьезно, даже строго: - Учтите это.
- Можно продолжать? - спросил Петя после некоторого молчания.
- Продолжай, продолжай.
Но едва мальчик начал: "Сырость местами была очень сильна: под
ногами..." - как вдруг Раиса Львовна задумчиво сказала:
- Товарищи, а вы знаете, что завтра Новый год?
Это неожиданное сообщение необыкновенно всех поразило. Они давно уже
забыли о такой житейской вещи, как праздник. И им было не до праздников.
Наступление Нового года, с которым люди обычно связывают так много надежд на
будущее, привело их в сильнейшее волнение.
Тотчас "Тарас Бульба" был отложен в сторону, и началась подготовка к
встрече Нового года. Особенно ухватился за эту встречу Черноиваненко, как за
очень хорошее средство поднять настроение людей. Он до того расщедрился, что
даже разрешил ради такого случая, кроме дежурной "летучей мыши", зажечь
"ночью" еще два добавочных светильника. Что же касается торжественного
новогоднего ужина, то, кроме обычной каши, которую решено было сберечь до
обеда, первый секретарь разрешил подать к столу еще кусочек сала и коробочку
леденцов к чаю.
Было известно, что у Черноиваненко в несгораемом шкафу хранится
некоторый запас настоящего девяностошестиградусного спирта. Откровенно
говоря, на этот запас сильно рассчитывал Леня Цимбал. Он уже несколько раз
издали, самым деликатным образом, начинал заводить разговор на эту тему, но
Черноиваненко или отмалчивался, или делал вид, что очень занят. Он и вправду
был очень занят: сидел за своим каменным столом и, низко наклонив над
бумагой голову в ушанке, медленно писал что-то карандашом; часто
останавливался и поднимал глаза вверх. Судя по всему, он готовился к
новогоднему итоговому докладу: составлял тезисы. Впрочем, иногда по его
губам скользила странная улыбка.
Леня Цимбал томился, шагая взад-вперед возле первого секретаря. Иногда
Леня садился за стол и, облокотясь на плечо Черноиваненко, пытался заглянуть
в бумагу - скоро ли он кончит. Черноиваненко закрывал горстью написанное и
отодвигал Цимбала:
- Леня, перестань ходить вокруг несгораемого шкафа.
- А я не хожу. Разве ж я хожу?
- Ты ходишь.
- Какой мне интерес ходить?
- Вот именно, что нет ровно никакого интереса. И не мечтай о том, о чем
ты мечтаешь.
- А о чем я мечтаю?
- Это не важно. Но предупреждаю, что эти беспочвенные мечты так и
останутся беспочвенными мечтами.
- Но почему же, Гавриил Семенович? - жалобно, почти нежно стонал
Леня. - Хоть бы по сорок граммов на нос.
- Потому что это неприкосновенный запас: энзе.
- Даже ради такого случая?
- Даже ради такого случая.
- Вы меня, честное слово, удивляете!
- Хватит. Кончим эту дискуссию. Не мешай мне заниматься.
- Что ж, не надеялся я, что вы окажетесь таким несговорчивым, - говорил
Леня, вздыхая и продолжая прохаживаться туда и назад мимо шкафа, видимо все
еще на что-то надеясь, но Черноиваненко посмотрел на него с таким
выражением, что Цимбал сделал испуганные глаза и отскочил.
...Петя и Валентина, лежа на столе заседаний, выпускали новогодний
номер стенной газеты "Подземный большевик". Ради праздника им предоставили
полную свободу, и они почти всю газету изрисовали карикатурами. Здесь была
длинная карикатура в духе Кукрыниксов - "Утренняя зарядка", здесь был и
румынский комендант, взлетающий на воздух вместе со своим штабом, и Матрена
Терентьевна, роняющая крупные, как виноград, слезы над аптекарскими весами,
на которых она взвешивает продукты, и целующиеся при свете "летучей мыши"
Лидия Ивановна и Свиридов.
Но гвоздем номера была карикатура, предложенная и подписанная Леней
Цимбалом. На этой картинке, занявшей больше четверти газеты, изображался
разгром немцев под Москвой и Новый год в виде красноармейца, нанизавшего на
штык Гитлера, Антонеску, Муссолини и всех прочих врагов Советской власти; в
снегу валялись трупы гитлеровцев, брошенное оружие... И под всем этим
красовалась ленточная подпись-лозунг: "С Новым годом наступающим, с немцем,
гадом, отступающим!"
Впрочем, имелось также и несколько серьезных статей. Например,
Святослав принес статейку о необходимости в наступающем новом, тысяча
девятьсот сорок втором году обратить самое серьезное внимание на пионеров
Петю Бачей и Валентину Перепелицкую, которые, не имея возможности в силу
создавшихся объективных причин посещать школу, могут отстать в учебе. Он
предлагал обязать их по два часа в день учиться и просил районный комитет
партии при первом же удобном случае обеспечить пионеров учебниками и
письменными принадлежностями. Пока же учебников нет, рекомендовалось
Валентине взять на буксир Петю и проходить с ним все предметы за шестой
класс на память, а Валентине, в свою очередь, проходить все предметы за
восьмой и девятый классы под руководством Святослава. Кроме того, Святослав
предлагал немедленно приступить к обучению пионеров какой-нибудь профессии,
пригодной и полезной для подпольной работы, - например, радиотехнике и
изучению азбуки Морзе.
У Пети и Валентины слегка вытянулись физиономии, но все же они
поместили статью Святослава, хотя и не на главном, но и не на слишком
незаметном месте. Затем, подумав, они написали от себя обязательство за
время пребывания в катакомбах пройти все предметы и подготовиться на
"отлично" к весенним экзаменам.
Синичкин-Железный принес напечатанную на машинке очень длинную и скучно
написанную статью о пользе дисциплины, бдительности, о бережном обращении с
оружием и боеприпасами и прочим имуществом отряда, о нормах поведения в
условиях осады и о прочем в том же духе. Статья изобиловала такими
выражениями: "истекший период показал", "несмотря на ряд трудностей,
обусловленных переходом отряда к тактике активного сопротивления", "в силу
создавшейся нездоровой обстановки самоуспокоенности, могущей привести к
потере бдительности", и так далее. С этой статьей, подписанной "Активный
наблюдатель", пришлось порядочно повозиться. Она не влезала. Но сокращать ее
Петя и Валентина не решались. Они вышли из положения очень просто: наклеили
статью настолько, насколько она
...Закладка в соц.сетях
