Жанр: Детская
Волны Черного моря 4. Катакомбы
... поместилась, а ее хвостик, который не
поместился, так и остался висеть за пределами газетного листа.
Словом, все происходило именно так, как обычно происходит в маленьком
советском учреждении в канун праздника, как будто бы над головой не ходили
фашисты и вокруг не было никакой опасности. И в этом была особая прелесть.
31. ПОД НОВЫЙ ГОД
Повесив на стенку новую, нарядную новогоднюю стенгазету, еще мокрую,
тяжелую от клейстера, и вдоволь ею налюбовавшись, Петя и Валентина
отправились к колодцу за своим луком. Они заранее предвкушали восторг и
удивление всего отряда, когда вдруг на новогоднем столе, откуда ни возьмись,
появится пучок настоящего, свежего зеленого лука.
Во-первых, это будет красиво; во-вторых, вкусно; в-третьих, очень
полезно для людей, испытывающих постоянный недостаток витаминов.
Они сели на корточки, сняли с лука стеклянную банку и стали рвать
короткие, вялые ростки, вовсе не такие красивые, какими они все время
представлялись.
Мальчик рвал лук, очень живо представляя себе, какую можно было бы
написать выдающуюся статейку в "Пионерскую правду", если бы, конечно,
как-нибудь удалось ее отправить из Усатовских катакомб в Москву. Вот это
была бы корреспонденция так корреспонденция! Не то что "на борту самолета
номер такой-то, на высоте 1400 метров над уровнем моря". Нет! Это было бы:
"В тылу врага, в катакомбах, на глубине пятнадцати метров под уровнем моря".
Это был бы триумф практического применения ботаники к нуждам партизанского
движения в глубоком тылу врага. Конечно, Петя не выпячивал бы свою
исключительную роль в деле строго научной постановки опытов проращивания
лука, покрытого обыкновенной стеклянной банкой, на глубине пятнадцати метров
под уровнем моря. Он был бы строго объективен, как это и подобает настоящему
пионеру-ученику. Несомненно, он упомянул бы и об одесской пионерке Валентине
Перепелицкой, которая содействовала проведению в жизнь его научных идей,
хотя и не обладала достаточной теоретической подготовкой и не всегда
разделяла его взгляд на значение витаминов для здоровья человека. Но все же
он был бы справедлив. Может быть, он даже проявил бы похвальную скромность и
написал бы: "Группе пионеров, в составе Пети Бачей и Валентины Перепелицкой,
под руководством пионера Пети Бачей, вице-президента кружка юных
натуралистов, удалось добиться блестящих результатов в деле проращивания
обыкновенного репчатого лука, богатого витамином С..."
- Ой, Петька! - вдруг закричала Валентина. - Посмотри!
Посредине шахты колодца, как раз против хода в катакомбы, в воздухе
висела корзинка, обыкновенная небольшая плетеная красноталовая корзинка, из
числа тех, с которыми обычно одесские хозяйки ходят на базар. В ней лежало
что-то завернутое в серый вышитый рушник. Валентина по пояс высунулась из
хода катакомбы в шахту колодца, отвязала корзинку от веревки, спущенной
сверху, и втащила ее в подземелье. Они наклонились над загадочной корзинкой
и прежде всего увидели бумажку, приколотую к рушнику булавкой. На бумажке,
вырванной из тетрадки в косую линейку, было написано химическим карандашом
аккуратным школьным почерком:
"С Новым годом, дорогие товарищи! Кушайте на здоровье и поправляйтесь.
Извините, что так мало посылаем: у самих уже почти ничего не осталось ввиду
того, что они чисто все позабрали. Почаще присылайте сводку Совинформбюро,
ждем с большим нетерпением".
Петя и Валентина со всяческими предосторожностями отогнули подвернутый
угол рушника, заглянули в корзинку и даже завизжали от восторга.
И в эту торжественную новогоднюю ночь на праздничном столе
подпольщиков, кроме каши, кусочка сала и коробочки леденцов, как по
волшебству, появилось метра полтора жареной домашней колбасы, свернутой
спиралью, как часовая пружина, круглый плетеный калач серого пшеничного
хлеба и кварты четыре красного самодельного вина, лилово-черного, с розовой
пеной, в глечике, обвязанном тряпочкой.
- Ну, что вы на это скажете, Гавриил Семенович? - с торжеством
воскликнул Цимбал, потирая руки при виде глечика. - Есть правда на свете или
нет?
- Есть правда на свете, - сказал Черноиваненко.
- Есть бог наверху?
- Нет бога наверху.
- А кто ж есть наверху?
- Люди! - гордо блестя глазами, сказал Черноиваненко, упирая на слово
"люди". - Люди есть наверху. Хорошие советские люди. Весь наш партийный и
беспартийный актив. Народ.
- Вы меня опередили в моей мысли. Я имел в виду выразить то же самое,
только другими словами, более подходящими для такого новогоднего случая.
Есть наверху народ. Согласен с вами. А народ бессмертен. Значит, народ все
равно что бог. Поняли мою мысль?
- Люди! - сердито и вместе с тем весело крикнул Черноиваненко.
- Правильно, - поспешно согласился Леня. - Поэтому надо выпить за
людей. - И он проворно взялся за глечик.
Черноиваненко осторожно вынул из рук Лени глечик и поставил его в
сторону.
- Тосты начнутся ровно в двенадцать, - сказал он.
- А сейчас?
- Без двадцати.
- Откуда вы знаете?
- На моих вокзальных.
Черноиваненко поднес к самому носу Цимбала часы. Они показывали без
двадцати минут двенадцать.
- Верно! - с удивлением сказал Леня. - Так они ж у вас перестали
ходить?
- А теперь ходят.
- Ах, чтоб вы пропали! - засмеялся Леня. - Вы кому хотите задурите
голову. Я ж знаю, что они у вас не ходят.
- Не ходят, а показывают. Во, фокус!
- Ну, вас не перекрутишь! - с досадой сказал Цимбал, обходя вокруг
стола и нарочно не смотря на глечик.
Действительно, "перекрутить" Черноиваненко была вещь немыслимая, даже в
новогоднюю ночь. Он и тут остался верен себе. Он терпеть не мог ни малейшего
беспорядка и расхлябанности. Все должно происходить основательно, достойно.
Он нарочно поставил свои испорченные часы на без двадцати двенадцать. Через
некоторое время он переведет их на двенадцать, для того чтобы встреча Нового
года произошла по всем правилам, как у людей. А сколько времени было в
действительности, он не знал: может быть, три часа утра.
Подождав, когда все расселись вокруг стола, он посмотрел на часы и
сказал:
- Без пяти двенадцать. Приготовились!.. Матрена Терентьевна, будь такая
ласковая, нарежь товарищам хлеба и колбасы и налей им по полкружки вина.
Детям тоже.
И хотя все понимали, что часы Черноиваненко не ходят и что все это
делается лишь "принципиально", однако все почувствовали некоторое
торжественное, приподнятое состояние. В этот миг все вокруг стало как-то
наглядно празднично: и два добавочных светильника, и чистая простыня,
которой был накрыт стол, и новая белая бумага, вырезанная фестончиками,
которой Матрена Терентьевна успела застелить "полку" с книгами.
Запавшие глаза заблестели ярче, румянец выступил на похудевших,
истощенных лицах.
Черноиваненко снова посмотрел на часы.
- Еще трошечки потерпите, - сказал он добродушно. - Без одной минуты
двенадцать. - Он поднял свою кружку. - А вот теперь как раз ровно
двенадцать. С Новым годом, товарищи!
Он еще выше поднял кружку и вдруг решительно, во весь голос запел
"Интернационал". Все поднялись с кружками в руках и подхватили эту
прекрасную песню, с которой было связано столько славных воспоминаний, этот
грозный пролетарский гимн борьбы и победы. Они спели его от начала до самого
конца, не пропустив ни одной строфы, все с новым и новым воодушевлением, с
растущей страстью, особенно дружно подхватывая припев:
Это есть наш последний
И решительный бой.
С Ин-тер-на-цио-на-а-лом
Вос-пря-нет род люд-ской!
Затем они стали с кружками в руках обходить друг друга, чокаться и
целоваться.
Петя увидел близко от себя потемневшие, расширившиеся глаза Валентины.
В ту же минуту кровь хлынула ему в голову, и краска смущения с такой силой
залила лицо мальчика, что на глазах выступили слезы и стало плохо видно.
Валентина взяла его ледяной рукой за голову и три раза приложилась твердыми,
прохладными губами к его щеке. Кружка заколебалась в его пальцах, и на стол
потекло красное вино, которое тотчас стало на белой простыне лиловым.
Петя увидел Святослава, который подходил к ним с поднятой кружкой. Как
через воду, он услышал его веселый голос:
- Ну, пионеры-ленинцы, с Новым годом!
И он увидел, как Святослав поцеловался с Валентиной. Они поцеловались
почти так же, как и Петя с Валентиной. Разница была лишь в том, что
Святослав, сияя золотистыми глазами, нежно взял Валентину рукой за нарядную
голову, за то место на затылке, где у нее висел плетеный калачик связанных
кос, и потянул ее к себе. Но вместо того чтобы оттолкнуть его, Валентина
вдруг густо, жарко, как-то неистово покраснела, закрыла глаза и положила
голову на плечо Святослава. Тогда он ласково наклонился к ней и три раза
поцеловал ее в улыбающиеся губы.
- Но что меня удивляет больше всего, - воскликнул Леня Цимбал, - так
это поведение нашего уважаемого первого секретаря! Вы заметили, что он даже
не сделал нам итогового доклада?
- Итоговый доклад мы уже имеем, - сказал Черноиваненко, с удовольствием
отпивая вино маленькими глотками и каждый раз совсем по-детски облизывая
губы. - Вот наш итоговый доклад.
Он взял со стола записочку, которая была приколота к корзинке.
- Это оценка народом нашей работы. Судя по колбасе, хлебу и доброму
красному винцу, оценка в основном положительная. Но имеется и кой-какая
критика. Народ намекает на недостатки нашей работы. Он требует, чтобы мы не
забывали своевременно доводить до его сведения сводки Совинформбюро. И я
думаю, в наступившем тысяча девятьсот сорок втором году мы должны это также
учесть в своей работе. Ведь мы не только подрывники - мы также еще и
агитаторы, пропагандисты. Поэтому напомню слова Владимира Ильича,
произнесенные им перед партийными работниками еще в годы гражданской войны:
я их до сих пор помню! "Вы должны, - сказал Ильич, - твердо помнить, что вы
не только пропагандисты-агитаторы, а что вы представители государственной
власти, что каждый агитатор есть полномочный представитель Советской
власти".
Это была хоть и маленькая, но все же речь. Но больше уже Черноиваненко
не произнес ни одной речи. Ужин прошел весело, но, к сожалению, очень
быстро.
Ух, какое это было удовольствие, даже счастье - класть в рот кусочки
золотисто поджаренной, вкусной, острой колбасы с чесноком и перцем, заедать
ее серым пшеничным калачом и запивать терпким красным вином, от которого
чернели губы!
Все же на двадцать человек еды оказалось совсем немного - всего
сантиметров по десять колбасы и по куску хлеба на брата. А вина и того
меньше - всего по три четверти кружки. Так что в дело скоро пошла пайковая
каша. После ужина стали, как водится, "спиваты".
Начала петь Раиса Львовна. Она раскраснелась от вина, развеселилась, и
вдруг в ней на короткий миг пробудилась та, прежняя, добродушная и
музыкальная Раиса Львовна. Своим прелестным голосом, сильным, страстным, с
каким-то очень приятным надрывом, она завела "Виють витры" и сделала
сердитый знак рукой, чтобы ей подтягивали, но все молчали, завороженные ее
пением. И она спела одна под аккомпанемент мандолины Тараса Середы. Потом
опустила растрепавшуюся голову на руки, и неизвестно было, что она делает -
смущенно смеется или плачет. Но, когда она подняла голову, ее глаза снова
были мрачны и сухи.
- Товарищи, а теперь разрешите мне исполнить соло, а вы
подхватывайте, - вдруг сказал Черноиваненко, который отродясь не пел соло, а
обычно только подтягивал басом.
Заметно волнуясь, он порылся в своих бумагах, надел очки и,
многозначительно посмотрев из-под них на товарищей, неожиданно запел
довольно сильным, приятным голосом, дирижируя себе рукою, на мотив известной
в свое время песни "Оружьем на солнце сверкая":
В сырых катакомбах глубоких,
Где воздуха мало порой,
Где много обвалов широких,
Живем мы родною семьей.
- За неимением у нас в организации члена Союза советских письменников,
пришлось сочинять самому. Извините. Давайте, ребята! Ну-ка, дружно! Ну-ка,
разом! Ну-ка, взяли! - сверкая очками, крикнул он и взмахнул карандашом:
Нам вера надежду рождает,
Нам вера и бодрость дает,
Кто верит - всегда побеждает,
Позиций своих не сдает.
- Хорошо! - сказал глухим басом Синичкин-Железный и даже зажмурился от
удовольствия, смахнув сглаз слезу. - А я и не знал, Семенович, что ты поэт!
Молодец, секретарь!
И все с особенным удовольствием и значением подхватили:
Кто верит - всегда побеждает,
Позиций своих не сдает.
Петя неподвижно смотрел перед собой, и в его утомленных глазах
двоились, множились огоньки светильников, наполняя смуглый воздух катакомб
хрустальными, как бы гранеными огоньками елочных свечей...
32. "КОМИССIОННЫЙ МАГАЗИНЪ"
Сначала дела Колесничука пошли недурно. У него был "чистый" паспорт.
Его личность не внушала оккупационным властям никакого подозрения. Он был
беспартийный советский бухгалтер Чаеуправления, сын одесского мещанина,
приказчика известного мануфактурного магазина братьев Пташниковых. Стало
быть, он имел какое-то отношение к торговле. Ему без труда выдали разрешение
на открытие магазина "Жоржъ" Г.Н.Колесничука.
Задание, которое поставил перед Колесничуком Черноиваненко, заключалось
в том, что, во-первых, комиссионный магазин "Жоржъ" должен был служить
явкой, во-вторых, сам Колесничук - хозяин явки - должен был собирать
информацию, необходимую для Черноиваненко, и, в-третьих, на Колесничука, как
на владельца магазина, возлагалась обязанность всю чистую прибыль
предприятия передавать в партийную кассу подпольного райкома.
Все это было крайне сложно, не говоря о том, что безумно опасно. Однако
Колесничук как бы совсем не чувствовал опасности, которой подвергался каждую
минуту. Он честно исполнял свой долг перед родиной, так же просто и скромно,
как он исполнял его до фашистского нашествия, работая бухгалтером в
Чаеуправлении. Может быть, сейчас он был даже еще спокойнее, по крайней
мере - внешне. Его работу нельзя было назвать иначе, как героической.
Ему очень трудно было примириться со своей презренной профессией
"частного" торговца. Но он знал, что принял на себя это унижение для пользы
дела. Он дал слово Черноиваненко и старался торговать как можно лучше.
Но торговать он не умел, хотя и пытался всеми силами постичь не слишком
сложную науку торговли. Он с детства ненавидел и презирал лавочников. Самый
факт, что он сам сделался лавочником, все время раздражал его. Невозможно
было успешно торговать и наживать барыши, не обманывая и не прибегая к
мелкому, ежедневному мошенничеству, а на это он не был способен. Впрочем,
все это обнаружилось не сразу, а гораздо позже, примерно через год после
того, как он повесил над дверью своего магазина полосу бязи с намалеванной
на ней синей клеевой краской постыдной надписью: "Комиссiонный магазинъ
"Жоржъ" Г.Н.Колесничука".
Первые месяцы все обстояло прекрасно, однако это совсем не зависело от
торговых способностей Колесничука. Просто-напросто Черноиваненко снабдил его
магазин ходким товаром, который Колесничук продавал по такой дешевке, что
скоро его магазин стал самым популярным комиссионным магазином не только на
всей Дерибасовской, но и по всей Транснистрии и даже за ее пределами: в
Аккермане, Кишиневе и даже, как говорили, в Яссах.
От покупателей не было отбоя. Особенно бойко раскупались отрезы
ленинградского костюмного трико. Собственно, на этом ленинградском костюмном
трико, продаваемом буквально за гроши, и держалась вся коммерция
Колесничука. Правда, очень недурно шли также харьковские велосипеды и
фотоаппараты "ФЭД". Колесничук простодушно торжествовал, приписывая это
своей коммерческой сметке:
"Ух, как я, однако, здорово торгую!" - с некоторым, впрочем, удивлением
восклицал про себя Колесничук.
В его кассе завелись оккупационные марки и даже несколько сотен
рейхсмарок. Он их аккуратно складывал в маленькую ручную несгораемую кассу.
Он предвкушал ту минуту, когда Черноиваненко потребует у него денег и он с
торжеством выложит на конторку прибыль. Он представлял себе, как будет
поражен его коммерческими успехами Черноиваненко.
Первое время Черноиваненко не появлялся. От него по было никаких
вестей, если не считать глухих заметок о деятельности группы таинственных
партизан, скрывающихся в Усатовских катакомбах, которые время от времени
Колесничук читал в "Одесской газете", выходившей на русском языке.
За срок кратковременного процветания своего торгового предприятия
Колесничук постарался придать себе респектабельный вид немолодого, солидного
негоцианта. С раннего детства и на всю жизнь запомнилась ему внешность
старшего приказчика магазина братьев Пташниковых, некоего господина
Пржевенецкого, роскошного поляка, щеголя и "шармёра", от которого были без
ума все постоянные покупательницы фирмы. Его визитка, штучные брюки, галстук
рисунка "павлиний глаз" и жемчужина в этом галстуке, демисезонное пальто
колоколом, твердый касторовый котелок, жгучие закрученные усы, наконец,
вкрадчивый баритон, которым он с неизъяснимой убедительностью произносил
слова "мадам" и "мсьё", - все это казалось Колесничуку верхом элегантности.
И теперь Колесничук постарался придать себе внешность господина
Пржевенецкого. Он приобрел на базаре драповое демисезонное пальто колоколом,
весьма напоминающее пальто господина Пржевенецкого (очень может быть, что
это пальто и было подлинным пальто Пржевенецкого!); затем он выбрал из
"своего товара" не слишком старый котелок, и, наконец, он отпустил усы. Усы
оказались довольно седыми и почему-то пепельно-рыжими; такие могли быть у
пожилого украинского казака-сечевика или чумака, везущего соль из Перекопа в
Полтаву.
Тогда Колесничук купил с рук на том же базаре флакон настоящей
дрезденской краски для волос и выкрасил свои запорожские усы, после чего они
стали вполне черными. Он намазал их бриллиантином и туго закрутил вверх.
Лицо его приобрело странное, злодейское и вместе с тем невинно-младенческое
выражение. Визитку и штучные брюки раздобыть не удалось, зато среди
комиссионного хлама нашлось несколько дюжин высоких твердых бумажных
воротничков и манишек, так что в конце концов Колесничук если и не стал
вполне похож на господина Пржевенецкого, то, во всяком случае, весьма к
этому приблизился.
Занимаясь всеми этими делами, Колесничук ни на минуту не забывал о
своей Раечке. Впервые в жизни он остался один, без жены. Он испытывал без
нее такое гнетущее одиночество, он так тосковал, так волновался, так
беспокоился о ее судьбе - особенно по вечерам, когда оставался один в своей
запущенной, грязной комнате. Он иногда готов был бросить все к черту и
бежать, бежать от постылого комиссионного магазина, от пальто колоколом, от
котелка, от глупых усов, от самого себя. Но он знал, что находится на посту,
выполняет боевое задание, и он отчаянным усилием воли заставлял себя
работать.
После первых кратковременных успехов Колесничук вдруг заметил, что
выручка стала заметно падать. Он долго не мог понять причину упадка своей
торговли. А причина была очень простая: он распродал все хорошие вещи, все
ленинградские отрезы, которые действительно представляли большую ценность, а
на остальные товары покупателей находилось мало.
В конце января наконец пришла весть от Черноиваненко.
Однажды утром в магазин вошел молодой человек в совершенно новом зимнем
пальто с каракулевым воротником, в пыжиковой треухой шапке, завязанной
наверху тесемочками, и в галошах. У человека был такой вид, как будто он
только что вышел из магазина готового платья. Словом, это был вполне
благополучный, даже преуспевающий, зажиточный молодой человек. Единственно,
что немножко портило общее благоприятное впечатление, - это несколько косых
слежавшихся складок на спине и на рукавах, говоривших о том, что пальто,
видимо, долгое время пролежало в сундуке и не было выглажено после того, как
его оттуда извлекли. Такой же вид имел пыжиковый треух - его слежавшийся мех
торчал в разные стороны. Потоптавшись в дверях и отряхнув снег, молодой
человек подошел к Колесничуку и посмотрел на него нежнейшими, прямо-таки
девичьими карими глазами, в которых где-то, в самой их влажной глубине,
сверкала какая-то отчаянная, устрашающая решимость.
- Здравствуйте, Георгий Никифорович, - сказал молодой человек
отчетливо. - Я к вам от Софьи Петровны. Она прислала узнать, чи вы получили
письмо с Бухареста от господина Севериновского.
Сердце Колесничука дрогнуло. Он широко улыбнулся и произнес со вздохом
еле сдерживаемой радости и нетерпения заученную фразу:
- Представьте себе, уже два месяца нет писем. Такой неаккуратный
господин!
Глаза молодого человека просияли.
- Слушайте, - быстрым шепотом сказал он и оглянулся на дверь, - имею
пару слов от Черноиваненко. Во-первых - пламенный боевой привет, а
во-вторых - ряд поручений. Срочно необходимы копировальная бумага и ленты
для пишущей машинки размером тринадцать миллиметров. Можете обеспечить?
- Безусловно, мсьё, - привычным тоном господина Пржевенецкого сказал
Колесничук, изгибаясь над прилавком, но сейчас же спохватился и
поправился: - Обеспечу. А сколько надо копирки и лент?
- Копирки листов двести - триста, а ленты катушек пять. Не мешало бы
также тонкой бумаги, чтобы можно было делать четыре-пять копий. Бумаги чем
больше, тем лучше. Наш запас уже на исходе, а расход большой. Понимаете?
- Понимаю, - кивнул головой Колесничук. - Обеспечу.
- Теперь еще такое дело: пару обыкновенных автомобильных аккумуляторов,
но только хорошо заряженных.
- Это уже труднее, - подумав, сказал Колесничук.
- Хоть из-под земли!
- Постараюсь.
- Не "постараюсь", а "так точно"! - прошептал молодой человек и нервно
покрутил на голове свой пыжиковый треух.
Колесничук обидчиво пошевелил крашеными усами, но вместо того чтобы
обидеться, хлопнул ладонью по прилавку и воскликнул:
- Нехай так! Будет. Обеспечу, - и вдруг улыбнулся своей широкой,
запорожской улыбкой.
- Ну, вот это другой разговор! Теперь: все эти предметы вы, прошу вас,
культурненько запакуйте, по возможности, в один большой пакет, а еще лучше -
забейте в ящик. До вас заскочит человек.
- Будет сделано.
- И еще один вопрос, - несколько замявшись, сказал молодой человек. -
Гроши. Давайте выручку, сколько у вас там есть, а то у нас люди уже вторую
неделю сидят на голодном пайке. Приходится за продуктами посылать на базар,
а там, к сожалению, даром не дают. И надо эту операцию провести в два счета,
а то возле кафе Робина меня дожидается еще один наш товарищ.
То и дело посматривая на дверь, Колесничук торопливо достал из ящика
шкатулку и сунул в подставленный карман молодого человека всю наличность.
- Живем! - сказал тот, протягивая Колесничуку руку, во все поры и
складочки которой въелась серая подземная пыль. - Большое спасибо. До
скорого!
Они крепко пожали друг другу руку, и молодой человек хотел было уже
выйти из магазина, но Колесничук сказал:
- Молодой человек, подождите. А расписка?
- Верно!
Молодой человек быстро пересчитал деньги, написал расписку на клочке
бумаги, который дал ему Колесничук, и исчез так же внезапно, как и появился.
Все это произошло с такой быстротой и четкостью, что Колесничук не
сразу пришел в себя от неожиданности. Когда же он очнулся, то вдруг
спохватился, что ничего не успел узнать о Раисе Львовне. Как был, без пальто
и шапки, он выбежал на улицу, чтобы вернуть молодого человека. Но его уже и
след простыл.
В лицо Колесничуку ударил жгучий ледяной ветер, хлынувший откуда-то
сверху, с крыши. Облака пурги в смятении бежали по Дерибасовской улице,
обгоняя друг друга. Бешеный норд-ост со свистом точильного камня резал углы,
врывался в проломы разрушенных домов, в зияющие дыры окон, гнул катальпы и
трепал их черные стручки, длинные, как шнурки ботинок. И среди этого белого
хаоса, окутавшего город, одна за другой скользили мутные тени людей,
которые, еле удерживаясь на ногах, согнувшись, шли против ветра, таща за
собой салазки с домашним скарбом и закутанными детьми. Это были евреи, по
приказу военного командования идущие на Пересыпь, в гетто. Они шли покорно,
одни, без конвоя.
Весь засыпанный снегом, с обледеневшими ресницами и усами, Колесничук
вернулся в свой полутемный магазин. Не вытирая лица, он сел на стул возле
маленькой, вишнево раскаленной железной печки. Он поставил локти на колени,
опустил голову на руки, закрыл веки. Перед его глазами в темноте плавали
огненные отпечатки раскаленной заслонки. Он готов был плакать. Только что он
видел человека "оттуда" - настоящего, хорошего, советского человека. С каким
наслаждением он слушал его свободный, решительный голос! Он читал
бесстрашную мысль, написанную на его оживленном, прекрасном, поистине
человеческом лице. Он пожал крепкую руку с резкими линиями, в которые
въелась пыль катакомб. Ему передали оттуда пламенный боевой приве
...Закладка в соц.сетях
